Лента контента

Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве

Ночные ужасы 16 нояб. 16:01

Лишний на карусели

Лишний на карусели

Детей я считаю лучше, чем кассирша — копейки.

Двадцать два года при каруселях, и привычка въелась под кожу. Посадил — пересчитал. Круг отмотал — пересчитал опять. Сколько карапузов влезло на деревянных коней, столько и должно слезть. Сходится — значит, день прошел правильно. Самый лучший мой день — тот, про который к вечеру нечего рассказать.

Свердловск осенью пахнет мокрым тополем и угольным дымком из труб.

Парк наш — имени Маяковского, у самой Исети, там вода по утрам стоит черная и гладкая, будто смола. От чугунных ворот к карусели ведет аллея, засыпанная палым листом; дворники жгут этот лист в железных бочках, и дым ползет низко, цепляется за кусты, за ограду, за штанины. За каруселью — качели-лодочки, тир с гнутым ружьишком, а дальше, книзу, начинается лесопарк. Уктусский склон. Куда фонарь не достает.

Туда я ребятню не пускаю.

Там темно так, как бывает только за городом. Не серая городская темнота, разбавленная окнами да трамваями, — а настоящая, плотная, в которой звук вязнет, как муха в варенье. Крикнешь — и крик не долетит.

Громкоговоритель на столбе хрипит с открытия до закрытия. Одна пластинка, затертая до белизны.

«Утомленное солнце нежно с морем прощалось...»

Я эту песню теперь во сне слышу. «...в этот час ты призналась, что нет любви». Тягучая, будто кто-то медленно тянет из тебя жилу и наматывает на палец. Детям-то что — они визжат, им солнце, им кони, им карета. А мне под этот мотив считать удобно: раз, два, три — пятеро на лошадках, двое в карете. Семеро.

Семеро. Запомните это число.

Парень тот появился в сентябре. Лет шестнадцать, не больше. Кепка набок, пальтишко с чужого плеча, лицо тихое, вежливое — из тех, кому бабки на лавочке суют пирожок, не спрося. Он не катался. Он стоял у ограды и смотрел, как катаются другие. Долго стоял. Я бы и не приметил — мало ли их, зевак, — да он все монпансье из кулечка грыз и мелким улыбался. По одному. Выберет глазами самого карапузистого, у которого мамка отвернулась к подружке, и — улыбнется.

Раз подошел ко мне. Огоньку, говорит, не найдется? Сам не курит, видно сразу. Просто поговорить хотел. Голос ласковый, чуть шепелявит. Спросил, во сколько я закрываюсь и кто детишек домой разбирает, если мамка припозднится.

Я что-то буркнул. Не люблю таких разговоров.

В тот четверг моросило, народу — кот наплакал. Я посадил шестерых. Головой ручаюсь — шестерых: двух сестричек в одинаковых беретах, толстого мальчонку, что ревел и не хотел, и еще троих. Шесть.

Крутанул. «Утомленное солнце...» Круг.

Остановил — слезло семь.

Семеро. Мальчик лишний. Года три, в синем драповом пальтишке, в вязаной шапке с помпоном, стоит, держится за гриву деревянного коня и на меня глядит снизу вверх, спокойно так, будто всегда тут был.

У меня под ребрами холодок завозился. Мерзкий такой, живой.

Я его не сажал. Богом клянусь, не сажал. Сосчитал еще раз — все равно семь. Спрашиваю: ты чей, малец? Где мамка? А он молчит, сопит, помпон мокрый. И тут за оградой — тот. Парень в кепке. Стоит, монпансье не грызет уже, рукой машет мальцу: иди, мол, иди сюда, у меня еще есть.

И мальчонка руку от гривы отлепил. И пошел.

Стоп.

Я через барьер — а карусель-то еще крутится, кони эти деревянные меня по плечу, по спине, я запутался в цепях, в юбке брезентовой, пока выбрался — а их уже двое спинами ко мне, у кромки, где аллея ныряет вниз, в лесопарк. Парень мальца за руку держит. И ведет. Не тащит — ведет, ласково, наклонившись, что-то на ухо шепчет. Помпон подпрыгивает.

Я заорал. Что заорал — не помню. Что-то вроде «стой» и чего похуже.

Парень обернулся. И улыбнулся мне. Вот этой самой тихой, вежливой улыбкой — через весь мокрый парк, через дым от бочек, под «утомленное солнце». А потом они шагнули в темноту. Двое. Туда, вниз, где склон, где звук вязнет.

Я бежал. Старый я уже бежать, но бежал. Листья скользкие, корни, темнота эта деревенская, плотная, навалилась сразу за третьим деревом — хоть глаз коли. Я орал в нее, в эту черноту. Эхо не шло. Крик падал под ноги и гас.

Нашел я только шапку. Синюю, с помпоном. Мокрую. На ней монпансье прилипло, красненькое, круглое. Сосал, видать.

Мальца не было. И парня не было. И следов на мягкой земле — будто и не ступал никто.

Милиция приехала к ночи. Ходили с фонарями по склону, Исеть баграми цепляли. Записали меня: гражданин такой-то, сторож аттракционов. Молодой лейтенантик все допытывался — а не померещилось ли, батя, ты не выпимши? Шестеро, говорю, село, семеро слезло. Он карандаш грызет: так не бывает. Бывает, говорю.

За ту осень их тут, по дворам да паркам, пропало четверо. Все мелкие — два, три годика, кто и говорить-то толком не умел. Уводили за руку. Ласково. Из самого людного места — и сразу в никуда, в ту густую, за городом, темноту. Милиция искала взрослого, матерого, с усами. А я им про парнишку в кепке. Над парнишкой смеялись.

Зимой кого-то взяли. Шептались, что молоденького совсем, что из нашего же города, из соседей, — приличный с виду, мать нахвалиться не могла. Мне не сказали. Мне теперь не говорят ничего.

Я по-прежнему при каруселях. Куда мне деться.

Только считаю я теперь иначе. Не сколько село — а сколько должно слезть. И когда «утомленное солнце» заводит свою жилу, а круг останавливается, я смотрю первым делом не на мамок, а на ограду. Нет ли там лишнего. Того, кто стоит и грызет монпансье. И улыбается самому маленькому.

Потому что считать я умею. А вот отобрать назад — не научился.

Назад в СССР 16 нояб. 15:46

Песок под колеса

Песок под колеса

Карточка в альбоме была одна такая.

