Лента контента

Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве

Личина не в пору

Личина не в пору

Маски у Нежаны не держали лица.

У всех держали. Склеил личину из бумажной каши, прописал улыбку, залил три слоя лака — будет скалиться хоть на свадьбе, хоть на поминках. Так и заведено в Личинной академии: маска прячет. На то она и маска, говорил наставник Горазд, постукивая костяшкой по кафедре. Прячет и молчит.

А у Нежаны прятать не выходило. Наденет свою работу на болванку — красивую, смирную, с опущенными ресницами, — отвернется за кистью, обернется: личина уже съехала. Не по-настоящему, бумага-то на месте. Но сквозь ровную краску проступало другое лицо. И видно было, кто ты есть. Весь, до донышка.

Это, скажу я вам, в академии, где учат прятаться, примерно как уметь кашлять на исповеди.

Академия сидела на утесе над Личеполем — городом, где карнавал никогда не заканчивался до конца. Внизу всегда кто-то дудел в рожок, кто-то ронял с балкона серпантин, кто-то целовался под чужой личиной и был уверен, что его не узнали. Академия смотрела на все это сверху вниз пятью ярусами цветных окон и думала о высоком. Пахло в ней клеем, скипидаром, мокрой бумагой и почему-то всегда — немного яблоками. Откуда яблоки, никто не знал. Яблок не было.

Нежана жила на четвертом ярусе, в клетушке на двоих с Пелагеей — толстой, доброй, вечно перепачканной охрой. Пелагея лепила личины ангельские: гладкие, сладкие, в таких не стыдно и к ректору. У Нежаны же выходило...

«Выходило честно», — говорила Пелагея, и это было самое доброе слово, которое находилось.

Фамильяр у Нежаны был под стать дару. Кот. Серый, драный, с одним надорванным ухом, по кличке Лоскут. Другим адептам приходили фамильяры приличные: сороки, что носят в клюве кисточки, ласки, лисята. А к Нежане на посвящении вышел из темноты этот — сел, зевнул во всю розовую пасть и посмотрел так, будто это он тут наставник. Лоскут имел привычку садиться на непросохшие личины и оставлять на них отпечаток лапы. «Правит», — объясняла Нежана. Горазд называл это иначе, но при дамах не повторял.

Так бы и училась она — тихо, в хвосте потока, — если бы не Карнавальный зачет.

Главный зачет первого курса. Раз в год, в ночь, когда внизу жгут чучело Старого Года, адепты спускаются в город и дают представление на площади. В своей маске. В той, что сделал сам, своими руками, по своей мерке. Прошел — остался. Не прошел — собирай узелок.

— Маска должна скрыть тебя так, — говорил Горазд, расхаживая между рядами, — чтобы родная мать на площади прошла мимо. Вот закон. Единственный.

Ярина сидела в первом ряду и улыбалась. Ей закон был не страшен. Ее личины хвалили даже с кафедры: ровные, холодные, безупречные — за такой спрячешься, как за крепостной стеной. И на Нежану она смотрела как на болванку: с легким интересом, пока та пустая.

— А если, — спросила Нежана (и зря спросила, язык дернулся раньше головы), — маска, наоборот, покажет? Ну... то, что под ней?

Класс хихикнул. Горазд остановился.

— Тогда это не маска, адептка. Это зеркало. А зеркала, — он сказал это тише, и что-то в его голосе осело, как пыль, — у нас заперты.

Про запертую галерею в академии знали все и не знал никто. Нижний ярус, за кладовыми, дверь в два пальца железа. Галерея личин — тех, что отобрали. Конфискат. Маски, которые показывали лишнее. Говорили, сто лет назад там училась девушка, у которой личины тоже не держали лица, — и доигралась до того, что сняла однажды свою и под ней не оказалось ничего. Пустое место. С тех пор галерею и заложили, а ту девушку никто не поминал по имени, будто у нее и имени не осталось — одна дырка в списках.

Нежана слушала эти байки и грела в ладонях Лоскута. Кот урчал. Яблоками пахло сильнее обычного.

Готовилась она честно. Клеила, красила, драла, клеила снова. И каждая личина к утру съезжала, показывала изнанку — то испуг, то упрямство, то что-то такое тонкое, для чего у Нежаны и слова не находилось. Болванка под краской смотрела на нее и будто спрашивала: ну и зачем врешь?

За три дня до зачета к ней подошел Радим.

Радим тер пигменты в нижней мастерской — целыми днями, молча, в фартуке цвета всех красок разом. Его почти не замечали: кто смотрит на того, кто мелет киноварь? А Нежана смотрела. У него были тихие руки и привычка слушать, наклонив голову, будто у звуков есть лицо и он его разглядывает.

— Ты не ту мерку снимаешь, — сказал он без «здравствуй». Положил на стол баночку с чем-то темным, тертым. — Все снимают с лица. Снаружи. А твоя личина садится не на лицо.

— А на что?

Он пожал плечами — так, что стало ясно: знает, но слово боится спугнуть.

— На то, что под ним. Ты мерку с правды снимай. Тогда и сядет.

И ушел, оставив баночку. Внутри была черная, маслянистая краска, пахнущая — ну надо же — яблоками.

В ту ночь Нежана не спала. Лоскут сидел на подоконнике и смотрел вниз, на огни карнавала, будто считал.

Она сделала личину заново. Не красивую. Не смирную. Лепила так, как лепилось: вот тут упрямая скула, тут бровь, которую не выщипать смирением, тут рот, который спрашивает лишнее на уроках. Прописала черной краской Радима то, что всегда прятала. И — странное дело — личина не съехала. Легла. Впервые за год села ровно, потому что прятать ей было нечего: правда и правда, лицом к лицу.

Карнавальная ночь пахла дымом и жареными орехами.

Адепты спускались в город по одному, растворялись в толпе. Ярина ушла первой — безупречная серебряная личина, под которой не угадать ни черты. Толпа обтекла ее и не узнала. Зачет.

