Мистика

Представьте: один человек написал больше трёхсот томов. Романы, пьесы, путевые заметки, а под конец жизни — ещё и кулинарную энциклопедию. Двадцать четыре часа в сутках ему явно было мало. Загадка? Отчасти. Разгадка проще, чем кажется — и куда интереснее.

24 июля 1802 года в городке Виллер-Котре, в семье бывшего кучера и генерала одновременно — да, это один и тот же человек, — родился мальчик, которого назовут Александром Дюма; его отец, Тома-Александр Дюма, был сыном французского дворянина и рабыни с Гаити по имени Мари-Сесет Дюма, и умудрился, вопреки всем законам той эпохи, дослужиться до генерала революционной армии, командовать войсками, которых боялась вся Европа, и при этом остаться, пожалуй, самым высокопоставленным чернокожим офицером в истории континента вплоть до двадцатого века.

Потом отец умер. Деньги закончились. Осталась вдова, сын и гордость — которую, как выяснилось, на хлеб не намажешь.

Юный Дюма перебрался в Париж почти без гроша, устроился переписчиком к герцогу Орлеанскому — сидел, корпел над чужими бумагами, выводил чужие мысли чужим почерком. Скучища смертная. Но именно там, среди канцелярской пыли, он понял простую вещь: истории, которые он рассказывает друзьям по вечерам, интереснее того, что он переписывает днём. Разница была примерно как между сушёной воблой и... ну, тем же омаром — только что выловленным.

Первый успех пришёл в театре — драма «Генрих III и его двор» произвела фурор в 1829 году. Публика рыдала, критики брюзжали, а Дюма понял: писать историю можно не по учебнику, а как хочешь. Главное — чтобы читалось взахлёб.

А теперь — то, о чём стыдливо молчат в школьных учебниках. «Три мушкетёра» и «Граф Монте-Кристо» написаны не одним пером. У Дюма был соавтор, историк Огюст Маке, который придумывал сюжетные каркасы, копался в архивах, набрасывал черновики — а Дюма брал этот скелет и наращивал на него мясо: диалоги, темп, ту самую дюмасовскую лёгкость, из-за которой страницы глотаются, а не читаются. Маке судился с ним за авторство. Проиграл. Потому что суд, по сути, признал очевидное: голый сюжет — это ещё не роман. Романом его делает голос.

И голос был только один.

Такая «литературная мастерская» — не сплетня, а вполне рабочая модель девятнадцатого века: газеты платили построчно, романы печатались с продолжением, из номера в номер, и читатели буквально ждали у киосков следующую главу «Графа Монте-Кристо», как сегодня ждут новую серию сериала. Дюма писал быстро, потому что должен был писать быстро — иначе следующий выпуск не выйдет, а гонорар не придёт.

Заработав целое состояние на «Мушкетёрах» и «Монте-Кристо», Дюма построил себе замок — буквально, с башенками, рвом и садом, — назвал его «Монте-Кристо», принимал там толпы гостей, кормил их, поил, устраивал приёмы на сотни человек; спустя всего несколько лет замок пришлось продать за долги. Деньги утекали сквозь пальцы быстрее, чем он успевал их зарабатывать, а зарабатывал он, на секундочку, как небольшая корпорация.

Смешно? Да. Грустно? Тоже да. Но именно из этого хаоса — долгов, романов с актрисами, судебных тяжб, политических интриг (он ведь ещё и на баррикадах в 1830-м постоял) — родился жанр, который потом назовут историко-приключенческим романом в его современном виде. Без Дюма не было бы ни нынешней читательской славы «Айвенго», ни плащей-и-шпаг Голливуда, ни даже, чего уж там, придворных интриг «Игры престолов».

Критики его при жизни презирали. Настоящая литература, говорили академики, — это Флобер, это точность фразы, выверенное слово. Дюма же — балаган, коммерция, пирожок с полки станционного буфета. Пирожок оказался живучим. Флобера перечитывают студенты филфака по программе. Дюма перечитывают все — просто потому что хочется.