Дед — молодой, худой, в брезентовой куртке с поднятым воротником, иней на бровях. За спиной — вагон, двухосный коротыш с прицепом, номер мелом на лобовом стекле. На обороте бабкиной рукой: «Коля, пятый парк, ноябрь 65-го». Я провел большим пальцем по глянцу, чтобы стереть пыль, и глянец вдруг стал холодным и мокрым, как изморозь.

Потом меня дернуло. Будто кто-то потянул за ворот — туда, внутрь карточки.

Холод ударил первым. Настоящий, сырой, с запахом горелой смазки и мокрого железа. Я стоял во дворе депо, под тусклой лампой на столбе, и изо рта шел пар. На мне была та самая куртка. Руки — чужие, но слушались. Молодые руки, без привычной ломоты в суставах, которую я таскаю после пятнадцати лет в современном депо.

— Чего встал, Витьку заменяешь? — окликнул мужик в замасленной телогрейке. — Стажер твой проспал, зараза. Поедешь со старшим, глаза разувай.

Я кивнул. А что еще.

Старший оказался грузным дядькой лет пятидесяти, звали Прохорыч. Он ходил вокруг вагона, стучал молоточком по бандажам, слушал. Я знал этот звук — чистый, звонкий значит целый, глухой значит трещина. В моем веке за меня слушает дефектоскоп. А тут — ухо и молоток.

— Путя-то ледяные, — буркнул Прохорыч, не глядя. — Ночью морось была, потом подморозило. На развороте у Сокола встанем колом, как пить дать. Каждую осень одно и то же.

Вот оно.

Я эту физику знаю наизусть. Сцепление колеса с рельсом на льду падает втрое, и тяжелый вагон на уклоне превращается в санки. Тормозишь — а он едет. Даешь ток — а колеса буксуют на месте, горят. Весь фокус в песке и в голове.

— Прохорыч, — говорю, — песочницы полные?

Он посмотрел на меня как на говорящую собаку.

— Ты гляди. Проспавший стажер проспался. Полные, полные. Толку с них на той дуге — пока дотащимся, высыплется все.

— А если не сыпать до дуги? Насухую ехать, а песок придержать — и дать его порцией перед самым входом в кривую, и сбросить скорость заранее, метров за тридцать, накатом, без тормоза. Колодкой на льду только юзом пойдем.

Молчание. Пар изо рта.

Он пожевал губу.

— Книжек начитался?

— Отец рассказывал, — соврал я. Отец, дед — какая разница, из какого они года.

Выехали в темноте. Фара — желтое мутное пятно, в нем косо летела ледяная крупа. Рельсы блестели, как облитые стеклом, и под колесами что-то потрескивало — тонкий лед лопался от тяжести. Вагон шел, подрагивая, лязгая на стыках. Внутри пусто, только две тетки у печки-калорифера да дед с бидоном — в депо едет, на смену.

Прохорыч вел сам. На прямой — нормально. Но перед спуском к заводским воротам я увидел, как у него напряглась спина.

— Держись, — сказал он и потянул контроллер на тормоз.

Вагон поехал. Именно поехал — колеса встали, а он скользит, набирая, и впереди в темноте уже угадывается поворотная дуга, блестящая, кривая, гибельная.

— Отпусти колодку! — я почти выкрикнул. — Отпусти, песок дай!

Не знаю, что его толкнуло — опыт, отчаяние или мой голос. Но он отпустил тормоз, и вагон перестал скользить юзом, покатился ровнее, слушаясь. Я сам вдавил педаль песочницы — под колеса ударила струя сухого песка, зашуршало, зацарапало. Колеса схватились. Прохорыч плавно, по чуть-чуть, стал подтормаживать — уже не намертво, а лаская. Скорость села. Дуга приняла нас мягко, с визгом бандажей, но без заноса.

Вышли на прямую. Тишина. Только калорифер гудит да бидон у деда брякает.

Прохорыч вытер лоб рукавом, хотя какой там пот на таком холоде.

— Отец, говоришь, рассказывал, — проговорил он. — Хороший у тебя отец.

Я смотрел в лобовое стекло, по которому расползались веером кристаллики инея, и думал, что через тридцать с лишним лет буду водить вагон с компьютером, который сам дозирует песок и сам считает тормозной путь по датчикам. И что это удобно. И что это совсем, совсем не то.

Мы дотащились до разворота у Сокола. Светало — серо, нехотя. Из депо навстречу шел первый утренний народ, сапоги скрипели по подмерзшему гравию, кто-то смеялся, кто-то жевал на ходу пирожок. Пахло углем из труб частного сектора. Живой город просыпался, и мы привезли ему первый трамвай целым.

— Ну, стажер, — Прохорыч хлопнул меня по плечу, и рука была тяжелая, настоящая. — Витьке скажу, чтоб не проспал боле. А то работу отнимешь.

Я хотел ответить. Но глянец снова стал холодным под пальцами — я и не заметил, когда опять взял в руки ту карточку.

Дернуло.

Квартира. Альбом на коленях. За окном — мое время, мой город, гудит далекий трамвай на низкой подвеске, тихий, как шепот. Руки снова мои, с ломотой в суставах.

На карточке дед в брезентовой куртке улыбался чуть шире, чем я помнил. А может, мне показалось. Кто разберет этот старый глянец.

И знаете, что странно. Я весь день потом думал — а хотел бы я обратно, в ту темень, в тот холод, к молотку вместо дефектоскопа? И не мог ответить честно. Потому что там, на обледенелой дуге у Сокола, я впервые за много лет вел трамвай сам. Весь, целиком. Головой и руками. И это было страшно. И это было — мое.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Бояръ-аниме 16 нояб. 15:31

Девять пудов

Девять пудов

Про Гнетовых в Перми говорили — жернова. Скажут и хмыкнут: род, который умеет одно — давить. Ни огненной плети, ни молнии, ни ледяной вязи, какой Светозаровы расписывают зеркала в своих залах. Одна тяжесть. Серая, глухая, как Кама подо льдом.

Меня зовут Тимофей. Шестой круг. Почти никто.

Дед говорил иначе. Дед говорил: «Тимка, запомни — камень не спорит. Камень просто лежит, и гора вокруг него обходит». Красиво. Дед умер два года назад, и с тех пор гора обходить нас перестала. Начала наваливаться.

Сговор. Я понял это не сразу — я вообще многое понимаю не сразу, за мной такое водится. Сначала нам отрезали руду с верхнего рудника. Потом банк в Мотовилихе вдруг вспомнил про отцовский вексель. Потом — Аркадий.