Нежана вышла на площадь последней, когда чучело Старого Года уже занялось и трещало искрами. Надела маску. Встала в круг света.

И площадь — притихла.

Потому что из-под личины смотрела она сама. Вся. Девчонка с четвертого яруса, которая боится собрать узелок, и все равно спрашивает лишнее, и греет драного кота, и смотрит на того, кто мелет киноварь. Личеполь, город вечных масок, увидел лицо — одно настоящее лицо за весь свой карнавальный век — и не знал, что с этим делать.

А потом из толпы вышел Горазд.

Он был без маски — наставникам можно. И, глядя на Нежану, вдруг поднял руку к собственному лицу. Медленно. Будто что-то вспоминал.

— Сто лет, — сказал он негромко, и площадь слышала каждое слово. — Сто лет я думал, что под личиной у меня ничего. Что я ее тогда снял — и опустело. — Он усмехнулся, и усмешка вышла совсем не наставничья. — А оно, оказывается, все это время было. Просто спряталось так глубоко, что я и сам не нашел.

Галерею открыли через неделю. Сам Горазд снял замок.

Первой с полки он взял старую, растрескавшуюся личину — девичью, с упрямой скулой. Ту самую, столетнюю, за которую заложили всю залу. И Нежана, стоявшая рядом, вдруг поняла, на кого смотрит, глядя на мастера Горазда, и почему от него всегда немножко пахло яблоками.

Зачет ей поставили. С оговоркой, что «так — нельзя», и с глазами, которые говорили обратное.

А ночью, уже в клетушке, когда Пелагея сопела в подушку, а Лоскут занимал законную половину одеяла, Нежана крутила в руках баночку черной краски. Пустую почти. И думала: откуда Радим знал? Про мерку с правды. Про яблоки.

И кто научил его — там, внизу, в мастерской, где мелют киноварь и куда сто лет никто не заглядывает дважды.

На дне баночки, под остатками краски, что-то блеснуло. Маленький ключ. От двери в два пальца железа.

Только дверь-то уже открыли.

Значит, был и второй замок.

Культивация 16 нояб. 13:46

Якорь ветра

Якорь ветра

Змей Ляо не летел.

Сколько он ни бежал вдоль края террасы, сколько ни гнал теплый выдох в бамбуковую раму, обтянутую рисовой бумагой, — змей подскакивал на локоть, на два, ловил на миг горный сквозняк и кланялся земле. Падал в пыль. Будто там ему и место.

А вокруг — небо в столбах.

В Секте Высокого Змея, что лепилась к уступам горы Девяти Ветров, культивацию мерили высотой. Так повелось от основателя: чем выше поднимешь бумажное крыло на одном своем дыхании, тем выше поднялся твой дух. Закалка тела — это когда ты просто бегаешь по террасам до рвоты и учишься не падать с ветром. Конденсация ци — когда выдох становится теплым и держит раму. А дальше — Первая нить: твоя ци вытягивается из ладони живой струной, тонкой, поющей, и змей идет на ней к облакам, как рыба идет на крючке — только вверх, только вверх.

У Мэй Лун ее алый карп висел под самым облачным ярусом. Нить уходила ввысь так далеко, что терялась из глаз, и казалось — девчонка держит на пальце не бумагу, а само небо.

У Ляо на пальце была пыль.

— Опять, — сказал кто-то за спиной. Не зло. Хуже. С жалостью.

Три года. Три года он оставался в Закалке тела, пока его сверстники брали Конденсацию, а после и Первую нить. Смотр у облачного яруса — главный праздник секты, раз в год, на равноденствие — подходил снова. Кто не поднимет змея до нижней кромки облаков, того отправляют вниз, на рынок духовных трав, носить корзины. Навсегда. И гора забывает твое имя быстрее, чем тает иней на бумаге.

Ляо подобрал змея. Рама треснула по косой.

— Склеишь — покажи, как клеил, — проскрипел голос.

Старый Гэ сидел на корточках у края, где терраса обрывалась в белое ничто Провала. Смотритель змеев. Тот, кто чинил чужие рамы, мотал нить, подметал пыль — и, по слухам, в молодости тоже не поднял ни одного крыла. Над ним посмеивались вполголоса. Над Ляо — в голос. Два сапога.

— Наставник Гэ, — Ляо сел рядом, не глядя вниз: высоты он не любил. — У меня ци не идет вверх. Она... — он поискал слово. — Она тонет. Как будто у нее в брюхе камень.

Старик пожевал губами. Достал из рукава клубок суровой нити — не шелк, которым вязали нити высоких змеев, а грубую пеньку, темную, тяжелую.

— Камень, говоришь. — Он хмыкнул. — А ты привяжи вот эту. И не бегай. Стой на месте. Выдохни в землю, а не в небо.

— В землю? Змей от земли не летает.

— А я разве сказал — лети?

Ляо хотел возразить. Но спорить со стариком было все равно что спорить с туманом: тот просто обтекал тебя и оставался где был. Мальчик привязал пеньковую нить, уперся пятками в камень и — впервые за три года не стал тянуться выдохом вверх. Отпустил. Пустил теплое дыхание вниз, в плиты, в корни горы.

Что-то дернулось под ребрами. Как рыба на крючке — но крючок был не в небе. В земле.

Змей не взлетел. Он встал. Низко, на высоте колена, замер в неподвижном воздухе, будто кто-то держал его снизу ладонью. Нить между ним и Ляо натянулась — и загудела. Тихо, на одной ноте.

Ляо уставился на это. Старый Гэ — тоже, и в мутных его глазах мелькнуло что-то быстрое, молодое.

— Ха, — сказал он только. И больше ничего в тот день.

Ночью пришел северный шквал.

Он пришел не так, как ждали. Смотр назначили на утро, при ровном ветре, — а буря опередила его на полдня, свалилась с хребта черной стеной, и к рассвету гору трясло. Старшие бегали, кричали снимать змеев. Поздно. Половина учеников уже вывела крылья на большую террасу — показаться перед отбором, занять место повыше, — и теперь их змеи не поднимались, а бесновались. Ветер хватал бумажные крылья и тащил. А нить-то живая. Нить — это их собственная ци, продолжение их самих, и оборвать ее значило оборвать что-то в себе.