В 2002 году, спустя сто тридцать два года после смерти, прах Дюма перенесли в Пантеон — рядом с Вольтером и Гюго. Символично: сын рабыни и внук раба лежит теперь среди тех, кого Франция считает своими величайшими. Поздно. Но лучше поздно. И вот что стоит запомнить, закрывая эту страницу: гений — не тот, кто пишет один. Гений — тот, кто умеет собрать вокруг себя целый мир и заставить его звучать одним голосом. Голосом, который читают уже двести с лишним лет — и, судя по всему, не собираются переставать.

Александр Дюма никогда не дрался на дуэли по-настоящему. Ни разу. Придумывал их десятками — со шпагами, кровью, остроумными репликами перед смертельным ударом, — а сам предпочитал перо. 24 июля отмечается 224 года со дня рождения человека, подарившего миру д'Артаньяна, графа Монте-Кристо и целую индустрию плаща и шпаги. Только вот загвоздка: значительную часть текста за него писал другой человек. И Дюма этого особо не скрывал.

Скандал? Не совсем.

Начнём с корней, потому что они объясняют многое. Дед будущего писателя по отцовской линии — французский аристократ, осевший на Гаити. Бабушка — рабыня по имени Мари-Сезетта. Их сын, Тома-Александр Дюма, дослужился до генерала республиканской армии, командовал целым корпусом при Наполеоне — и был при этом чернокожим офицером в белой до мозга костей Европе конца XVIII века. Наполеон его невзлюбил, карьеру сломал, а умер генерал бедным и всеми забытым, когда Александру было всего три года. Мальчик рос без гроша в провинциальном Виллер-Котре; мать перебивалась случайными заработками. Никакого литературного салона, никаких связей — только упрямство и почерк, за который однажды зацепился секретарь герцога Орлеанского.

Дальше — Париж, театр, первые пьесы, оглушительный успех «Генриха III и его двора» в 1829-м. Публика взревела. Дюма понял: слава — это неплохо, но платят построчно. И тут начинается самое интересное.

Газеты того времени печатали романы кусками, изо дня в день, — фельетонами. Читатель платил за подписку, автор получал гонорар за строку. Строка стоила денег — и диалоги вдруг стали расти, как сорняки: короткие реплики, много восклицаний, минимум описаний. «Три мушкетёра» — это же почти сплошной диалог, если приглядеться. Совпадение? Ну да, как же.

А теперь про соавтора, о котором вспоминают реже, чем следовало бы. Огюст Маке — школьный учитель истории, педант, дотошный до занудства. Именно он копался в архивах, выстраивал хронологию, набрасывал сюжетные каркасы для «Трёх мушкетёров», «Графа Монте-Кристо», «Королевы Марго». Дюма брал эти заготовки — суховатые, аккуратные — и заливал их жизнью: диалогами, юмором, той самой лёгкостью, за которую его и любят до сих пор. В 1858 году Маке подал в суд, требуя признать соавторство официально. Проиграл. Судья решил: идея принадлежит одному, перо — другому, а слава пусть достаётся тому, чьё имя продаётся. Цинично? Возможно. Работает до сих пор в киноиндустрии, кстати говоря.

И ведь никто не спорит, что перо было гениальным.

Гонорары текли рекой — и утекали ещё быстрее. На заработанное Дюма отгрохал под Парижем замок Монте-Кристо: башенки, ров, мавританский зал, отдельное здание для собственного кабинета, названное «Шато д'Иф» в честь тюрьмы из романа. Устраивал приёмы на сотни человек, кормил всех подряд, включая случайных знакомых и вовсе незнакомцев с улицы. К 1850 году — банкротство. Замок продали с молотка почти сразу после постройки. Дюма пожал плечами и сел писать дальше: долги не исчезают сами, а перо кормит.

При этом он умудрялся ещё и повоевать — по-настоящему, не на бумаге. В 1860 году, уже немолодым, отправился в Италию вслед за Гарибальди, купил на свои деньги партию оружия для его отряда, издавал в Неаполе газету в поддержку объединения Италии. Писатель плаща и шпаги оказался ещё и человеком действия — редкое сочетание для литератора любой эпохи.

