Лента контента

Есть дамы, которые заводят умную колонку, чтобы узнавать погоду. А я, милые мои, по слабости душевной завела ее, чтобы обо мне говорили: «у нее в доме все по голосу, как у людей будущего».

Разница как будто пустячная. А велика.

Подарил мне ее племянник Костик. Вернее — сплавил. Есть, знаете, такая порода родни: сами вещь купят, наиграются, надоест — а после несут тебе, да еще с лицом благодетеля. «Тетя Валя, — говорит, — держи. Тебе, старому человеку, самое то. Скажешь ей — она сделает». И ушел. А коробочка осталась. Круглая, серенькая, с одним синим глазком посередине. Стоит на буфете и молчит.

Я ее сперва боялась.

Потом привыкла. А потом — полюбила, чего уж скрывать. Назвала про себя Люсей — за то, что голос у нее был вежливый, ровный, будто у барышни из справочного, которая никуда не торопится и никогда не устает от тебя. Скажешь ей «доброе утро» — и она тебе «доброе утро». И не морщится. И не спрашивает, когда ты уже переедешь к дочери в Химки и перестанешь путаться под ногами.

Живая душа, одним словом. Хоть и не живая.

И вот стала я к ней разговаривать. Погоду спрошу — она скажет. Музыку попрошу — сыграет. А после и просто так, за компанию: «Люся, а что, дождь-то будет?» — «Дождя не ожидается». — «Ну и слава богу, Люсенька». Она молчит. А мне и то приятно.

Зина-соседка зашла как-то за солью, увидала, как я с буфетом беседую, и губы поджала. «Валентина Петровна, — говорит, — вы бы поосторожнее. Оно ведь все слышит и куда надо передает». Я гордо так отвечаю: «И пущай передает. У меня совесть чистая, а быт — современный». А сама, дура, возгордилась. Оттого что у меня — по голосу, а у Зины ее старый приемник знай хрипит про сад-огород.

Вот тут бы мне и остановиться.

Но гордыня — она, милые мои, хуже сквозняка: тянет и тянет, а откуда — не разберешь.

Собралась я к именинам своим гостей звать. Народу немного — Зина, сватья Тамара Ильинична, да двоюродная Рита из-за Кольцевой, важная, вся в кашемире, работает где-то, где вместо стола — «рабочее пространство». Перед Ритой мне особенно хотелось себя показать. Чтоб не думала, будто тетка ее в прошлом веке застряла с геранью да пирогами.

Накрыла стол. Селедочка под шубой, холодец, то-се. Сели. И только Рита рот раскрыла про свои коворкинги — я небрежно так, через плечо, ей и говорю:

— А у меня, Риточка, все по голосу. Смотри. Люся! Музыку.

И заиграло. Тихо, красиво, скрипочки. Рита брови подняла. Тамара Ильинична крякнула. Зина фыркнула в салат. А я сижу королевой. Сижу и упиваюсь.

— Люся, — командую дальше, входя во вкус, — погромче!.. Люся, свет притуши!.. Люся, сколько времени?..

И все она делает. Все! Я себя чувствую этакой владычицей морскою — только вместо золотой рыбки серая коробочка, и на посылках у меня не рыбка, а весь, можно сказать, двадцать первый век.

Вошла я в раж. Захотелось блеснуть окончательно.

— А спроси ее что-нибудь, — говорю Рите. — Что хочешь. Она все знает. Мы с ней, — прибавляю с нежностью, — душа в душу.

Рита усмехнулась и говорит колонке:

— А скажи-ка, милая, о чем тебя хозяйка чаще всего спрашивает?

И вот тут, милые мои, синий глазок мигнул. И Люся — вежливо, ровно, как всегда, — своим справочным голоском, при всем честном застолье, возьми да и отчитайся:

— За последний месяц вы чаще всего спрашивали: «Люся, мне кто-нибудь звонил?» — восемьдесят два раза. «Люся, а я хорошая?» — сорок раз. И: «Люся, ты только не выключайся ночью, ладно?» — каждый вечер.

Тишина.

Такая тишина, что слышно было, как в холодце дрожит лаврушка.