Аркадий Светозаров подошел ко мне на катке у Набережной, при всех, и сделал то, что делают, когда хотят не поссориться, а стереть. Он снял перчатку — белую, лайковую, пахнущую чужими деньгами — и уронил ее мне под ноги. Не бросил в лицо. Уронил. Как мусор.

— Подними, Гнетов, — сказал он лениво. — Вы ж это умеете. Поднимать тяжелое.

Кругом засмеялись.

Я поднял. Перчатку. И сказал — тихо, чтобы услышал только он:

— На рассвете. Ваш двор. Или весь ваш блеск — вранье.

Дуэльный кодекс — штука простая до оскомины. Оскорбленный выбирает место, оскорбитель — оружие, то бишь дар. Важно другое: к рассвету я стоял на засыпанном снегом дворе усадьбы Светозаровых, под ногами хрустел наст, а в груди что-то дергалось, мелко и часто, как рыба в ведре.

Холодно было — не передать.

Аркадий вышел в одной рубахе. Красиво, черт. Третий круг, свет в чистом виде: он уже грел воздух вокруг себя, снег под ним таял кольцом, и рассветные лучи — настоящие, с неба — липли к его плечам, будто родня. Зрители на галерее кутались в шубы и предвкушали. Короткая будет потеха. Жернов против солнца.

— Условия, — распорядитель, сухой старик из городской управы, зачитал по бумажке. — До первой крови или до признания. Дар без ограничений. Круг — пять саженей.

Пять саженей. Вот что он мне подарил, сам того не зная.

Понимаете, свет — он быстрый. Светозаровы дерутся как танцуют: мелькнул тут, резанул там, ослепил, и пока ты моргаешь, тебе уже вспороли бок. Весь их род — про скорость. Про то, чтобы не стоять на месте.

А я про другое.

— Начали!

Аркадий сорвался с места — и правда красиво, смазанной золотой чертой. Я не стал смотреть на него. Опустился на одно колено и положил обе ладони на снег.

И взял свой вес. Весь.

Это больно, если честно. Дед не рассказывал, как это больно. Я вцепился даром не в Аркадия — в землю круга, в эти пять саженей мерзлой пермской земли, и навалил на них все, что было во мне, и еще немного сверху — из костей, из дыхания, из того запаса, который трогать нельзя. Воздух в круге загустел. Стал как кисель, как патока, как девять пудов на каждом вершке.

Аркадий влетел в это на полном ходу.

И встал.

Не остановился — встал, как муха в меду. Нога ушла в снег по щиколотку, потом по колено; золотая черта погасла, потому что чтобы быть быстрым, надо двигаться, а двигаться он больше не мог. Свет лился с него по-прежнему — только теперь он просто стоял и светился, нелепый, как лампа посреди поля.

— Что... — выдавил он. Даже челюсть разжать ему было тяжело.

— Тяжелое, — сказал я. Встать я уже не мог тоже, так и держался на колене, и по губе у меня текло горячее, соленое, капало на снег черными в сумраке точками. — Ты просил поднять тяжелое, Аркадий. Я передумал. Я лучше уроню.

И уронил.

Не на него — рядом. Сбросил все давление в одну точку, в сажень снега у его ног, и двор ахнул, когда мерзлая земля там просела с гулом, с утробным таким «бум», и Светозарова швырнуло навзничь, впечатало спиной в наст, и больше он не встал. Не ранен. Просто не встал. Тело, которое минуту весило как гора, не слушается сразу.

— Признание или кровь? — спросил распорядитель, и голос у него был уже не сухой. Удивленный.

С губы у меня капало. Я поднял руку — красную.

— Кровь. Моя. Хватит.

По кодексу первая кровь решает. Неважно, чья. Мелочь, лазейка, про которую все забывают, потому что обычно кровь проливает проигравший. Я пролил свою — сам, из носа, надорвавшись — и выиграл по букве. Грязно? А меня грязно и душили. Векселями. Рудой. Перчаткой в снег.

Я встал. Через не могу. Колени тряслись, двор качался, но Гнетовы, когда встают, встают медленно и до конца. Это тоже дед.

На галерее кто-то хлопал. Один человек. Я поднял глаза.

Он стоял с краю, в неприметной темной шинели без гербов, и хлопал ровно три раза — так, как ставят точку. Немолодой. Лицо как у того, кто считает не удары, а ходы. Рядом с ним на перилах сидел, подобрав хвост, серый кот усадьбы и смотрел на меня с тем же примерно выражением.

— Столичная комиссия, — шепнул кто-то за спиной. — По одаренным. Что он тут...

Незнакомец объяснять не стал. Спустился, прошел мимо поверженного Аркадия, даже не взглянув, и остановился передо мной.

— Шестой круг, значит, — сказал он. Ровно, без удивления. — У вас в бумагах шестой круг, Гнетов. — Помолчал. — Бумаги врут. Или вы только что надорвали себя в хлам, чтобы доказать, что они врут.

— Второе, — честно сказал я. Врать человеку из столицы сил не было.

Он чуть усмехнулся — одними глазами.

— Сговор против вашего рода идет не из Перми, — сказал он тихо, только мне. — В Перми вас пробуют на зуб. Настоящую игру ведут там, откуда я приехал. И тот, кто ее ведет, очень не любит, когда жернов внезапно оказывается тяжелее, чем в бумагах. — Он протянул мне платок. Белый. Чистый. — Вытрите лицо. И приезжайте в Петербург, Тимофей Гнетов. Пока вас туда не привезли по-другому.

Кот на перилах зевнул.

Я взял платок. Кама за спиной лежала подо льдом — серая, глухая, тяжелая. Как весь наш род.

«Камень не спорит, — подумал я. — Камень просто лежит».

Вот только иногда, дед. Иногда с этого камня начинается обвал.

Сто ночей, или Как я на пробном матрасе сам себя не доспал

Сто ночей, или Как я на пробном матрасе сам себя не доспал

Экономным человеком я, братцы мои, слыл всю жизнь. Не скупым — скупой трясется над копейкой, синеет, в лице меняется. А я иначе. Мне чтоб и вещь была в доме, и будто бы задаром. Разница тут большая, хоть на вид и невелика.

И вот через эту самую экономию я прошлой зимой едва умом не тронулся. На одном матрасе. Ортопедическом. Девятнадцать тысяч восемьсот рублей, доставка бесплатно.