Мэй Лун стояла у самого края.

Ее алый карп раздулся парусом и рвался в пропасть, в Провал, в белую кипящую муть. А она не отпускала. Гордость? Страх за свою ступень? Ляо не знал. Он видел только, как ее пятки съезжают по мокрому камню к обрыву — вершок, еще вершок — и как ее тащит собственное небо, которым она так гордилась.

Старший наставник не успевал. Никто не успевал.

У Ляо был выбор. Короткий, как вдох. Вон его змей — чиненый, с пеньковой нитью, лежит у стены. Если выпустить сейчас, на этом шквале, может, впервые его тяжелая ци поймает поток и крыло взойдет — высоко, выше всех, назло трем годам пыли. Его единственный шанс пройти смотр. Другого утра не будет.

Или.

Ляо бросил змея.

Он кинулся к Мэй Лун, обхватил ее поперек, уперся пятками — и сделал то, чему научился за один вчерашний вечер. Выдохнул не в небо. В землю. Погнал ци вниз, в плиты, в корни горы, сквозь подошвы — и в груди опять дернулся крючок, но теперь он держал не бумагу. Держал их двоих.

Ци не поднимала. Она врастала. Из его ступней в камень ушло что-то невидимое и цепкое, как корень старого кедра, и Ляо вдруг стал тяжелее горы. Карп рвался в небо со всей дури бури — а они стояли. Не двигались. Будто кто-то снизу держал их обоих ладонью.

— Руку! — заорал он чужим, сорванным голосом. — Нить на запястье — руку давай!

Мэй Лун наконец разжала пальцы. Алый карп ушел в муть и пропал. Девчонка осела на камень, хватая ртом мокрый воздух, и смотрела на Ляо так, будто впервые его увидела.

А нить между его ступнями и сердцем горы — пела. Громко теперь. На одной низкой ноте, ровной, как основа, на которую натягивают весь остальной звук.

Первая нить. Только не в небо. В землю.

...Буря ушла к полудню. Террасы были усыпаны рваной бумагой и обломками рам — чужими небесами, которые ветер смял и выбросил. Семеро учеников едва не ушли в Провал за своими змеями; двоих стащило, их ловили нитями уже над бездной.

А Ляо стоял где стоял. Там, где врос.

Старший наставник подошел медленно. Долго молчал.

— Ты не поднял змея, — сказал он наконец. — По уставу — вниз, на рынок.

— По уставу, — тихо повторил из-за его спины старый Гэ.

И снял с плеча свой халат смотрителя — серый, в заплатах. Под ним на груди был выжжен старый знак: не крыло, не облако. Корень. Девять витков корня, уходящих вглубь.

— Основатель поднялся выше всех не потому, что был легок, — сказал Гэ, и голос у него больше не скрипел. — А потому, что внизу стоял тот, кто держал его нить. Корневая ветвь. Мы, кого вы зовете сторожами пыли. Без нас ваши небеса сдувает первым же шквалом — что вы и видели нынче. — Он глянул на разоренную террасу. — Сто лет гора считала нас поломкой. А поломка держала гору.

Ляо смотрел на свои ступни. Пеньковая нить все еще тянулась от него в камень и чуть заметно подрагивала.

— Ступень твоя взята, — сказал Гэ. — Первая нить. Корневая. — Он усмехнулся в седую бороду. — Только не радуйся. Над облаками — девять ярусов неба, это всякий знает. А под ногами, мальчик, — девять грунтов земли. И мы с тобой пока на самом верхнем. Самом мелком.

Он протянул руку — тяжелую, крестьянскую, в мозолях от нити.

— Пойдем. Научу тебя тонуть глубже.

Ляо встал. Высоты он по-прежнему не любил.

Но вниз теперь — вниз он был готов идти очень, очень далеко.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Статья 16 нояб. 12:08

Суд над вымыслом: пять лет лагерей за выдуманный День открытых убийств

Суд над вымыслом: пять лет лагерей за выдуманный День открытых убийств

Радио в рассказе говорит ровным, чуть торжественным голосом. По многочисленным просьбам трудящихся десятое августа объявляется Днём открытых убийств. Каждый гражданин старше шестнадцати вправе убить любого другого гражданина. Без последствий. Приятного дня, товарищи.

Шутка? Вроде бы да. А автору за неё дали пять лет лагерей.

Юлий Маркович Даниэль родился в Москве 15 ноября 1925 года, так что сегодня, если считать по-честному, ему сто один. Сын писателя, мальчишка из интеллигентной семьи; в восемнадцать — уже армия и фронт, а в сорок четвёртом — тяжёлое ранение, после которого с военной карьерой пришлось проститься. Дальше всё вполне мирно. Педагогический институт, потом школа: русский язык и литературу он преподавал сначала в сельской школе Калужской области, затем в Москве. Переводил стихи поэтов из братских республик. Работа почтенная, скучноватая и, в общем, сытная.

Но у скромного переводчика была вторая жизнь. Под псевдонимом Николай Аржак его рассказы и повести уезжали за границу и возвращались оттуда книгами: «Говорит Москва», «Руки», «Искупление», «Человек из МИНАПа». Выходили по-русски, в начале шестидесятых, а в Москве о них знали разве что по слухам. Днём — чужие рифмы, подстрочники с армянского и украинского. Вечером — Армении никакой, зато есть День открытых убийств. Двойной агент собственной литературы.

«Говорит Москва» страшна не кровью. Крови там, если честно, не так уж много. Страшна будничность. Никто не бунтует, не пишет жалоб, не выходит на площадь; люди прикидывают. К кому зайти, чьё окно лучше закрыть, с кем давно пора свести счёты (а раз можно — почему бы и нет?). Запрет, оказывается, был тонкой плёнкой, и стоило его убрать, как под ней обнаружилось... ну, вы поняли. Даниэль не выдумывал чудовищ. Он взял самых обычных людей и просто снял с них ограничение, а дальше они справились сами.