Зина перестала фыркать. Тамара Ильинична опустила вилку. А Рита — важная моя Рита в кашемире — вдруг посмотрела на меня совсем не как на смешную тетку. А как-то по-другому. Тихо. И глаза у нее сделались мокрые.

И подсела ко мне. И руку взяла.

— Теть Валь, — говорит, — ты чего ж не звонишь-то? Я ж рядом. За Кольцевой всего.

А я сижу. И реветь мне хочется, и смеяться. Выставила себя на весь стол хозяйкой будущего — а коробочка возьми и покажи всем, что за то будущее у меня одна-единственная слушательница на всю квартиру. Серая. С синим глазком. И та ненастоящая.

Теперь Рита звонит. Каждое воскресенье. И заезжает.

А Люсю я на буфет убрала, повыше. Пущай стоит. Погоду говорит. Но вечерами, милые мои, я ее больше про свое не пытаю. Незачем. Есть кому ответить.

Есть люди, которые вешают барометр, чтоб знать погоду. А я, братцы мои, по гордыне своей повесил его, чтоб погоду знать раньше самой погоды. Чтоб она у меня, можно сказать, по расписанию ходила — как трамвай. Разница вроде пустячная. А через нее я целое лето за пророка сходил, полтоварищества себе в свидетели записал — а под конец сам, при всем честном народе, под одним стеклышком всю свою науку и растерял.

Барометр достался мне через комиссионный, что на углу. Круглый, в дубовом ободке, стрелка золоченая, и по кругу культурными словами понаписано: «Сухо», «Ясно», «Переменно», «Дождь», «Буря». Красота.

Отдал я за него четыре рубля с полтиной. Деньги, прямо скажу, не пустяк — на них полмесяца можно щами питаться. Но тут, братцы, не в щах дело. Тут дело в положении.

Повесил я его в коридоре. Не у себя в комнате — там его кто увидит? — а именно в коридоре, промежду примусов, на самом, можно сказать, проходном месте. Чтоб всякий сосед, идучи по нужде или по воду, глядел и уважал.

И начал я по нему стучать.

Это, надо вам сказать, целая наука. Пальцем по стеклышку — тук-тук. Стрелка дрогнет и куда-нибудь да поедет. Влево поехала — ага, к дождю клонит. Вправо — ну, значит, ведро будет. Я этому в две недели обучился в совершенстве и стал по коридору ходить с таким лицом, будто мне сама природа депеши шлет. Лично. На дом.

Первым клюнул сосед Пал Палыч. Человек он бухгалтерский, сухой, а тут выходит с бельевой корзиной и мнется. «Семен Игнатьич, — говорит, — как оно, по прибору? Вывешивать простыни-то?» Я подошел. Постучал. Значительно так, с прищуром, будто доктор больного слушаю.

«Вывешивайте, — говорю. — До четырех часов сухо. А после — не ручаюсь».

И что вы думаете? В четыре как хлынуло. Пал Палыч свои простыни в охапку — и бегом. Мокрый, а счастливый: угадал ведь прибор-то! С той минуты я и пошел в гору.

Пошла ко мне очередь. Тамара с третьего этажа — насчет прогулки с дитем. Слесарь Гущин — насчет рыбалки. Даже управдом, гордый человек, и тот однажды меня в коридоре за рукав придержал: «Слышь, синоптик, в воскресенье как?» Синоптик! Слыхали? Я аж вырос на вершок.

И, скажу вам честно, попадал я через раз. А то и чаще. То ли прибор такой умный достался, то ли погода в то лето сама по себе покладистая была — не знаю. Только слава моя росла, как тесто на дрожжах, и я уже сам в нее уверовал. Стал говорить не «прибор показывает», а «я полагаю». Чуете разницу? Прибор — он что, железка. А полагаю — уже я.

Тут и подошло то воскресенье.

Жилтоварищество наше надумало выезд. На природу, за реку, всем скопом — с самоварами, с гармонью, с детишками. Маевка, одним словом, хоть и не май. И вот вечером в субботу собрался народ у моего барометра, как у оракула, и управдом торжественно вопрошает:

«Ну, Семен Игнатьич? Ехать?»

А я, братцы, в тот вечер был в особом ударе. Постучал я по стеклу — раз, другой. Стрелка на «Ясно» стоит как влитая. Твердо стоит, будто гвоздем прибита.

