Личина не в пору
Маски у Нежаны не держали лица.
У всех держали. Склеил личину из бумажной каши, прописал улыбку, залил три слоя лака — будет скалиться хоть на свадьбе, хоть на поминках. Так и заведено в Личинной академии: маска прячет. На то она и маска, говорил наставник Горазд, постукивая костяшкой по кафедре. Прячет и молчит.
А у Нежаны прятать не выходило. Наденет свою работу на болванку — красивую, смирную, с опущенными ресницами, — отвернется за кистью, обернется: личина уже съехала. Не по-настоящему, бумага-то на месте. Но сквозь ровную краску проступало другое лицо. И видно было, кто ты есть. Весь, до донышка.
Это, скажу я вам, в академии, где учат прятаться, примерно как уметь кашлять на исповеди.
Академия сидела на утесе над Личеполем — городом, где карнавал никогда не заканчивался до конца. Внизу всегда кто-то дудел в рожок, кто-то ронял с балкона серпантин, кто-то целовался под чужой личиной и был уверен, что его не узнали. Академия смотрела на все это сверху вниз пятью ярусами цветных окон и думала о высоком. Пахло в ней клеем, скипидаром, мокрой бумагой и почему-то всегда — немного яблоками. Откуда яблоки, никто не знал. Яблок не было.
Нежана жила на четвертом ярусе, в клетушке на двоих с Пелагеей — толстой, доброй, вечно перепачканной охрой. Пелагея лепила личины ангельские: гладкие, сладкие, в таких не стыдно и к ректору. У Нежаны же выходило...
«Выходило честно», — говорила Пелагея, и это было самое доброе слово, которое находилось.
Фамильяр у Нежаны был под стать дару. Кот. Серый, драный, с одним надорванным ухом, по кличке Лоскут. Другим адептам приходили фамильяры приличные: сороки, что носят в клюве кисточки, ласки, лисята. А к Нежане на посвящении вышел из темноты этот — сел, зевнул во всю розовую пасть и посмотрел так, будто это он тут наставник. Лоскут имел привычку садиться на непросохшие личины и оставлять на них отпечаток лапы. «Правит», — объясняла Нежана. Горазд называл это иначе, но при дамах не повторял.
Так бы и училась она — тихо, в хвосте потока, — если бы не Карнавальный зачет.
Главный зачет первого курса. Раз в год, в ночь, когда внизу жгут чучело Старого Года, адепты спускаются в город и дают представление на площади. В своей маске. В той, что сделал сам, своими руками, по своей мерке. Прошел — остался. Не прошел — собирай узелок.
— Маска должна скрыть тебя так, — говорил Горазд, расхаживая между рядами, — чтобы родная мать на площади прошла мимо. Вот закон. Единственный.
Ярина сидела в первом ряду и улыбалась. Ей закон был не страшен. Ее личины хвалили даже с кафедры: ровные, холодные, безупречные — за такой спрячешься, как за крепостной стеной. И на Нежану она смотрела как на болванку: с легким интересом, пока та пустая.
— А если, — спросила Нежана (и зря спросила, язык дернулся раньше головы), — маска, наоборот, покажет? Ну... то, что под ней?
Класс хихикнул. Горазд остановился.
— Тогда это не маска, адептка. Это зеркало. А зеркала, — он сказал это тише, и что-то в его голосе осело, как пыль, — у нас заперты.
Про запертую галерею в академии знали все и не знал никто. Нижний ярус, за кладовыми, дверь в два пальца железа. Галерея личин — тех, что отобрали. Конфискат. Маски, которые показывали лишнее. Говорили, сто лет назад там училась девушка, у которой личины тоже не держали лица, — и доигралась до того, что сняла однажды свою и под ней не оказалось ничего. Пустое место. С тех пор галерею и заложили, а ту девушку никто не поминал по имени, будто у нее и имени не осталось — одна дырка в списках.
Нежана слушала эти байки и грела в ладонях Лоскута. Кот урчал. Яблоками пахло сильнее обычного.