Слава не спасала от расизма — с этим Дюма сталкивался постоянно, хотя отвечал обычно с блеском. Есть история — возможно, приукрашенная временем, но слишком хорошая, чтобы её не пересказать: некий светский хлыщ решил при всех уязвить писателя намёком на африканское происхождение, спросив что-то вроде «а правда ли, что среди ваших предков были обезьяны?». Дюма якобы ответил спокойно: «Разумеется. Мой род начинается с обезьяны, тогда как ваш, судя по всему, обезьяной и заканчивается». Зал смеялся не над ним.

Умер Дюма в 1870-м, почти забытым современниками как «серьёзный» писатель — критики того времени считали его развлекателем для толпы, не более. Прошло 132 года — и в 2002-м прах перенесли в парижский Пантеон, рядом с Вольтером и Гюго. Символично: правнук рабыни упокоился среди национальных гениев Франции под трёхцветным флагом.

Что осталось от всего этого сегодня? Да практически весь жанр приключенческого романа. «Остров сокровищ», «Одиссея капитана Блада», да что там — половина голливудских блокбастеров про побег из тюрьмы и месть выстроена по чертежам «Графа Монте-Кристо». Экранизаций «Трёх мушкетёров» — за полторы сотни, если считать сериалы, мультфильмы и совсем уж вольные пародии. Ни один французский писатель XIX века не переиздаётся так часто и не переводится на такое количество языков.

Так писал ли Дюма один? Нет. Писал ли он гениально? Безусловно. Иногда самый честный ответ на вопрос об авторстве — просто открыть книгу и перестать спрашивать, кто держал перо. Держал его, судя по всему, кто-то, кто точно знал, как заставить читателя перевернуть страницу в три часа ночи. Этого у Дюма не отнять — ни Маке, ни критикам, ни двум векам придирок.

Работаю поваром в заводской столовой в Нижнем Тагиле, аккурат при цехе металлоконструкций, двадцать вторую весну доедаю казенные щи. Готовлю на триста человек в смену — борщ, котлеты, компот из сухофруктов в большом бидоне, святое дело, никто не трогай.

И вот с начала лета — недостача. Каждый день бидон недоливался литра на два-три. Я грешила то на грузчиков, то на охрану, то вообще на призрака — благо здание сталинской постройки, легенды про него ходят с сорок восьмого года.

Поставила метку фломастером на бидоне — уровень отмерила. Утром метка та же, а компота меньше. Мистика чистой воды.

Решила устроить засаду. Осталась после смены, спряталась за стеллажом с посудой, сижу как шпион, чувствую себя дурой в свои сорок девять лет.

В половине шестого утра — шаги. Тихие. Заглядываю — а это Верочка, уборщица наша, тихая такая, шестой месяц как устроилась. Достает из кармана халата две пластиковые бутылки, из-под минералки, и цедит компот. Аккуратно, по капле почти, чтоб не булькало громко.

Вышла я из-за стеллажа — она чуть посуду не выронила. Побледнела вся.

Оказалось: муж у нее после инсульта дома лежит, врачи говорят — витамины нужны, сухофрукты особенно полезны, а на зарплату уборщицы много не купишь. Вот она и таскала потихоньку, стеснялась спросить, думала — выгонят еще, за воровство-то.

Я, честно, растерялась. Стою, молчу. Потом говорю: «Ты чего с бутылками мучаешься, будто у нас тут строгий режим. Скажи — налью, не жалко компота-то, он казенный, не мой личный».

С тех пор ношу ей отдельную банку, литровую, законно уже, без шпионажа никакого. А бидон — да пусть недоливается, если по делу.

Начальник цеха, кстати, узнал историю — распорядился Верочке еще и творог со склада выписывать. Так у нас теперь целая «программа поддержки» неофициальная. А началось все с недостачи компота и моей засады за стеллажом.

Работаю электриком в ЖЭКе, обслуживаю три хрущевки на Нахичевани уже пятнадцать лет. Инструмент простой: индикаторная отвертка, пассатижи, моток синей изоленты — красная почему-то всегда теряется, мистика какая-то.