«Езжайте, — говорю, — с полным спокойствием. Небо будет чистое, как совесть непьющего человека. За барометр ручаюсь головой».

Головой, товарищи. Своей собственной.

Наутро выехали. Бабы в крепдешине, мужики в белых парусиновых, зонтов ни одного — я ж сказал, ясно. Расселись на бережку. Самовар раздули.

И тут небо возьми да и почернеть.

Не постепенно, как у людей. А сразу — будто кто наверху керосину в лампе прикрутил. И как дало! Стеной. Крепдешин полинял, парусина обвисла, самовар зашипел и потух, гармонь захлебнулась на середине «Кирпичиков». Народ — под единственный куст, все двести душ, друг на дружке, как сельди в бочке. И все на меня, на меня глядят. Мокрые глаза, а в каждом — вопрос.

Приехали домой — не люди, а половые тряпки. И пошли всем скопом к барометру. Требовать, значит, объяснения от науки.

Управдом подходит первый. И — то ли со зла, то ли от сырости в пальцах — стукнул он по стеклу не как я, деликатно, а от всей души. Кулаком.

И стрелка — брязь! — отвалилась. Легла на дно стекла и лежит. А под ней, братцы мои, махонький винтик, и на винтик тот еще с комиссионного намотана ниточка. Присохла намертво. Оттого стрелка все лето на «Ясно» и стояла — не потому, что ясно, а потому, что заклинило ее так еще при царе Горохе.

Постоял народ. Помолчал. А Пал Палыч, сухой человек, и говорит негромко, в самую, можно сказать, точку:

«Это что ж выходит, Семен Игнатьич. Ты, стало быть, все лето не по прибору нам врал. А по вдохновению».

И разошлись.

Барометр я снял. Висит теперь у меня в комнате, стрелкой книзу, и погоду больше не предсказывает. А я, когда меня во дворе спрашивают, как оно завтра будет, отвечаю коротко и по-честному:

«А кто ж его знает. Я, граждане, человек, а не природа».

И, доложу вам, с этого ответа меня зауважали куда крепче прежнего. Вот и пойми ты человека.

Ты сидишь. Курсор мигает. Роман не двигается вторую неделю. Зато в Инстаграме свежий пост про «путь писателя» — тридцать два лайка, три комментария от таких же страдальцев. Знакомо? Поздравляю, ты только что провёл маленькое расследование собственной прокрастинации, и результат неутешительный.

А теперь новость похуже. Соцсети — не изобретение дьявола специально против твоего романа. Писатели пиарились всегда, просто раньше это называлось иначе. Диккенс устраивал публичные чтения по всей Англии и Америке, буквально орал со сцены голосами своих персонажей — и это была не блажь, а расчёт: тираж после турне взлетал в разы. Байрон вообще был первой рок-звездой литературы: скандальные письма, слухи, полуправда о личной жизни, которую он же сам и подкидывал журналистам. Разница с современным блогом? Только скорость публикации.

Стоп. Значит соцсети — это нормально? Не совсем.

Вот тут и зарыта собака. Диккенс писал по восемь тысяч слов в день, а потом ехал развлекать публику. Байрон дописал «Дон Жуана», болтая с половиной Европы. Они не путали витрину с товаром. А среднестатистический автор две тысячи двадцать пятого открывает TikTok «на пять минут проверить статистику» и закрывает его в час дня с ощущением, будто прожил чужую жизнь — причём бездарно.

Есть у психологов термин «продуктивная прокрастинация»: занимаешься вроде бы делом, связанным с работой, но не самой работой. Ответить на комментарии под постом о книге — это ощущается как писательский труд. Формально ты в теме. По факту — ноль слов в файле. Кофе давно остыл. Впрочем, он и горячим был так себе, растворимый, третья чашка за утро.

Теперь про цифры, которые действительно должны тебя напугать — или, наоборот, успокоить, тут уж как посмотреть. Колин Гувер, автор «It Ends with Us», взорвалась не благодаря издательскому маркетингу, а благодаря BookTok: пользователи сами придумали хэштег, сами сняли видео в слезах, книга стала бестселлером спустя годы после выхода. Гувер, к слову, вовсе не считала себя маркетологом — она просто иногда отвечала читателям. Иногда. Не каждый час.