Готовилась она честно. Клеила, красила, драла, клеила снова. И каждая личина к утру съезжала, показывала изнанку — то испуг, то упрямство, то что-то такое тонкое, для чего у Нежаны и слова не находилось. Болванка под краской смотрела на нее и будто спрашивала: ну и зачем врешь?
За три дня до зачета к ней подошел Радим.
Радим тер пигменты в нижней мастерской — целыми днями, молча, в фартуке цвета всех красок разом. Его почти не замечали: кто смотрит на того, кто мелет киноварь? А Нежана смотрела. У него были тихие руки и привычка слушать, наклонив голову, будто у звуков есть лицо и он его разглядывает.
— Ты не ту мерку снимаешь, — сказал он без «здравствуй». Положил на стол баночку с чем-то темным, тертым. — Все снимают с лица. Снаружи. А твоя личина садится не на лицо.
— А на что?
Он пожал плечами — так, что стало ясно: знает, но слово боится спугнуть.
— На то, что под ним. Ты мерку с правды снимай. Тогда и сядет.
И ушел, оставив баночку. Внутри была черная, маслянистая краска, пахнущая — ну надо же — яблоками.
В ту ночь Нежана не спала. Лоскут сидел на подоконнике и смотрел вниз, на огни карнавала, будто считал.
Она сделала личину заново. Не красивую. Не смирную. Лепила так, как лепилось: вот тут упрямая скула, тут бровь, которую не выщипать смирением, тут рот, который спрашивает лишнее на уроках. Прописала черной краской Радима то, что всегда прятала. И — странное дело — личина не съехала. Легла. Впервые за год села ровно, потому что прятать ей было нечего: правда и правда, лицом к лицу.
Карнавальная ночь пахла дымом и жареными орехами.
Адепты спускались в город по одному, растворялись в толпе. Ярина ушла первой — безупречная серебряная личина, под которой не угадать ни черты. Толпа обтекла ее и не узнала. Зачет.
Нежана вышла на площадь последней, когда чучело Старого Года уже занялось и трещало искрами. Надела маску. Встала в круг света.
И площадь — притихла.
Потому что из-под личины смотрела она сама. Вся. Девчонка с четвертого яруса, которая боится собрать узелок, и все равно спрашивает лишнее, и греет драного кота, и смотрит на того, кто мелет киноварь. Личеполь, город вечных масок, увидел лицо — одно настоящее лицо за весь свой карнавальный век — и не знал, что с этим делать.
А потом из толпы вышел Горазд.
Он был без маски — наставникам можно. И, глядя на Нежану, вдруг поднял руку к собственному лицу. Медленно. Будто что-то вспоминал.
— Сто лет, — сказал он негромко, и площадь слышала каждое слово. — Сто лет я думал, что под личиной у меня ничего. Что я ее тогда снял — и опустело. — Он усмехнулся, и усмешка вышла совсем не наставничья. — А оно, оказывается, все это время было. Просто спряталось так глубоко, что я и сам не нашел.
Галерею открыли через неделю. Сам Горазд снял замок.
Первой с полки он взял старую, растрескавшуюся личину — девичью, с упрямой скулой. Ту самую, столетнюю, за которую заложили всю залу. И Нежана, стоявшая рядом, вдруг поняла, на кого смотрит, глядя на мастера Горазда, и почему от него всегда немножко пахло яблоками.
Зачет ей поставили. С оговоркой, что «так — нельзя», и с глазами, которые говорили обратное.
А ночью, уже в клетушке, когда Пелагея сопела в подушку, а Лоскут занимал законную половину одеяла, Нежана крутила в руках баночку черной краски. Пустую почти. И думала: откуда Радим знал? Про мерку с правды. Про яблоки.
И кто научил его — там, внизу, в мастерской, где мелют киноварь и куда сто лет никто не заглядывает дважды.
На дне баночки, под остатками краски, что-то блеснуло. Маленький ключ. От двери в два пальца железа.
Только дверь-то уже открыли.
Значит, был и второй замок.
Загрузка комментариев...