Позвонила Валентина Петровна с третьего этажа. Голос дрожит. Говорит: каждую ночь ровно в полночь свет гаснет на пять минут, потом сам включается. И стук из стены. «Барабашка, — говорит, — покойный муж балуется, Толик его звали».

Приехал, конечно, посмеялся про себя. Осмотрел щиток — древний, еще советский. Пробки на семнадцать ампер, проводка алюминиевая, изоляция кое-где потрескалась, как кожа у крокодила в зоопарке. Но все вроде цело.

Сел я в подъезде на ступеньку, курю, жду полночь. Валентина Петровна чай принесла — в граненом стакане, с блюдечком. Сахар вприкуску, между прочим. Двенадцать часов. Тишина. Двенадцать ноль одна — щелк, и свет гаснет по всему стояку.

Спустился в подвал с фонариком. А там... холодильник. Старый, «Ока», еще шестьдесят пятого года выпуска, огромный, как шкаф. Стоит себе в углу, работает, хотя должен был сдохнуть лет тридцать назад. Компрессор включается по таймеру, жрет ток так, что пробки во всем стояке не выдерживают.

Спрашиваю у соседки снизу, чей холодильник. Она смущается: «Толика Иваныча, покойного мужа Валентины Петровны. Он его в подвал сослал, когда новый купили. А выкинуть жалко было — работает же». Стук, кстати, тоже от него — компрессор старый, дребезжит, когда включается.

Отключил я эту рухлядь. Валентина Петровна расстроилась даже. «Как же так, — говорит, — а я думала Толик со мной разговаривает». Я ей аккуратно объяснил: техника, мол, не душа. Она помолчала и говорит: «А может, и то, и другое сразу? Он же в этот холодильник, почитай, сорок лет колбасу клал».

С тех пор, как встречаю на планерке разговоры про необъяснимые шумы в старых домах — сразу спрашиваю: а холодильник в подвале не завалялся? Девять раз из десяти — точно он.

Чердак. Жара. Максим туда залез за комарами. Вместо насекомых нашел коробку. Старую, пыльную, запущенную. В ней тетради.\n\nПочерк красивый, ровный, размеренный. На первой странице: "Дневник Александра Верещагина, 1912 г."\n\nМаксим ничего не знал о прадеде. Знал только портрет в гостиной. Грустный мужчина в пенсне. Все.\n\nНо тетради. Боже. Это была проза. Полный роман о революции, о белом офицере, скрывающемся в Крыму, о его встрече с революционеркой. Невозможная любовь. Запретный роман.\n\nМаксим показал маме. Мама показала бабушке. Бабушка заплакала. Она рассказала: в 1925 году прадед отправил рукопись в "Красную новь". Отказали. Потом в "Молодую гвардию". Опять отказали. Издательства боялись контрреволюционных сюжетов. Прадед забил. Спрятал на чердак. Забыл.\n\nТеперь московские литературоведы работают над романом. Первичный анализ показывает: это действительно шедевр. Может быть, лучше, чем многие произведения, опубликованные в 1920-х.\n\nИздательство "Новое время" выпустит роман. С предисловием. С комментариями. С биографией забытого писателя.\n\nМаксим получит авторский экземпляр. На первой странице: "В честь Максима, которому человечество обязано знакомством с творчеством его прадеда".\n\nСлучай теперь изучается как редкая удача: когда история литературы раскрывает свои тайны благодаря детской любознательности.

В Институте русской литературы при Французской национальной библиотеке обнаружена переписка, которая переворачивает представление об авторстве в советской литературе. Речь идет не о плагиате — о настоящем сотрудничестве, скрытом от всех, даже от издателей.

Чтение писем было похоже на разгадку шифра. Сначала выглядело просто так: два писателя, живших в Париже в изгнании, обсуждали рукописи общего знакомца. Но потом становилось ясно. Фразы повторялись. Одна писала: «Я написала вторую главу, как ты просила». Другая отвечала: «Ну, я переписал конец, там был провал». Потом первая: «Нет, оставь как есть, это работает».