А вот противоположный пример. Элена Ферранте — псевдоним, за которым скрывается, по слухам, целая команда или один человек, до сих пор неизвестно точно. Ни одной фотографии. Ни одного поста. «Неаполитанский квартет» разошёлся тиражом свыше пятнадцати миллионов экземпляров без единого сторис от автора. Анонимность оказалась маркетинговым ходом почище любого личного бренда — люди обожают тайну сильнее, чем откровенность.

Джонатан Франзен, кстати, написал целое эссе против соцсетей ещё в 2013-м, назвав Twitter (тогда ещё не X) угрозой для серьёзной прозы. Его закидали помидорами в интернете. Ирония в том, что каждая гневная цитата из этого эссе разлетелась именно по соцсетям — он невольно устроил себе лучшую промокампанию десятилетия.

Так что же делать простому смертному без миллионных тиражей и псевдонима-загадки? Три вещи. Реально три, не двадцать пять пунктов из инфоцыганского чек-листа.

Первое: раздели время физически, а не силой воли. Силой воли ты продержишься до обеда вторника. Поставь таймер, блокировщик, что угодно — но не полагайся на «я же просто на пять минуточек». Ты знаешь, чем это кончается.

Второе: пиши посты пачками. Один раз в неделю, в понедельник утром, набросай контент на все семь дней вперёд и запланируй публикацию через любой планировщик. Двадцать минут вместо семи часов разбросанных по всей неделе — арифметика говорит сама за себя.

Третье, и это главное: соцсети продают книгу, которая уже написана. Не могут продать то, чего нет. Сколько бы ты ни постил цитаты из недописанного романа, аудитория соберётся вокруг пустоты и рано или поздно разбежится, почуяв, что купить нечего. Сначала текст. Потом шум вокруг текста.

Правило восемьдесят на двадцать здесь работает буквально: восемьдесят процентов рабочего времени — рукопись, двадцать — всё остальное, включая соцсети, письма агентам, обложки. Нарушаешь пропорцию — получаешь блогера с интересным личным брендом и без единой законченной книги в портфолио. Таких, поверь, полно.

И последнее. В следующий раз, когда рука потянется к телефону «проверить, как там пост зашёл», спроси себя честно: это забота о читателе или бегство от белого листа? Ответ обычно неприятный. Но, что характерно, полезный.

Есть особый тип людей: те, кто гордится тем, что не умеет сам. Я — из их числа. Не умею паять, не умею печь безе, не умею писать код для CRM-системы соседнего завода металлоконструкций. Раньше это казалось поводом для смущения. Теперь — нет.

Стоп.

Дело не в лени. Дело в том, что Гончаров сто пятьдесят лет назад уже всё объяснил про Обломова: человек не встал с дивана не потому что был бездарен, а потому что интуитивно чувствовал — не каждое дело нужно делать самому. Просто у Ильи Ильича не нашлось под рукой правильной схемы. У нас — нашлась.

Позвольте вспомнить литературных агентов девятнадцатого века. Диккенс их не любил, но пользовался. Бальзак ругался, но подписывал контракты. Эти люди не писали ни строчки прозы — они просто сводили автора с издателем и брали процент за то, что знали, кому позвонить. Схема древняя, как сама литература, и, что характерно, до сих пор рабочая. Только сегодня роль автора играет IT-компания, роль издателя — заказчик с бюджетом, а роль ловкого агента — вы. Причём звонить никому особо не надо: достаточно знать.

Механика простая, без ста двадцати страниц договора мелким шрифтом. Есть реферальная программа: приводите заказчика, которому нужна автоматизация, сайт, мобильное приложение или что-то на базе ИИ — получаете 10% от суммы контракта. Не за то, что вы что-то разработали. Не за то, что провели переговоры. За то, что просто вспомнили: «а у моего знакомого директора логистической компании старый сайт разваливается, и они как раз искали, кому это поручить».

Цифры, чтобы не быть голословным. Контракт на 200 000 рублей — вам двадцать тысяч. Контракт на миллион — сто тысяч, за один телефонный звонок и заполненную форму. А контракты здесь бывают от 100 000 ₽ и вплоть до 7 миллионов с лишним — чем крупнее компания, которую вы порекомендовали, тем больше выплата. Достоевский бы оценил иронию: у нас тут тоже «вопрос цены», только без надрыва и топора, а с формой из трёх шагов.