«Руки» — вещь другой масти, суше и жёстче. Рассказ о палаче, о насилии, которое государство поручает конкретному человеку: приказ отдаёт одна голова, а исполняют руки, и руки, как выясняется, ничего не забывают. Автор не обличает героя и не оправдывает; он смотрит. Долго, не моргая. От такого взгляда читателю неуютнее, чем от любой проповеди.

Псевдонимы продержались недолго. КГБ вычислил обоих — Даниэля и его друга Андрея Синявского, который печатался на Западе как Абрам Терц. Арестовали их в сентябре 1965-го, в феврале 1966-го состоялся суд. Статья семидесятая: антисоветская агитация и пропаганда. Синявскому — семь лет, Даниэлю — пять, строгий режим. Приговор, если вдуматься, был написан раньше суда: ещё в январе «Известия» назвали обоих перевёртышами, а Шолохов с трибуны партийного съезда сокрушался уже о мягкости наказания (в двадцатые, мол, судили бы иначе, по революционному правосознанию). Приятно, когда классик так переживает за чужой срок.

Но самое любопытное происходило в зале. Обвинение держалось на простой подмене: слова героя приравняли к словам автора. Персонаж в рассказе говорит гадости о власти — значит, говорит писатель. Это уровень седьмого класса (там объясняют, чем автор отличается от героя), однако суд сделал вид, что не расслышал. А подсудимые не каялись. Совсем. Даниэль не признал вины и стоял на этом до конца; для политического процесса, где от тебя ждут покаянного письма и слезы в нужном месте, это было почти хулиганством.

Пять лет.

Дальше пошла цепная реакция. Ещё до суда, пятого декабря 1965 года, на Пушкинской площади собралась горстка людей с лозунгами о гласности суда и об уважении к Конституции; это принято считать началом открытого диссидентского движения. Писатели и учёные подписывали письма в защиту. Александр Гинзбург собрал материалы дела в «Белую книгу» — и сел сам. Жена Даниэля, Лариса Богораз, в августе 1968-го вышла на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию и получила ссылку. Всё из-за рассказа, где радио объявляет выходной от закона.

Лагерь — Мордовия, Дубравлаг. Он писал жене письма; позже из них сложится книга с названием честным до неловкости: «Я всё сбиваюсь на литературу...». Стихи, наблюдения, быт, тоска — и сквозь них упрямая шутка. В 1970-м Даниэль вышел. Возвращение в Москву далось не сразу, какое-то время он жил в Калуге; потом вернулся к переводам, но подписывался уже «Ю. Петров». Привычка к псевдониму, как видно, привилась надёжно.

Он ушёл из жизни в декабре 1988-го. Успел застать гласность — ту самую, за которую двадцать с лишним лет назад выходили на площадь с самодельными лозунгами. Теперь слово печатали в газетах: без кавычек и без страха. Ирония тяжеловесная, зато настоящая.

Что осталось? Прецедент: впервые после Сталина писателей посадили за прозу, и впервые они отказались притворяться виноватыми. Остались тексты, гротеск, где абсурд подан тоном канцелярской сводки; если искать родню, она тянется от Замятина и Платонова куда-то в сторону Войновича и Сорокина. Остался сын, Александр Даниэль, историк, который всю жизнь занимался памятью о тех, кого судили за слова.

Есть и мысль, от которой не отделаться. Писателя судили за то, что его герои говорят чужими голосами. А в зале единственным, кто говорил своим, оказался он сам.

Статья 16 нояб. 11:38

Эксклюзив: как заработать 10% с чужих IT-контрактов, ничего не делая (почти)

Эксклюзив: как заработать 10% с чужих IT-контрактов, ничего не делая (почти)

Чичиков ездил по губернии и скупал мёртвые души. Предприятие хлопотное: кланяться помещикам, торговаться с Коробочкой, возить бумаги по палатам, делать значительное лицо перед чиновниками. И всё ради того, чтобы заложить людей, которых нет на свете. Я предлагаю обратное. Приводить души живые: с бюджетом, с задачей и с лёгкой паникой в глазах. И получать за это десять процентов.

Стоп. Не закрывайте вкладку: это не то, что вы подумали.

Схема, о которой пойдёт речь, стара как само посредничество. В XIX веке литературные агенты и «своднники» от книжного дела жили на проценты за то, что знакомили издателя с автором, а автора с деньгами. Бальзак описывал таких людей с едкой нежностью, Диккенс выводил их в романах, и никто из них, заметьте, не считал своё занятие постыдным. Посредничество вообще честное ремесло: вы знаете человека, которому что-то нужно, и знаете тех, кто умеет это сделать. Вы просто произносите вслух: «Господа, вам стоит познакомиться». Раньше за такую фразу полагался обед. Теперь полагается процент.

Перейдём к арифметике, она у меня простая, как у гимназиста. Вы рекомендуете компанию, которой нужны IT-услуги: сайт, автоматизация, приложение, решение на основе искусственного интеллекта. Компания заключает контракт, и вам платят 10% от его суммы. Контракт на 200 000 ₽ означает 20 000 ₽ вам. Контракты бывают от 100 000 ₽ и до семи миллионов с лишним, причём чем крупнее компания, тем внушительнее выплата. С семи миллионов десять процентов превращаются в 700 000 ₽. Пропишу словами, чтобы вы не решили, что я ошибся нулём: семьсот тысяч рублей. За рекомендацию.

Кто я такой, чтобы это утверждать? Никто. Но калькулятор у меня есть.

Как это устроено на практике, спрошу и сам же отвечу. Сначала вы отвечаете на несколько вопросов, чтобы рассчитать своё вознаграждение. Потом заполняете заявку: кого именно вы рекомендуете. И потом, внимание, получаете деньги после закрытия сделки. Никаких тайных обрядов, никакого хождения по палатам. Работа заказчика с исполнителем остаётся делом заказчика и исполнителя, ваше дело было сказать нужные слова в нужный момент. Я называю это пассивным доходом с поправкой на честность: полностью пассивным он не бывает, ведь рекомендацию кто-то должен сделать. Но согласитесь, это самый приятный вид активности из всех, мне известных.