Увидал я его ночью. Ночью человек на все согласный; ночью в нем последняя осторожность спит без задних ног. Лежу, листаю телефон, жена рядом посапывает. И вдруг оно: картинка, матрас, а под матрасом буквами — «Сто ночей пробного сна. Не подойдет — вернем деньги до копеечки».

Сто ночей. Даром.

Я аж сел.

Это ж, братцы, выходит — сто ночей человек спит, нежится, а потом говорит: не подошло, забирайте. И ему все до копейки назад. Сто ночей чужого сна! Да за такие условия я и спать-то толком не буду — я их караулить буду, эти ночи.

Заказал. Пришел он через девять дней — здоровенный, в коробке, свернутый, как ковер у фокусника. Развернулся с хлопком, чуть кота не пришиб. Лег я на него — и, не скрою, хорошо. Мягко, но с характером. Спина легла, как барыня в карету.

И тут бы мне и радоваться. Да нет. Экономному человеку радость покоя не дает.

«Семеныч, — говорю соседу на площадке, — я, брат, теперь на пробе сплю. Девяносто девять ночей посплю — и верну. Деньги назад. Выходит, задаром отдохну всю зиму».

Семеныч, человек простой, позавидовал. А зависть соседа, братцы, — она слаще меда. Я прямо вырос в собственных глазах.

И завел я дневничок.

Маленький такой, в клеточку. И каждое утро ставлю палочку да пишу: «Ночь седьмая. Спал хорошо, но для возврата — скажем, что жестковато». «Ночь двадцатая. Храпел, но это не матрас, это селедка». Понимаете, в чем хитрость? Я ж его вернуть собрался. А чтоб вернуть — надо, чтоб не подошел. А как он подойдет, когда он, подлец, хороший?

И стал я сам себе портить сон.

Нарочно. Чтоб доказать — себе ли, им ли — что матрас не тот. Лягу и думаю: жестко. Ворочаюсь. А он не жесткий. Тогда я подушку уберу. А он все равно хорош. Я одеяло скомкаю, лягу поперек — назло. Встаю разбитый, серый, под глазами мешки, как у таможенника. Жена спрашивает: «Ты чего не спишь?» — «Работаю, — говорю, — над возвратом».

К девяностой ночи я был не человек. Тень. На службе дремал стоя, в метро проехал свою до самого депо. Но дневничок распух от палочек, и сердце пело: еще девять ночей — и девятнадцать тысяч восемьсот вернутся в семью. С процентами совести.

И вот оно — утро девяносто девятое.

Звоню на горячую линию. Трубку берет барышня, голос — мед с металлом.

— Виктория, оформляю возврат. Матрас, говорю, не подошел. Жестковат. У меня и записи есть.

— Минуточку… Назовите дату заказа.

Назвал.

Тишина. Потом Виктория этак ласково:

— А возврат, видите ли, считается не со дня сна, а со дня оплаты. Сто ночей у вас истекли… позавчера.

В груди у меня что-то оборвалось и покатилось вниз, как ведро в колодец. Девять дней! Те самые девять дней, что он в коробке ко мне ехал! Их-то, выходит, тоже посчитали. Я спал девяносто девять, а им — сто восемь. Опоздал. На целую коробку опоздал, на дорогу его опоздал.

— Так что же мне теперь? — шепчу.

— А ничего, — говорит Виктория, и слышно, что улыбается. — Оставляйте себе. Матрас-то хороший. Вы, главное, высыпайтесь.

Высыпайтесь.

Я, братцы, в ту ночь лег — и первый раз за три месяца уснул, как убитый. Без дневничка. Без палочек. Потому что бороться стало не за что: проиграл начисто.

И ведь что обидно. Матрас — чудо. Я теперь на нем сплю, как младенец, и спина не ноет, и сны цветные. Девятнадцать тысяч восемьсот, оказалось, уплочены не зря.

Только Семенычу я больше про возврат не поминаю. А он нет-нет да спросит на площадке — ехидно так:

— Ну что, вернул задаром-то?

— Вернул, — говорю. — Себе. Здоровье вернул. По девятнадцать восемьсот за штуку.

И иду спать. Караулить больше нечего.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

Байки 16 нояб. 15:38

Не улыбайтесь, пожалуйста

Не улыбайтесь, пожалуйста

Девять лет я снимаю людей на документы в Омске, в ателье на Герцена, рядом с «Пятерочкой». Паспорт, виза, права, пропуск, студенческий, «просто на память»: триста пятьдесят рублей, четыре штуки три на четыре, готово через семь минут. Табурет с винтом, простыня вместо фона, «Кэнон», который старше моей дочери.

Правила у документов суровые. Рот закрыт. Глаза открыты. Уши открыты. Лицо — как у человека, которого только что обвинили в чем-то, но он не согласен и ждет адвоката. Улыбаться нельзя. Вообще. Ни зубов, ни намека.

И вот приходит Зинаида Павловна.

Семьдесят восемь лет, праздничная блузка с брошью, прическа, над которой, судя по всему, работали с утра. Села на табурет, приосанилась и улыбнулась. Широко, ослепительно, от уха до уха; зубы у нее, что характерно, были свои только наполовину, зато вторая половина — просто загляденье.

— Зинаида Павловна, без улыбки.
— Хорошо.

Щелк. Улыбка.

— Не улыбайтесь!
— Да я не улыбаюсь! У меня лицо такое.

Сорок минут. Сорок. Я перепробовал все, что есть в арсенале. «Подумайте о чем-нибудь грустном». — «У меня все хорошо, внуки приехали, вчера в цирк ходили». — «Ну, о кошке». — «Васька жив-здоров, слава богу». Я зашел с другой стороны: «Представьте, что вы на приеме у стоматолога». — «Ой, я так люблю стоматолога, Игорек у нас золотой!» Фотографирую — сияет, как самовар на ярмарке.

В какой-то момент я уже не фотографировал, я просто молился, чтобы кончился заряд аккумулятора.

И тут меня осенило. Я полез в ящик стола, где у меня лежит всякая бумажная ерунда, достал квитанцию за отопление (за январь, не моя, у нас в подъезде делили, но неважно) и положил ей на колено.

— Зинаида Павловна, прочтите, пожалуйста, итоговую сумму.

Она прочла.

Лицо вытянулось. Брови поползли вверх, потом сдвинулись; губы превратились в ниточку; глаза стали такими, будто ей только что объявили, что внуков в цирк водить больше нельзя. Щелк!