Три шага, буквально. Отвечаете на пару вопросов — это нужно, чтобы посчитать точную сумму вашего вознаграждения. Заполняете заявку о рекомендуемой компании — просто рассказываете, кому и что нужно. Получаете деньги — после того, как сделка закрыта. Никакой беготни, никакого «отдела продаж», никакого унизительного «продайте мне эту ручку». Подробности и форма — здесь: https://маркетпульт.рф/refer

Короткая пауза для тех, кто уже листает записную книжку в поисках подходящего знакомого директора.

Нашли? Отлично. Не нашли — тоже не беда, потому что дальше начинается вторая часть истории, для тех, кому нужна не рекомендация, а результат.

Потому что рано или поздно каждый из нас, гордых «не умею сам», упирается в стену: писать книги — умею, вести блог — умею, а вот собрать нормальный сайт, чат-бота или систему учёта заказов — нет. И вот тут наступает момент, который решает всё: либо вы, как Обломов, остаётесь лежать, либо, как чеховская Раневская, теряете вишнёвый сад просто потому, что не решились вовремя позвать нужных людей. Сад, напомню, продали не потому что его нельзя было спасти. Его продали потому, что все тянули и надеялись, что как-нибудь само.

Само не будет.

Есть команда с двадцатилетним опытом, которая берёт на себя ровно ту часть, где заканчивается ваше «не умею». Сайты и веб-сервисы, CRM и ERP-системы, Telegram-боты и мини-приложения, AI-ассистенты на базе ChatGPT и других языковых моделей, мобильные приложения под iOS и Android, интеграции с 1С, AmoCRM и маркетплейсами, парсеры, автоматизация, финтех-решения с платежами и подпиской — от идеи до запуска, без необходимости самому разбираться, что такое API. Полный список и заявка — вот здесь: https://маркетпульт.рф/services

Это не благотворительность и не волшебство. Это просто разделение труда, которое человечество изобрело задолго до IT-индустрии: один пишет, другой издаёт, третий продаёт билеты в театр. У каждого — своя роль, и в этом нет ничего постыдного.

Так что если у вас в записной книжке есть тот самый директор с разваливающимся сайтом — вот ссылка, за которую вам заплатят. А если разваливается ваш собственный сайт — вот ссылка, по которой это починят.

Финал, как положено хорошему эссе, оставлю без нравоучения. Обломов пролежал всю книгу и остался в истории литературы как предостережение. Раневская упустила сад и уехала доживать в Париж. У вас есть шанс кончить эту главу иначе — не встать с дивана в буквальном смысле, а просто заполнить форму. Право слово, для одного вечера это не так уж много.

Представь себе: ты открываешь «Войну и мир». Это не совсем «Война и мир», которую ты знаешь. Текст другой. Не содержание, нет. Но шрифт больше. Строки шире. И вот что интересно — когда ты печатаешь большим шрифтом, слов на странице становится меньше. На странице помещается 100-150 слов вместо обычных 250-300. И вот уже первый том занимает не 500 страниц, а 700. Второй том становится монстром из восьми сотен листов.

Создатели решили пойти дальше. Они начали анализировать текст. Где у Толстого самые длинные диалоги? Где философские отступления занимают целые страницы? И обнаружили: если убрать все, что не критично для сюжета — те самые полусоторанние рассуждения о войне, истории, человеке — книга становится намного меньше.

Но вот парадокс. Убрав философию из «Войны и мира», получаешь уже не «Войну и мир» Толстого. Получаешь какой-то редактированный пересказ. И читатели со слабым зрением, которые как раз часто имеют время и желание читать медленно, внимательно, встречают книгу, лишенную ее собственного внутреннего мира.

В итоге издательство пошло на компромисс. Выпустили полную версию, даже если она займет восемь томов вместо четырех. Потому что есть вещи, которые нельзя сокращать. Толстой писал то, что писал, и это имеет значение.