В течение 1962-1964 годов два человека (имена историки пока не раскрывают) создали текст, который потом был опубликован под единственной фамилией. Произведение получило премию. Литературная критика анализировала его как работу одного гения. Никто не догадывался. Сами авторы никогда об этом не говорили. И вот почти шестьдесят лет спустя, когда обе уже покойны, писем хватило, чтобы все рассказать.

Ученые предполагают, что одна была «идеологом» (писала основной сюжет, персонажей, смысловой каркас), другая — техничной редактором (полировала стиль, проверяла логику, переписывала слабые места). В некоторых письмах первая говорит: «Это слишком красиво, упрости». Вторая возражает: «Нет, читатель должен чувствовать боль». И тогда первая уступает. Эти голоса, прошедшие через десятилетия, звучат как настоящий диалог о литературе.

Опубликование имен планируется через два месяца. Это будет важнейшим пересмотром истории советской прозы 1960-х годов.

Есть у меня один недостаток, за который я корю себя всю жизнь. Я не умею говорить «нет».

Выговорить — могу. Две буквы, дело нехитрое. А сказать — в лицо, твердо, чтоб человек понял, — не умею. Язык деревенеет, в горле першит, и вместо честного «нет» из меня выползает виноватое «н-ну... разве что...». После чего я, как правило, и пропадаю.

Служу я в конторе «Бр. Живоглотовы и Ко» младшим конторщиком. Жалованье — сорок два рубля в месяц. Прожить можно, если, конечно, не слишком усердствовать по части жизни.

И вот надумал я просить прибавки.

Дело, доложу я вам, тонкое. К начальству идешь не так, как к приятелю за спичками. Тут нужен вид. Осанка. Чтоб человек глянул на тебя и подумал: «А ведь дельный молодой человек, надо бы его поощрить». А какой у меня вид, ежели я третью неделю стригся сам, ножницами для бумаги? Взлохмаченный вид. Мятый. Такому не прибавку — такому от ворот поворот.

Решил я освежиться. Пошел в парикмахерскую.

На углу открылось заведение — «Салонъ Шармъ, для дамъ и господъ». Зеркала до потолка, лампы горят, пахнет так, что с непривычки чихаешь. За креслом стоит мастер. Черноусый, при проборе, руки быстрые, как у картежного шулера. Звали его, как после выяснилось, Аполлинарий.

— Подстричься, — говорю. — Попроще. Копеек на двадцать.

Аполлинарий поглядел на меня в зеркало — не на меня, а куда-то сквозь, будто скульптор на кусок мрамора. И вздохнул. Так вздыхают доктора над безнадежным.

— Подстричься мы, конечно, можем, — говорит. — Отчего же не подстричь. Только вы, извините за прямоту, себя не бережете. У вас же волос сухой. Ломкий. Ему компресс нужен, горячий. Иначе — облысение-с. К осени.

В груди у меня что-то екнуло. Облысеть к осени как раз перед прибавкой — это, согласитесь, не входило в мои планы.

— Ну... разве что компресс, — говорю.

Закутал он мне голову в горячее полотенце. Хорошо. Тепло. Разморило.

— А массаж лица? — спрашивает откуда-то сверху. — У вас же кожа усталая. Серая. К начальству с такой кожей стыдно.

Откуда он про начальство узнал — ума не приложу. Верно, по лицу читают, ремесло такое.

— Разве что массаж, — соглашаюсь.

Мнет он мне щеки, будто тесто. Пальцы железные. Больно и приятно одновременно — как все в жизни, если разобраться.

Дальше пошло. Опаливание концов волос — «чтоб не секлись», гривенник. Мытье головы «египетским составом» — двадцать пять копеек. Брильянтин на пробор. Фиксатуар на усы — «а то у вас усы врозь смотрят, несолидно». Пудра. Еще одеколон — «Персидская сирень», из пульверизатора, пшик-пшик, туча над головой.

Я сидел в кресле, закутанный в белую простыню, как покойник на выданье, и только кивал. Кивать было легче, чем говорить.