Идеальный кадр. Хоть в Интерпол.

Через неделю звонит паспортистка из МФЦ, голос взволнованный:

— Что вы с людьми делаете?! Ваши приходят на замену паспорта, все как на допросе! Ни одного отказа за месяц, у нас столько не бывало!

Теперь та квитанция висит у меня в рамке под стеклом, рядом с лицензией. Для особо веселых клиентов — кладу на колено. Берут триста пятьдесят. И ни одного отказа.

Микроистории 16 нояб. 15:08

Вторая пятница

Вторая пятница

Каждую вторую пятницу баба Шура теряла ключи. Звонила в «Вскрытие замков», голос бодрый, чуть виноватый: «Милок, опять я, дуреха».

Витя приезжал через двадцать минут. Ставил чемоданчик, ковырялся в двери — минуты три, для порядка, хотя там и ковырять-то нечего: замок древний, сдался бы от хорошего пинка. Брал свои пятьсот рублей. Она тут же совала ему тарелку с пирогом, и он ел на кухне, стоя, а она рассказывала про соседку с пятого, про давление, про сериал, где все друг другу не те родственники. Он кивал и цокал в нужных местах.

Ключи, кстати, лежали в кармане ее халата. Он видел. Она знала, что он видит. Говорить об этом — все равно что спугнуть.

В ноябре Витя позвонил сам. В среду, не по графику, из машины у ее подъезда.

— Баб Шур, откройте. Ключи потерял.

Ключи брякали у него в кармане. Он держал там руку, пока не запищал домофон.

Не окликай меня по имени

Не окликай меня по имени

Творческое продолжение поэзии

Это художественная фантазия на тему стихотворения «Мне нравится, что вы больны не мной» поэта Марина Цветаева. Как бы мог звучать стих, если бы поэт продолжил свою мысль?

Оригинальный отрывок

Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.

— Марина Цветаева, «Мне нравится, что вы больны не мной»

Не окликай меня по имени —
я отзовусь на пустоту!
Меж нами — рвы, меж нами — зимы,
меж нами — верста на версту.

Не протяни руки — обуглится
в моей, как спичка на ветру!
Я вся — пожар, я вся — околица,
я вся — к утру, я вся — к одру.

Ты звал? — Не ты. То ветер в горнице
гремел посудой за стеной.
Ты шел? — Не ты. То в сердце горница
расхлопотáлась предо мной.

А я — чтó я? Я — горсть рябиновая,
рассыпанная на снегу.
Меня бери — да я не выдумана,
меня лови — да не могу

ни догореть, ни переждать тебя,
ни разлюбить, ни долюбить.
Такая — вся! Такая — надвое!
Такую — как тебе забыть?

Не окликай. Я — эхо встречное,
я — за плечом твоим, в упор.
Я — то, что было бесконечное,
и стало — выжженный простор.

А хочешь — крикни! Раз — и дочиста!
И я рванусь — поверх, насквозь,
сквозь все версты, сквозь одиночество,
сквозь это проклятое «врозь»!

И буду — здесь. У самой пропасти.
У самой кромки. На краю.
Не окликай меня по имени.
Я и без имени — твою.

Правда или ложь? 16 нояб. 14:08

Шале в саду у Диккенса

Шале в саду у Диккенса

Чарльз Диккенс писал свои романы в деревянном швейцарском шале, которое установил в саду своего загородного дома Гэдс-Хилл.

Правда это или ложь?

Суд над быком, или Что было после карт

Суд над быком, или Что было после карт

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Скотный двор» автора Джордж Оруэлл. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Оригинальный отрывок

Двенадцать голосов кричали в ярости, и все они были похожи один на другой. Теперь было ясно, что случилось с мордами свиней. Животные во дворе переводили взгляд со свиньи на человека, с человека на свинью и снова со свиньи на человека, но угадать, кто из них кто, было уже невозможно.

— Джордж Оруэлл, «Скотный двор»

Продолжение

К утру дождь перестал. Двор лежал в серой, как зола, тишине — той самой, что бывает после грозы, когда и земля, и небо еще не решили, стоит ли продолжать ссору. Из большого дома не доносилось ни звука. Карты, надо думать, доиграли.

А животные все стояли. Они стояли под окнами с вечера, и роса уже легла на их спины, и никто не сдвинулся с места — потому что сдвинуться значило бы признать, что видел.

Первой заговорила Кашка. Старая кобыла, у которой от молодости остались только имя да привычка молчать, повернула голову к остальным и сказала то, чего никто не ждал.

— Я больше не помню слов.

Овцы заблеяли было по привычке: «Четыре ноги — хорошо», но осеклись на середине. Что-то в их блеянии не сходилось. Будто считали до четырех и сбивались, потому что посреди счета стояло теперь нечто пятое, двуногое, и не помещалось ни в какой счет.

Бенджамин, осел, который прожил дольше всех и за всю свою жизнь не сказал ничего лишнего (а по правде — почти ничего вообще), подошел к стене амбара. Там, под слоем смолы, когда-то были написаны Заповеди. Семь штук. Он помнил, как их замазывали — по одной, аккуратно, всегда ночью, всегда так, чтобы наутро казалось, будто так и было. Теперь на стене не осталось ничего. Чистая доска. Даже последней, единственной, той самой про «равны, но некоторые равнее» — и той не было.

Кто-то стер и ее.

— Зачем? — спросила молодая телка, родившаяся уже при новом порядке и не знавшая старого. — Если все равно никто не читает, зачем стирать?

Бенджамин долго смотрел на доску. Потом сказал:

— Читать перестают не тогда, когда стирают. Стирают тогда, когда уже перестали читать.

Никто не понял. Он и не ждал.

В доме скрипнула дверь. На крыльцо вышел Наполеон — на двух ногах, в сюртуке покойного Джонса, и сюртук сидел на нем так, будто был сшит на него от рождения. Свиньи-подхалимы высыпали следом, и за ними, щурясь на мокрое утро, вышли люди. Пилкингтон вытирал платком шею. Другой фермер, чьего имени никто не знал, пересчитывал что-то в кошельке и улыбался той улыбкой, какой улыбаются, выиграв у дурака.

— Хороший скот, — сказал он, оглядывая двор. — Смирный. На таком далеко уедешь.

И вот тут произошло то, чего не было записано ни в одной Заповеди, потому что такого не мог вообразить даже старый Майор в своем последнем, пророческом сне.

Вперед вышел Боксер.