Для кого всё это? Для тех, у кого есть записная книжка и память. Вы когда-нибудь слышали на дне рождения у приятеля жалобу, что «сайт разваливается», что «менеджеры тонут в таблицах», что «надо бы бота, да не знаем, с какого конца»? Вот это и есть месторождение. Вы слышали, а раньше просто кивали и накладывали салат. Теперь можно выслушать, кивнуть и открыть реферальную программу: https://маркетпульт.рф/refer. Там всё изложено без тумана, и пары минут хватит, чтобы понять, ваш ли это случай.

А теперь о тех, кто не открыл. Литература хранит их галерею с редким тщанием. Обломов лежал на диване и обдумывал, как бы встать, пока выгодное дело утекало к практичному Штольцу. Печорин скучал так вдохновенно, что скука стала его главным капиталом и, замечу, единственным. А Раневская с её вишнёвым садом! Ей ведь не раз и не два подсказывали: разбейте участки, сдайте дачникам, сделайте хоть что-нибудь. Она отвечала, что дачи и дачники — это так пошло. И сад ушёл с молотка под топор. Скепсис красив, но по счетам платит редко.

Не будьте Обломовым.

Теперь о том, ради чего заказчику вообще приводят к людям. Это команда с опытом больше двадцати лет, которая берёт задачу целиком: от первой мысли «а нельзя ли как-нибудь проще» до запуска. Сайты и веб-сервисы, CRM и ERP, админки, Telegram-боты и Mini Apps, AI-ассистенты и чат-боты на базе больших языковых моделей, мобильные приложения для iOS и Android, интеграции с 1С, AmoCRM и маркетплейсами, парсеры, автоматизация, платежи, подписки, проверка клиентов. Если у вашего знакомого есть задача, у этой команды, скорее всего, есть для неё решение. Подробности лежат здесь: https://маркетпульт.рф/services. Отправьте туда знакомого, если у него болит, или загляните сами, если болит у вас.

Я слышу возражение: «Но я же писатель, у меня возвышенное». Прекрасно. Достоевский тоже был писателем и всю жизнь бегал от кредиторов, закладывал вещи и писал романы наперегонки со сроками аванса. Не думаю, что ему повредил бы десятипроцентный бонус за пару удачных знакомств. Лучшие рукописи редко писались на сытый желудок, но и голодный не обязан быть правилом. Деньги не отнимают у слова таинственность. Они просто дают ему время, а время единственное, что писателю по-настоящему нужно.

Чичиков так и не понял главного: мёртвые души не растут в цене, а живые растут. Где-то среди ваших знакомых уже сидит человек, у которого дребезжит сайт, буксует учёт и не доходят руки до бота. Вы про него знаете. Вспомните сегодня, кто это. Откройте ссылку, заполните заявку, и пусть в вашей истории будет не немая сцена, а нормальная, хорошая, оплаченная развязка.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

Корректор, или Как я на свояковом юбилее ровно сидеть учился

Корректор, или Как я на свояковом юбилее ровно сидеть учился

Осанка у меня, братцы мои, всю жизнь была никакая. То есть спина-то имелась — не без спины человек. А вот осанка висела на мне, как пальто на одном гвозде: плечи вперед, голова в плечи, и весь я будто жду, что сверху хлопнут.

Жена так и звала. Запятой.

Тридцать лет я отсидел в бухгалтерии, над ведомостями, а над ведомостями, сами понимаете, прямых людей не бывает — там всякий к сорока годам в крючок завязан, в вопросительный знак.

И жил бы я этой запятой до конца дней, и горя бы не знал. Да подвернулся юбилей.

Свояку моему, Аркадию Львовичу, стукало шестьдесят. Гуляли в кафе «Старый дворик», с размахом: длинный стол, салаты горками, музыкант с кнопочной гармонью в углу — одним словом, собрание всей родни, какую я, признаться, года четыре в лицо не видал. А свояченица, Зоя Марковна, женщина наблюдательная и до чужих спин особенно злая, еще с порога мне: «Степаныч, ты чего это весь согнулся? Тебя будто жизнь придавила».

И так мне обидно сделалось.

Пришел домой, сел — согнутый, конечно, — и думаю: все. Хватит. Буду человеком видным.

Зять Костя, он у нас по технике мастер, тут же в телефоне поковырялся и объявляет: есть, говорит, папаша, такая штука — корректор осанки. Тыща триста девяносто. Нацепил под рубаху, сгорбился — он тебя дерг! — импульсом. Легонько. И ты, значит, рефлекторно спину-то и выпрямил.

Я заказал. Привезли на пункт в среду. Коробочка с ладонь, ремешки крест-накрест, и к телефону она привязана — через приложение. Костя все настроил, кнопку показал: вот, говорит, тут «проверка вибрации», это чтоб убедиться, что работает. Нажмешь — дернет.

Нацепил я эту сбрую под пиджак. И, братцы, — другой человек. Стою — струна. Чуть осунусь — она меня под лопатку тихонько: тык. Я и выпрямился. Умная, подлая, вещь.

В «Старый дворик» я вошел королем.

Сел по правую руку от юбиляра. Спина — доска. Зоя Марковна глянула — и смолчала, что для нее подвиг.

Ну, пошли тосты.

И тут началось.

Первый тост встаю — ровный. Сел. Потянулся к оливью — а она мне: тык! Я и дернулся вверх, будто меня шилом. Ложку выронил. Соседи поглядели — ничего, человек за салатом полез, с кем не бывает.

Второй тост. Наклонился к хрену — тык! Выпрямился. Третий — за селедочкой — тык! И что обидно: чем сильнее я к столу тянусь, тем чаще эта сбруя меня к потолку вздергивает. Сижу, как солдат на часах. Есть толком не могу — только нагнусь, меня выравнивает.

