Есть люди, которые растят тыкву, чтоб зимой была каша да пирог. А я, братцы мои, по слабости душевной растил ее, чтоб на меня в правлении поглядели как на человека. Разница вроде махонькая. А через нее я целое лето на карачках возле грядки ползал, полдеревни в свидетели записал — а под конец приволок домой грамоту с печатью да пустое место в сенях, где всю зиму мог бы пирог стоять.
А началось с собрания.
Сидим мы в клубе, отчет слушаем. Председатель, Пал Егорыч, хвалит доярок, хвалит трактористов, механику Пыжову за перевыполнение — руку жмет. А про меня — ни слова. Я, Тимофей Спирин, тридцать лет в этом колхозе, а сижу в третьем ряду, будто меня и нету. Как гвоздь в стене: висит, держит, а кто на него глядит.
И такая меня взяла... не обида даже.
Свербеж.
Иду домой, а сосед мой, Сема Кулыгин, идет рядом и подначивает. Сема — он такой: сам ничего не сделает, а чужую душу разбередить — тут ему равных нет.
— Что, Тимоша, — говорит, — опять тебя обошли? Ты, брат, человек незаметный. Тихий. А тихого нигде не поминают.
— Это как это незаметный, — говорю.
— А так. Чем ты, скажем, знаменит? Ничем. Помрешь — и на доске почета место не сыщут, куда карточку прибить.
Вот, братцы, с этого слова — «карточку» — все и завертелось.
Ночь не спал. Лежу, гляжу в потолок, а в потолке будто доска почета проступает, и на ней — я. В пиджаке. И подпись золотом.
А поутру пошел к агроному, к Витьке. Молодой, из техникума, весь в тетрадках да очках не по годам.
— Витя, — говорю, — дай семя. Тыквенное. Самое чтоб рекордное. Хочу на районную выставку.
Он на меня глянул поверх очков и говорит:
— Дам. Только, Тимофей Ильич, тыква — она уход любит. Тут терпение нужно.
— А у меня, — говорю, — терпения на трех агрономов.
И то правда была.
Посадил я эту тыкву не как люди — в грядку, в общий строй, — а отдельно. На особицу. Вырыл яму, навозу навалил, перегною, золы. Огородил колышками, будто барыню. Соседские тыквы росли себе как трава, а моя — как дитя малое. Я к ней и с ведром, и с лейкой, и с ласковым словом. Жена, Настасья, поначалу молчала. Потом стала коситься.
— Тимофей, — говорит, — ты б хоть на меня столько глядел, сколько на эту образину.
— Цыц, — говорю. — Ты женщина, ты и так при мне. А она — мое будущее.
Тыква меж тем перла. К августу — с колесо от телеги. Народ ходил глядеть. Сема Кулыгин приходил каждый божий день, стоял у забора, чесал в затылке.
— Ну, — говорит, — Тимоха. Не думал я. Это ж не тыква. Это ж достижение.
И так мне это слово в душу легло — «достижение», — что я аж закачался.
Кормил я ее, как борова. Молоком отпаивал — люди сказывали, будто рекордные тыквы молоком поят, для наливу. Настасья за то молоко чуть меня со свету не сжила. А я — что? Я терпел. Ради славы человек и не то стерпит.
К сентябрю тыкву мою уже одному не поднять. Мерили веревкой — обхват без малого два метра. Вся деревня знала: у Спирина тыква. Не «у Спирина корова отелилась», не «у Спирина сын из армии пришел», а вот — тыква. Я и сам про себя стал думать через нее. Иду по улице — а иду как человек при тыкве.
Настал день выставки.
Грузили вчетвером, на телегу, по доскам вкатывали, кряхтели. Сема руководил — сам, понятно, и пальцем не тронул, рук марать не любит. Довезли до района, до Дома культуры. А там — столы, тыквы, кабачки, свекла с самовар ростом. И народ.
Взвесили. Моя — сорок два кила. Первое место.
Братцы мои. Я как эту цифру услыхал — у меня в груди что-то дернулось, будто рыба на крючке заходила. Первое! По всему району! Мне жмут руку, мне грамоту в рамке под стеклом, мне — аплодисменты. Стою красный, кланяюсь, а сам себя в эту минуту люблю до слез.
А после подходит распорядитель. Человек в костюме, с бумагами.
— Тыкву, — говорит, — товарищ Спирин, оставляйте. Экспонат теперь наш. На семя пойдет, на область повезем, показывать.
— Как оставлять, — говорю. — Это ж моя тыква.
— Была ваша. А теперь — достояние. Вам грамота.
И тут, братцы, до меня доперло.
Я ж ее не съел. Ни разу. Ни каши из нее, ни пирога, ни семечка каленого. Все лето растил, поил, кланялся — а зачем растят тыкву? Чтоб есть. А я вырастил ее, чтоб на меня глядели. И вот — поглядели. И тыкву унесли.
Приехал я домой пустой. Грамоту повесил. Настасья глянула на стенку, глянула на пустое место в сенях, где тыква должна б лежать до самого Покрова.
— Ну что, — говорит, — знаменитый. Пирог-то из грамоты будешь печь?
А осенью вся деревня тыкву ела. Кто кашу, кто пирог, кто семечки на печке щелкал. Один я сидел при бумажке под стеклом и был, как это... достояние.
Сема зашел, поглядел на грамоту, поцокал языком.
— Красиво, — говорит. — Только несытно.
И то верно. Слава, братцы, — она на зуб не берется. Ее, как ни жуй, а сыт не будешь.
Загрузка комментариев...