Нет — не Боксер. Боксера свели на живодерню давно, и все это помнили, хоть и делали вид, что он уехал лечиться. Вперед вышел его сын — молодой конь, тяжелый, широкогрудый, с теми же добрыми и глупыми глазами, в которых отец когда-то носил свой единственный девиз: «Я буду работать еще больше».

Конь посмотрел на Наполеона. Долго. Так смотрят, когда пытаются вспомнить лицо, виденное во сне.

— Ты обещал, — сказал он негромко. — Что фургона больше не будет. Что того, кто отслужил, не продадут. Ты. Сам. Говорил.

На крыльце стало тихо. Пилкингтон перестал вытирать шею.

Наполеон не ответил сразу. Он был стар и хитер, и за годы выучил главную науку всякой власти: на прямой вопрос отвечать не прямо, а так, чтобы спрашивающий сам устыдился, что спросил.

— Друг мой, — сказал он мягко, и голос его был почти человеческим, совсем человеческим, до того человеческим, что овцы вздрогнули. — Кто тебе сказал такое? Враги. Снежок. Предатели. А мы с тобой — мы работаем. Ты ведь любишь работать, не правда ли? Ступай к плугу. Там твое счастье.

И тут — вот оно — конь не пошел.

Он стоял. Просто стоял. И это было страшнее любого бунта, потому что бунт Наполеон умел давить собаками, а стоящего посреди двора коня, который не делает ничего, нельзя было ни пристрелить, ни оболгать. Он никого не трогал. Он только не верил. А неверие — единственное, против чего не придумали собак.

— Собак! — крикнул Наполеон, забыв осторожность.

Собаки выскочили. Девять огромных псов, выкормленных на мясе и страхе, кинулись через двор — и остановились. Потому что между ними и конем встала Кашка. И овцы. И телка, не знавшая старого порядка. И Бенджамин, который за всю жизнь не вмешался ни во что.

— Я больше не помню слов, — повторила Кашка. — Но я помню, как пахнет сено, когда его не отнимают. Этого вы у меня не стерли.

Пилкингтон на крыльце тихо сказал соседу:

— Пожалуй, нам пора. Что-то скот нынче... неспокойный.

И люди ушли. Торопливо, бочком, прихватив кошельки. Потому что человек, который умеет считать деньги, первым чует, когда счет перестает сходиться.

Чем это кончилось — я не скажу. Не потому, что не знаю. А потому, что это еще не кончилось. Собаки стояли. Конь стоял. Наполеон, маленький и толстый в чужом сюртуке, стоял на крыльце и вдруг — впервые за много лет — не знал, что приказать.

В груди у него что-то дернулось, как рыба на крючке.

Страх. Обыкновенный, честный, животный страх — тот самый, что он столько лет внушал другим и совсем отвык испытывать сам. Оказалось, он никуда не делся. Он просто ждал своей очереди.

Шутка 16 нояб. 13:08

Читатель, который начинает с конца

Читатель, который начинает с конца

Я читаю книги с конца. Открываю последнюю страницу, узнаю, кто умер и кто с кем остался, — и только потом спокойно сажусь за первую.

Детективы от этого не портятся. Портится тот, кто сидит рядом и это видит.

Жена ушла с книгой в другую комнату: с тем, кто знает финал, читать невыносимо. А я и наш с ней финал, кажется, давно подсмотрел — и все равно остался на этой странице.

Личина не в пору

Личина не в пору

Маски у Нежаны не держали лица.

У всех держали. Склеил личину из бумажной каши, прописал улыбку, залил три слоя лака — будет скалиться хоть на свадьбе, хоть на поминках. Так и заведено в Личинной академии: маска прячет. На то она и маска, говорил наставник Горазд, постукивая костяшкой по кафедре. Прячет и молчит.

А у Нежаны прятать не выходило. Наденет свою работу на болванку — красивую, смирную, с опущенными ресницами, — отвернется за кистью, обернется: личина уже съехала. Не по-настоящему, бумага-то на месте. Но сквозь ровную краску проступало другое лицо. И видно было, кто ты есть. Весь, до донышка.

Это, скажу я вам, в академии, где учат прятаться, примерно как уметь кашлять на исповеди.

Академия сидела на утесе над Личеполем — городом, где карнавал никогда не заканчивался до конца. Внизу всегда кто-то дудел в рожок, кто-то ронял с балкона серпантин, кто-то целовался под чужой личиной и был уверен, что его не узнали. Академия смотрела на все это сверху вниз пятью ярусами цветных окон и думала о высоком. Пахло в ней клеем, скипидаром, мокрой бумагой и почему-то всегда — немного яблоками. Откуда яблоки, никто не знал. Яблок не было.

Нежана жила на четвертом ярусе, в клетушке на двоих с Пелагеей — толстой, доброй, вечно перепачканной охрой. Пелагея лепила личины ангельские: гладкие, сладкие, в таких не стыдно и к ректору. У Нежаны же выходило...

«Выходило честно», — говорила Пелагея, и это было самое доброе слово, которое находилось.

Фамильяр у Нежаны был под стать дару. Кот. Серый, драный, с одним надорванным ухом, по кличке Лоскут. Другим адептам приходили фамильяры приличные: сороки, что носят в клюве кисточки, ласки, лисята. А к Нежане на посвящении вышел из темноты этот — сел, зевнул во всю розовую пасть и посмотрел так, будто это он тут наставник. Лоскут имел привычку садиться на непросохшие личины и оставлять на них отпечаток лапы. «Правит», — объясняла Нежана. Горазд называл это иначе, но при дамах не повторял.

Так бы и училась она — тихо, в хвосте потока, — если бы не Карнавальный зачет.

Главный зачет первого курса. Раз в год, в ночь, когда внизу жгут чучело Старого Года, адепты спускаются в город и дают представление на площади. В своей маске. В той, что сделал сам, своими руками, по своей мерке. Прошел — остался. Не прошел — собирай узелок.

— Маска должна скрыть тебя так, — говорил Горазд, расхаживая между рядами, — чтобы родная мать на площади прошла мимо. Вот закон. Единственный.

Ярина сидела в первом ряду и улыбалась. Ей закон был не страшен. Ее личины хвалили даже с кафедры: ровные, холодные, безупречные — за такой спрячешься, как за крепостной стеной. И на Нежану она смотрела как на болванку: с легким интересом, пока та пустая.