А родня-то, братцы, смотрит на меня по-новому.

Шурин Геннадий через стол: «Вон, Степаныч-то наш как держится! Молодцом! Это, брат, выправка». Тетя Валя свое: «Военная косточка». Я молчу. Молчу и прямею.

И тут сам Аркадий Львович, юбиляр, через весь стол мне кланяется: «Степаныч, открой секрет. Плаванье? Гимнастика? Я вон согнулся весь, а ты в наши годы — как на параде».

Вот оно. Вот она, минута, за которую я тыщу триста девяносто и отдал.

Я приосанился (само собой вышло — тык!) и говорю скромно, куда-то в сторону скатерти: «Дисциплина, Аркадий Львович. Над собой каждый божий день работа».

Зал загудел. Хлопали. Зоя Марковна смотрела на меня, будто впервые в жизни встретила. Поднялись пить за меня — за единственного, кто в этой родне спину держать не разучился.

А я сидел прямой, счастливый, и одного не понимал: отчего эта машинка нынче так разошлась. То раз в пять минут дергала — а тут чуть не через слово, и все как по команде, аккурат на каждый тост.

Понял я потом. Дома.

Внук мой, Ростик, шести лет, пока взрослые пили да речи говорили, сидел под столом с Костиным телефоном — мультики ему поставили, чтоб не ныл. А на телефоне-то приложение. А в приложении — кнопочка. «Проверка вибрации». Яркая, красивая. И он, пострел, ее весь вечер и жал. Нажмет — дед подскочит. Ему смешно. Еще нажмет — дед опять. Он там, под скатертью, от хохота давился, а я наверху в военную косточку выходил.

Так и не признался я никому.

Хожу теперь прямой. Корректор ношу не снимая — батарейку только меняю. Потому что, братцы, слава — она вещь тонкая: раз тебя родня в прямые записала, назад в запятую уже нельзя. Держи спину, Степаныч. Честно нажитой машинкой.

Камушки, или Как я целую зиму счастье по одному приклеивала

Камушки, или Как я целую зиму счастье по одному приклеивала

Творческой натурой я слыла всегда. Не вслух — вслух объявлять себя натурой неприлично, подумают, что воображаешь. А тихо, про себя, как держат в комоде отрез на платье, которое так и не сошьешь.

И вот через эту самую натуру я прошлой зимой на весь подъезд и прогремела. На одной картине за тысячу двести девяносто рублей.

Увидела я ее ночью. Днем бы, может, и устояла — днем человек рассудителен, днем он помнит про пенсию и про то, что крупа кончается. А ночью? Ночью женщина беззащитна. Лежу, листаю. Муж спит, отвернувшись к стене спиной, выражающей полное довольство жизнью. И тут она — «Лунная дорожка». Алмазная мозаика. Сорок на пятьдесят. На картинке женская рука с изящным пинцетом кладет блестящий камушек, а море на холсте так и переливается, будто внутри него зажгли лампочку.

Я нажала. Кнопка маленькая. А что из нее вышло потом — не на один подъезд.

Привезли через два дня. Коробка легонькая, а внутри — целое состояние: холст липкий, под пленкой, весь в мелких квадратиках с циферками; пакетики со стразами, по номерам; пинцет; и штучка с розовым воском, чтоб камушки подхватывать. Инструкция уверяла, что это «медитация и антистресс». Антистресс. Запомните это слово. Мы к нему еще вернемся.

Первый вечер был блажен.

Я села под лампу, расстелила, подхватила восочком первый камушек — номер двадцать три, «ультрамарин» — и приложила к квадратику. Он лег. Сел ровно, тихо, с достоинством, как интеллигентный жилец в новую квартиру. И во мне что-то такое мягко повернулось — не сердце, нет, сердце про такое не знает, а где-то повыше, под самым горлом. Будто мне снова сорок. Или даже меньше. Или вообще никогда не было никаких лет, а только вот этот синий камушек и лунная дорожка.

Муж глянул от телевизора.

— Чего это ты?

— Творю, — говорю.

Он подумал. Сказал: «А-а». И вернулся к своему футболу, где двадцать два человека тоже чего-то творили, только без всякого пинцета.

К концу недели мной была занята вся большая комната. Стразы разъехались по столу созвездиями; номера путались; «лазурь» подозрительно напоминала «небесную», а «серебро луны» в тусклом свете было не отличить от «перламутра будней» — я их про себя так назвала, камушки ведь требуют имен, иначе это просто песок.

И тут в дело вмешался Мурзик.

Кот у нас без фантазии, диванный, но тут в нем проснулся художник. Прыгнул на стол — и пакетик с номером семнадцать, «морская волна», главный мой цвет, самая середина дорожки, брызнул под сервант блестящим веером. Я на коленках. С фонариком. Два часа. Собрала сто сорок одну штуку. По инструкции их полагалось сто шестьдесят.

Девятнадцати не хватило.

Девятнадцати камушков, каждый с маковое зернышко, и без них в моем море зияла бы прореха, как выбитый зуб в приличной улыбке.

Я написала продавцу. Вежливо, но твердо — как пишут в инстанции люди, знающие свои права. «Недовложение, — написала, — девятнадцать единиц цвета „морская волна“». Мне ответила барышня по имени, кажется, не барышня, а машина, но с ласковым женским лицом на кружочке: «Нам очень жаль! Дошлем!»

И дослали. Через полторы недели. Весь пакетик, сто шестьдесят штук. Только цвет оказался не «морская волна», а «изумруд тропиков». Другой завод, другая партия, другая, видно, вообще жизнь.

К марту я картину домучила.

Всю, до последнего квадратика. И остался у меня один-единственный пустой квадрат — номер семнадцать, в самом сердце лунной дорожки. Потому что настоящих, тех первых, «морской волны», оставалось у меня восемнадцать, а дырок — девятнадцать. На один камушек меньше, чем нужно для полного счастья. Всегда, замечу, на один.

Класть туда «изумруд тропиков» я не стала. Это было бы вульгарно. Это было бы — как подать к парадному ужину чужую, с соседского стола, котлету.