— Прикажете вежеталь? — интересуется Аполлинарий.

— А это еще что?

— Освежает. После.

— После чего?

— После всего.

Логика железная. Я сдался.

Встал я из кресла — и себя не узнал. В зеркале стоял барин. Гладкий, блестящий, надушенный так, что впору в клумбу ставить заместо гиацинта. Аполлинарий смотрел на меня с гордостью отца.

— С вас, — говорит нежно, — три рубля сорок копеек.

Три. Рубля. Сорок.

Я пришел на двадцать копеек. Вышел — на три сорок. Разница как раз в мою будущую прибавку. Ту самую, которой еще не было.

Но — делать нечего. Заплатил. И, весь благоухая, поплыл в контору. Прямо к Пантелеймону Игнатьевичу Живоглотову.

Вошел. Поклонился. Открыл рот про прибавку.

Пантелеймон Игнатьевич поднял голову от бумаг. Повел носом. Раз повел, другой. Отложил перо. И оглядел меня с ног до головы долгим, задумчивым взглядом — так лавочник оглядывает подозрительно жирного гуся.

— Прибавки, значит, просите, — говорит.

— Так точно.

— А позвольте узнать, голубчик, чем это от вас несет? Оранжереей?

— Персидской сиренью-с, — говорю. Тихо. Уже чуя беду.

Он покивал. Медленно. И сказал слова, которые я запомнил на всю оставшуюся службу:

— Милейший. Человек, который на сорока двух рублях душится на три с полтиной, в прибавке не нуждается. Он нуждается в убавке. Дабы не баловался. Ступайте, голубчик. И проветритесь.

Вышел я на улицу. Благоухаю. В кармане — пусто. Прибавки — нет, а есть, напротив, крепкое подозрение начальства, что я живу не по средствам.

Одно утешение: до самой осени я не облысею. За это, братцы, уплачено.

Не описывай персонажа его внешностью. Описывай его привычками, его ритуалами, его повторениями. Он всегда поправляет волосы. Он считает деньги перед сном. Он рисует на полях. Эти маленькие повторения рассказывают больше, чем параграф описания.

Человека можно узнать не по лицу, а по тому, что он делает снова и снова.

Привычка — это не просто поведение. Это способ персонажа взаимодействовать с миром, его невротические якоря, его попытка контролировать то, что неконтролируемо.

Пример: женщина всегда поправляет волосы, когда нервничает. Это может быть просто привычкой, тиком. Но если ты напишешь это достаточное количество раз, читатель поймет: ее спокойствие — маска. Волосы — якорь, с помощью которого она держится вместе. Ее ломают события, которые вывели бы из равновесия обычного человека.

Другой пример: мужчина считает деньги каждый вечер. Может быть, у него бедное детство, и теперь он одержим безопасностью. Может быть, это ритуал, который его успокаивает. Может быть, это попытка контролировать хаос. Каждый раз, когда читатель видит, как он считает, он понимает: человек напуган, человек уязвим, его уверенность в дневном свете исчезает с наступлением темноты.

Третий пример: герой пишет на полях книги. На полях, а не на чистой бумаге. Почему? Может быть, чистая бумага — слишком большая ответственность. Текст других авторов — стена защиты. Может быть, героя заключили в рамки других людей, и теперь он может говорить только между их слов.

Техника: дай персонажу одну или две повторяющихся привычки. Не описывай, что они означают — просто показывай их. Каждый раз, когда героя волнует, стрессит, пугает, привычка обостряется. Читатель начинает ассоциировать привычку с эмоциональным состоянием. Когда привычка вдруг прерывается (герой не считает деньги, не поправляет волосы), это становится мощным сигналом: что-то изменилось в его внутреннем мире.

Практика: выбери одну привычку. Напиши пять сцен, в каждой герой делает это действие. В каждой сцене привычка выявляет разное эмоциональное состояние. В конце напиши сцену, где герой НЕ может сделать привычку — и это становится кульминацией. Результат? Невольный портрет. Читатель узнал человека не из описания, а из его действий, его ритуалов, его попыток выжить.