— А если, — спросила Нежана (и зря спросила, язык дернулся раньше головы), — маска, наоборот, покажет? Ну... то, что под ней?

Класс хихикнул. Горазд остановился.

— Тогда это не маска, адептка. Это зеркало. А зеркала, — он сказал это тише, и что-то в его голосе осело, как пыль, — у нас заперты.

Про запертую галерею в академии знали все и не знал никто. Нижний ярус, за кладовыми, дверь в два пальца железа. Галерея личин — тех, что отобрали. Конфискат. Маски, которые показывали лишнее. Говорили, сто лет назад там училась девушка, у которой личины тоже не держали лица, — и доигралась до того, что сняла однажды свою и под ней не оказалось ничего. Пустое место. С тех пор галерею и заложили, а ту девушку никто не поминал по имени, будто у нее и имени не осталось — одна дырка в списках.

Нежана слушала эти байки и грела в ладонях Лоскута. Кот урчал. Яблоками пахло сильнее обычного.

Готовилась она честно. Клеила, красила, драла, клеила снова. И каждая личина к утру съезжала, показывала изнанку — то испуг, то упрямство, то что-то такое тонкое, для чего у Нежаны и слова не находилось. Болванка под краской смотрела на нее и будто спрашивала: ну и зачем врешь?

За три дня до зачета к ней подошел Радим.

Радим тер пигменты в нижней мастерской — целыми днями, молча, в фартуке цвета всех красок разом. Его почти не замечали: кто смотрит на того, кто мелет киноварь? А Нежана смотрела. У него были тихие руки и привычка слушать, наклонив голову, будто у звуков есть лицо и он его разглядывает.

— Ты не ту мерку снимаешь, — сказал он без «здравствуй». Положил на стол баночку с чем-то темным, тертым. — Все снимают с лица. Снаружи. А твоя личина садится не на лицо.

— А на что?

Он пожал плечами — так, что стало ясно: знает, но слово боится спугнуть.

— На то, что под ним. Ты мерку с правды снимай. Тогда и сядет.

И ушел, оставив баночку. Внутри была черная, маслянистая краска, пахнущая — ну надо же — яблоками.

В ту ночь Нежана не спала. Лоскут сидел на подоконнике и смотрел вниз, на огни карнавала, будто считал.

Она сделала личину заново. Не красивую. Не смирную. Лепила так, как лепилось: вот тут упрямая скула, тут бровь, которую не выщипать смирением, тут рот, который спрашивает лишнее на уроках. Прописала черной краской Радима то, что всегда прятала. И — странное дело — личина не съехала. Легла. Впервые за год села ровно, потому что прятать ей было нечего: правда и правда, лицом к лицу.

Карнавальная ночь пахла дымом и жареными орехами.

Адепты спускались в город по одному, растворялись в толпе. Ярина ушла первой — безупречная серебряная личина, под которой не угадать ни черты. Толпа обтекла ее и не узнала. Зачет.

Нежана вышла на площадь последней, когда чучело Старого Года уже занялось и трещало искрами. Надела маску. Встала в круг света.

И площадь — притихла.

Потому что из-под личины смотрела она сама. Вся. Девчонка с четвертого яруса, которая боится собрать узелок, и все равно спрашивает лишнее, и греет драного кота, и смотрит на того, кто мелет киноварь. Личеполь, город вечных масок, увидел лицо — одно настоящее лицо за весь свой карнавальный век — и не знал, что с этим делать.

А потом из толпы вышел Горазд.

Он был без маски — наставникам можно. И, глядя на Нежану, вдруг поднял руку к собственному лицу. Медленно. Будто что-то вспоминал.

— Сто лет, — сказал он негромко, и площадь слышала каждое слово. — Сто лет я думал, что под личиной у меня ничего. Что я ее тогда снял — и опустело. — Он усмехнулся, и усмешка вышла совсем не наставничья. — А оно, оказывается, все это время было. Просто спряталось так глубоко, что я и сам не нашел.

Галерею открыли через неделю. Сам Горазд снял замок.

Первой с полки он взял старую, растрескавшуюся личину — девичью, с упрямой скулой. Ту самую, столетнюю, за которую заложили всю залу. И Нежана, стоявшая рядом, вдруг поняла, на кого смотрит, глядя на мастера Горазда, и почему от него всегда немножко пахло яблоками.

Зачет ей поставили. С оговоркой, что «так — нельзя», и с глазами, которые говорили обратное.

А ночью, уже в клетушке, когда Пелагея сопела в подушку, а Лоскут занимал законную половину одеяла, Нежана крутила в руках баночку черной краски. Пустую почти. И думала: откуда Радим знал? Про мерку с правды. Про яблоки.

И кто научил его — там, внизу, в мастерской, где мелют киноварь и куда сто лет никто не заглядывает дважды.

На дне баночки, под остатками краски, что-то блеснуло. Маленький ключ. От двери в два пальца железа.

Только дверь-то уже открыли.

Значит, был и второй замок.

Культивация 16 нояб. 13:46

Якорь ветра

Якорь ветра

Змей Ляо не летел.

Сколько он ни бежал вдоль края террасы, сколько ни гнал теплый выдох в бамбуковую раму, обтянутую рисовой бумагой, — змей подскакивал на локоть, на два, ловил на миг горный сквозняк и кланялся земле. Падал в пыль. Будто там ему и место.

А вокруг — небо в столбах.

В Секте Высокого Змея, что лепилась к уступам горы Девяти Ветров, культивацию мерили высотой. Так повелось от основателя: чем выше поднимешь бумажное крыло на одном своем дыхании, тем выше поднялся твой дух. Закалка тела — это когда ты просто бегаешь по террасам до рвоты и учишься не падать с ветром. Конденсация ци — когда выдох становится теплым и держит раму. А дальше — Первая нить: твоя ци вытягивается из ладони живой струной, тонкой, поющей, и змей идет на ней к облакам, как рыба идет на крючке — только вверх, только вверх.

У Мэй Лун ее алый карп висел под самым облачным ярусом. Нить уходила ввысь так далеко, что терялась из глаз, и казалось — девчонка держит на пальце не бумагу, а само небо.

У Ляо на пальце была пыль.

— Опять, — сказал кто-то за спиной. Не зло. Хуже. С жалостью.

Три года. Три года он оставался в Закалке тела, пока его сверстники брали Конденсацию, а после и Первую нить. Смотр у облачного яруса — главный праздник секты, раз в год, на равноденствие — подходил снова. Кто не поднимет змея до нижней кромки облаков, того отправляют вниз, на рынок духовных трав, носить корзины. Навсегда. И гора забывает твое имя быстрее, чем тает иней на бумаге.