Я отковыряла от старой броши, еще маминой, крохотный синий камушек. Приклеила. Он чуть темнее. Самую чуточку. Никто в мире не заметит.

Повесила над диваном. Позвала мужа.

— Красиво, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Молодец.

И я поняла, что он даже не повернул головы. И что весь подъезд, которому я три месяца рассказывала про антистресс и ультрамарин, тоже не повернет. И что счастье мое было вовсе не в картине.

Оно было в тех тихих вечерах под лампой, когда камушек за камушком, не торопясь, по одному.

Поэтому в ту же ночь — опять ночью, днем бы одумалась — я заказала «Девятый вал». Семьдесят на девяносто. Три тысячи четыреста. «Повышенной сложности».

Мурзик, по-моему, уже предвкушает.

Не окликай меня по имени

Не окликай меня по имени

Творческое продолжение поэзии

Это художественная фантазия на тему стихотворения «Мне нравится, что вы больны не мной» поэта Марина Цветаева. Как бы мог звучать стих, если бы поэт продолжил свою мысль?

Оригинальный отрывок

Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.

— Марина Цветаева, «Мне нравится, что вы больны не мной»

Не окликай меня по имени —
я отзовусь на пустоту!
Меж нами — рвы, меж нами — зимы,
меж нами — верста на версту.

Не протяни руки — обуглится
в моей, как спичка на ветру!
Я вся — пожар, я вся — околица,
я вся — к утру, я вся — к одру.

Ты звал? — Не ты. То ветер в горнице
гремел посудой за стеной.
Ты шел? — Не ты. То в сердце горница
расхлопотáлась предо мной.

А я — чтó я? Я — горсть рябиновая,
рассыпанная на снегу.
Меня бери — да я не выдумана,
меня лови — да не могу

ни догореть, ни переждать тебя,
ни разлюбить, ни долюбить.
Такая — вся! Такая — надвое!
Такую — как тебе забыть?

Не окликай. Я — эхо встречное,
я — за плечом твоим, в упор.
Я — то, что было бесконечное,
и стало — выжженный простор.

А хочешь — крикни! Раз — и дочиста!
И я рванусь — поверх, насквозь,
сквозь все версты, сквозь одиночество,
сквозь это проклятое «врозь»!

И буду — здесь. У самой пропасти.
У самой кромки. На краю.
Не окликай меня по имени.
Я и без имени — твою.

Правда или ложь? 16 нояб. 14:08

Шале в саду у Диккенса

Шале в саду у Диккенса

Чарльз Диккенс писал свои романы в деревянном швейцарском шале, которое установил в саду своего загородного дома Гэдс-Хилл.

Правда это или ложь?

Суд над быком, или Что было после карт

Суд над быком, или Что было после карт

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Скотный двор» автора Джордж Оруэлл. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Оригинальный отрывок

Двенадцать голосов кричали в ярости, и все они были похожи один на другой. Теперь было ясно, что случилось с мордами свиней. Животные во дворе переводили взгляд со свиньи на человека, с человека на свинью и снова со свиньи на человека, но угадать, кто из них кто, было уже невозможно.

— Джордж Оруэлл, «Скотный двор»

Продолжение

К утру дождь перестал. Двор лежал в серой, как зола, тишине — той самой, что бывает после грозы, когда и земля, и небо еще не решили, стоит ли продолжать ссору. Из большого дома не доносилось ни звука. Карты, надо думать, доиграли.

А животные все стояли. Они стояли под окнами с вечера, и роса уже легла на их спины, и никто не сдвинулся с места — потому что сдвинуться значило бы признать, что видел.

Первой заговорила Кашка. Старая кобыла, у которой от молодости остались только имя да привычка молчать, повернула голову к остальным и сказала то, чего никто не ждал.

— Я больше не помню слов.

Овцы заблеяли было по привычке: «Четыре ноги — хорошо», но осеклись на середине. Что-то в их блеянии не сходилось. Будто считали до четырех и сбивались, потому что посреди счета стояло теперь нечто пятое, двуногое, и не помещалось ни в какой счет.

Бенджамин, осел, который прожил дольше всех и за всю свою жизнь не сказал ничего лишнего (а по правде — почти ничего вообще), подошел к стене амбара. Там, под слоем смолы, когда-то были написаны Заповеди. Семь штук. Он помнил, как их замазывали — по одной, аккуратно, всегда ночью, всегда так, чтобы наутро казалось, будто так и было. Теперь на стене не осталось ничего. Чистая доска. Даже последней, единственной, той самой про «равны, но некоторые равнее» — и той не было.

Кто-то стер и ее.

— Зачем? — спросила молодая телка, родившаяся уже при новом порядке и не знавшая старого. — Если все равно никто не читает, зачем стирать?

Бенджамин долго смотрел на доску. Потом сказал:

— Читать перестают не тогда, когда стирают. Стирают тогда, когда уже перестали читать.

Никто не понял. Он и не ждал.

В доме скрипнула дверь. На крыльцо вышел Наполеон — на двух ногах, в сюртуке покойного Джонса, и сюртук сидел на нем так, будто был сшит на него от рождения. Свиньи-подхалимы высыпали следом, и за ними, щурясь на мокрое утро, вышли люди. Пилкингтон вытирал платком шею. Другой фермер, чьего имени никто не знал, пересчитывал что-то в кошельке и улыбался той улыбкой, какой улыбаются, выиграв у дурака.

— Хороший скот, — сказал он, оглядывая двор. — Смирный. На таком далеко уедешь.

И вот тут произошло то, чего не было записано ни в одной Заповеди, потому что такого не мог вообразить даже старый Майор в своем последнем, пророческом сне.

Вперед вышел Боксер.

Нет — не Боксер. Боксера свели на живодерню давно, и все это помнили, хоть и делали вид, что он уехал лечиться. Вперед вышел его сын — молодой конь, тяжелый, широкогрудый, с теми же добрыми и глупыми глазами, в которых отец когда-то носил свой единственный девиз: «Я буду работать еще больше».