Ляо подобрал змея. Рама треснула по косой.

— Склеишь — покажи, как клеил, — проскрипел голос.

Старый Гэ сидел на корточках у края, где терраса обрывалась в белое ничто Провала. Смотритель змеев. Тот, кто чинил чужие рамы, мотал нить, подметал пыль — и, по слухам, в молодости тоже не поднял ни одного крыла. Над ним посмеивались вполголоса. Над Ляо — в голос. Два сапога.

— Наставник Гэ, — Ляо сел рядом, не глядя вниз: высоты он не любил. — У меня ци не идет вверх. Она... — он поискал слово. — Она тонет. Как будто у нее в брюхе камень.

Старик пожевал губами. Достал из рукава клубок суровой нити — не шелк, которым вязали нити высоких змеев, а грубую пеньку, темную, тяжелую.

— Камень, говоришь. — Он хмыкнул. — А ты привяжи вот эту. И не бегай. Стой на месте. Выдохни в землю, а не в небо.

— В землю? Змей от земли не летает.

— А я разве сказал — лети?

Ляо хотел возразить. Но спорить со стариком было все равно что спорить с туманом: тот просто обтекал тебя и оставался где был. Мальчик привязал пеньковую нить, уперся пятками в камень и — впервые за три года не стал тянуться выдохом вверх. Отпустил. Пустил теплое дыхание вниз, в плиты, в корни горы.

Что-то дернулось под ребрами. Как рыба на крючке — но крючок был не в небе. В земле.

Змей не взлетел. Он встал. Низко, на высоте колена, замер в неподвижном воздухе, будто кто-то держал его снизу ладонью. Нить между ним и Ляо натянулась — и загудела. Тихо, на одной ноте.

Ляо уставился на это. Старый Гэ — тоже, и в мутных его глазах мелькнуло что-то быстрое, молодое.

— Ха, — сказал он только. И больше ничего в тот день.

Ночью пришел северный шквал.

Он пришел не так, как ждали. Смотр назначили на утро, при ровном ветре, — а буря опередила его на полдня, свалилась с хребта черной стеной, и к рассвету гору трясло. Старшие бегали, кричали снимать змеев. Поздно. Половина учеников уже вывела крылья на большую террасу — показаться перед отбором, занять место повыше, — и теперь их змеи не поднимались, а бесновались. Ветер хватал бумажные крылья и тащил. А нить-то живая. Нить — это их собственная ци, продолжение их самих, и оборвать ее значило оборвать что-то в себе.

Мэй Лун стояла у самого края.

Ее алый карп раздулся парусом и рвался в пропасть, в Провал, в белую кипящую муть. А она не отпускала. Гордость? Страх за свою ступень? Ляо не знал. Он видел только, как ее пятки съезжают по мокрому камню к обрыву — вершок, еще вершок — и как ее тащит собственное небо, которым она так гордилась.

Старший наставник не успевал. Никто не успевал.

У Ляо был выбор. Короткий, как вдох. Вон его змей — чиненый, с пеньковой нитью, лежит у стены. Если выпустить сейчас, на этом шквале, может, впервые его тяжелая ци поймает поток и крыло взойдет — высоко, выше всех, назло трем годам пыли. Его единственный шанс пройти смотр. Другого утра не будет.

Или.

Ляо бросил змея.

Он кинулся к Мэй Лун, обхватил ее поперек, уперся пятками — и сделал то, чему научился за один вчерашний вечер. Выдохнул не в небо. В землю. Погнал ци вниз, в плиты, в корни горы, сквозь подошвы — и в груди опять дернулся крючок, но теперь он держал не бумагу. Держал их двоих.

Ци не поднимала. Она врастала. Из его ступней в камень ушло что-то невидимое и цепкое, как корень старого кедра, и Ляо вдруг стал тяжелее горы. Карп рвался в небо со всей дури бури — а они стояли. Не двигались. Будто кто-то снизу держал их обоих ладонью.

— Руку! — заорал он чужим, сорванным голосом. — Нить на запястье — руку давай!

Мэй Лун наконец разжала пальцы. Алый карп ушел в муть и пропал. Девчонка осела на камень, хватая ртом мокрый воздух, и смотрела на Ляо так, будто впервые его увидела.

А нить между его ступнями и сердцем горы — пела. Громко теперь. На одной низкой ноте, ровной, как основа, на которую натягивают весь остальной звук.

Первая нить. Только не в небо. В землю.

...Буря ушла к полудню. Террасы были усыпаны рваной бумагой и обломками рам — чужими небесами, которые ветер смял и выбросил. Семеро учеников едва не ушли в Провал за своими змеями; двоих стащило, их ловили нитями уже над бездной.

А Ляо стоял где стоял. Там, где врос.

Старший наставник подошел медленно. Долго молчал.

— Ты не поднял змея, — сказал он наконец. — По уставу — вниз, на рынок.

— По уставу, — тихо повторил из-за его спины старый Гэ.

И снял с плеча свой халат смотрителя — серый, в заплатах. Под ним на груди был выжжен старый знак: не крыло, не облако. Корень. Девять витков корня, уходящих вглубь.

— Основатель поднялся выше всех не потому, что был легок, — сказал Гэ, и голос у него больше не скрипел. — А потому, что внизу стоял тот, кто держал его нить. Корневая ветвь. Мы, кого вы зовете сторожами пыли. Без нас ваши небеса сдувает первым же шквалом — что вы и видели нынче. — Он глянул на разоренную террасу. — Сто лет гора считала нас поломкой. А поломка держала гору.

Ляо смотрел на свои ступни. Пеньковая нить все еще тянулась от него в камень и чуть заметно подрагивала.

— Ступень твоя взята, — сказал Гэ. — Первая нить. Корневая. — Он усмехнулся в седую бороду. — Только не радуйся. Над облаками — девять ярусов неба, это всякий знает. А под ногами, мальчик, — девять грунтов земли. И мы с тобой пока на самом верхнем. Самом мелком.

Он протянул руку — тяжелую, крестьянскую, в мозолях от нити.

— Пойдем. Научу тебя тонуть глубже.

Ляо встал. Высоты он по-прежнему не любил.

Но вниз теперь — вниз он был готов идти очень, очень далеко.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Слово за словом за словом — это сила." — Маргарет Этвуд