Конь посмотрел на Наполеона. Долго. Так смотрят, когда пытаются вспомнить лицо, виденное во сне.

— Ты обещал, — сказал он негромко. — Что фургона больше не будет. Что того, кто отслужил, не продадут. Ты. Сам. Говорил.

На крыльце стало тихо. Пилкингтон перестал вытирать шею.

Наполеон не ответил сразу. Он был стар и хитер, и за годы выучил главную науку всякой власти: на прямой вопрос отвечать не прямо, а так, чтобы спрашивающий сам устыдился, что спросил.

— Друг мой, — сказал он мягко, и голос его был почти человеческим, совсем человеческим, до того человеческим, что овцы вздрогнули. — Кто тебе сказал такое? Враги. Снежок. Предатели. А мы с тобой — мы работаем. Ты ведь любишь работать, не правда ли? Ступай к плугу. Там твое счастье.

И тут — вот оно — конь не пошел.

Он стоял. Просто стоял. И это было страшнее любого бунта, потому что бунт Наполеон умел давить собаками, а стоящего посреди двора коня, который не делает ничего, нельзя было ни пристрелить, ни оболгать. Он никого не трогал. Он только не верил. А неверие — единственное, против чего не придумали собак.

— Собак! — крикнул Наполеон, забыв осторожность.

Собаки выскочили. Девять огромных псов, выкормленных на мясе и страхе, кинулись через двор — и остановились. Потому что между ними и конем встала Кашка. И овцы. И телка, не знавшая старого порядка. И Бенджамин, который за всю жизнь не вмешался ни во что.

— Я больше не помню слов, — повторила Кашка. — Но я помню, как пахнет сено, когда его не отнимают. Этого вы у меня не стерли.

Пилкингтон на крыльце тихо сказал соседу:

— Пожалуй, нам пора. Что-то скот нынче... неспокойный.

И люди ушли. Торопливо, бочком, прихватив кошельки. Потому что человек, который умеет считать деньги, первым чует, когда счет перестает сходиться.

Чем это кончилось — я не скажу. Не потому, что не знаю. А потому, что это еще не кончилось. Собаки стояли. Конь стоял. Наполеон, маленький и толстый в чужом сюртуке, стоял на крыльце и вдруг — впервые за много лет — не знал, что приказать.

В груди у него что-то дернулось, как рыба на крючке.

Страх. Обыкновенный, честный, животный страх — тот самый, что он столько лет внушал другим и совсем отвык испытывать сам. Оказалось, он никуда не делся. Он просто ждал своей очереди.

Шутка 16 нояб. 13:08

Читатель, который начинает с конца

Читатель, который начинает с конца

Я читаю книги с конца. Открываю последнюю страницу, узнаю, кто умер и кто с кем остался, — и только потом спокойно сажусь за первую.

Детективы от этого не портятся. Портится тот, кто сидит рядом и это видит.

Жена ушла с книгой в другую комнату: с тем, кто знает финал, читать невыносимо. А я и наш с ней финал, кажется, давно подсмотрел — и все равно остался на этой странице.

Совет 16 нояб. 12:38

Входите в сцену позже: вырезаем первые абзацы

Входите в сцену позже: вырезаем первые абзацы

Откройте первую сцену главы и найдите, с какого момента она на самом деле начинается. Почти наверняка это не первая строка. Первые два-три абзаца обычно уходят на погоду, дорогу, пробуждение героя и перечисление мыслей. Вырежьте их и посмотрите, что изменилось. Чаще всего текст становится быстрее, а читатель внимательнее.

Правило простое: входите в сцену, когда конфликт уже начался или вот-вот начнется. Не объясняйте, как герой добрался до двери. Покажите дверь, которую он открывает.

Многие начинающие авторы пишут сцену так, будто разогреваются. Герой встает, умывается, думает о жизни, смотрит в окно, и только к третьему абзацу наконец что-то происходит. Черновику это простительно: он нужен самому автору, чтобы понять, куда идет история. Беда в том, что читатель получает этот разогрев как готовый текст.

Проверка занимает минут десять. Выделите первые три абзаца сцены и спросите себя: что изменилось бы в истории, если бы их не было? Если ответ «ничего», вырезайте. Если ответ «герой узнал, что его ждут», перенесите эту информацию в диалог или в действие, а не в описание. Описание здесь почти всегда лишнее, и вы это поймете, как только прочитаете текст вслух (или не поймете, и тогда будет интереснее).

Есть и обратный прием: входить в сцену с середины фразы. Вместо «Анна вошла в кабинет, где пахло пылью и старой бумагой» пишем «Анна уже стояла у стола, когда он наконец поднял глаза». Читатель попадает в середину разговора или действия и сам догадывается о предыстории. Это работает, потому что людям нравится собирать картину из кусочков.

Осторожнее с последствиями. Вырезанное не должно висеть в воздухе. Если в сцене есть деталь, которая позже окажется важной, ее нужно оставить хотя бы в виде мимолетного упоминания. Иначе сюжет начнет казаться случайным, а это хуже лишних абзацев.

Не спешите ломать все сразу. Выберите одну главу, перепишите ее начало по этому правилу и сравните со старым вариантом. Разница обычно видна сразу, даже если расставаться с первым вариантом тяжело. Тяжело почти всегда, поэтому и полезно.

Анекдот 16 нояб. 11:08

Редкий отпускник

Редкий отпускник

Заходит в бар Отпуск. Загорелый, довольный, с чемоданом на колесиках.
– О, надолго к нам? – оживляется бармен.
– На две недели.
– Чудно! Располагайся основательно.
– Да я уже. Третий день сижу. Завтра, вон, уезжаю.
– Как завтра? Ты ж только сказал — две недели!
– Две и было. Честно, все до единого дня. Это вы, когда я прихожу, почему-то разок моргаете — и все. А я уже чемодан застегиваю.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Всё, что нужно — сесть за пишущую машинку и истекать кровью." — Эрнест Хемингуэй