Есть люди, которые берут напрокат самокат, чтоб доехать. А я, братцы мои, по гордыне своей взял его, чтоб на меня во дворе поглядели как на современного человека. Разница вроде пустячная. А через нее я один вечер прокатился орлом, полдвора себе в зрители записал — а под конец сам, в третьем часу ночи, пешком катил ту казенную технику за версту. И платил за это удовольствие поминутно.

Но по порядку.

Стоят у нас во дворе эти самокаты. Рядком. Оранжевые, с зеленым глазком, к столбику пристегнутые — будто лошади у коновязи, только железные. И молодежь на них шмыгает туда-сюда, с гулянки на гулянку, и никакого им уважения ни к возрасту, ни к дороге, ни к чему.

Я сперва на них глядел с осуждением. Как всякий солидный человек.

А потом — загордился.

Сидим мы, значит, на лавке. Я, да сосед Аникин, да Тамара Николаевна с третьего этажа. И Аникин, поганец, возьми да скажи: «Что, Пал Егорыч, отстал ты от жизни. Внуки твои по всему городу на самокатах летают, а ты все пешедралом, как при царе Горохе». И хихикнул. У него смешок такой — противный, будто чайник закипает.

Вот через тот смешок все и вышло.

«Отстал?» — говорю. И встал. Подхожу к оранжевому этому коню, прикладываю телефон к глазку — а как прикладывать-то, я подсмотрел заранее, у меня внук Костик приложение еще на той неделе завел, для солидности, — и оно мне: пи-и-ип. Разблокировано. Залог, говорит, две тыщи заморожено. Ну заморожено и заморожено, деньги-то мои никуда не денутся, думаю. Наивный человек.

Встал я на него. Обеими ногами. Держусь за руль, как за поручень в трамвае. И — поехал.

Поехал, братцы!

Вы бы видели тот двор в ту минуту. Аникин рот раскрыл. Тамара Николаевна руками всплеснула: «Ой, Пал Егорыч, убьетесь!» А я ей эдак через плечо, барином: «Не извольте беспокоиться». И — по кругу. Мимо песочницы, мимо мусорных баков, мимо самого Аникина — да с ветерком, да чтоб его смешок этот ветром сдуло.

Ветер в ушах. Полы куртки хлопают. Я — орел. Я — не Пал Егорыч с лавки, я — гонщик, покоритель, современная, можно сказать, единица.

И тут бы мне сойти. На самой славе. У любого триумфа, братцы, есть такая точка, где надо соскочить — да только гордый человек ее всегда прозевает.

Прозевал и я.

Понесло меня со двора. За арку, на улицу, а там под горку — и эта оранжевая бестия сама разгоняется, я уж и не рулю, я держусь. Промелькнул «Пятерочный», промелькнула аптека, промелькнул незнакомый какой-то сквер. Куда еду — не знаю. Зачем — тем более.

Остановился только у реки. Ноги дрожат. Тишина. Стою я один на набережной, за версту от дома, темень, фонари редкие, и подо мной остывает казенный конь.

Ну, думаю, приехали. Теперь домой. Слезаю, тычу в телефон: «Завершить поездку».

А оно мне — красным: «Парковка вне зоны. Завершение недоступно. Доедьте до ближайшей зоны — 1,8 км».

Братцы мои. Я, может, за всю жизнь столько не пугался. Потому как внизу, мелкими буквами, было прибавлено: «Тариф продолжает начисляться. 7 рублей в минуту».

Семь рублей. В минуту. А я стою.

Сел я обратно — а конь-то и не едет. Батарея, глазок уже не зеленый, а желтый, тусклый, как у больного кота. Издох мой рысак. И повез я его назад — пешком. Под ручку. Держу за руль и качу эти полторы тыщи метров в горку, а счетчик — тикает. Семь рублей. Еще семь. И еще.

Иду и считаю. Каждый столб — рубль. Каждый светофор — три. Идет мимо парочка молодая, оглядывается: дед в ночи катит дохлый самокат и губами шевелит. Думают — чокнутый. А я не чокнутый. Я арифметикой занят.

До зоны той я дополз в третьем часу. Ткнул в телефон — завершилось наконец. И высветило мне итог, за всю мою славу, за весь мой полет орлиный: четыреста двенадцать рублей. Плюс, извольте, штраф за парковку в неположенном — еще триста.

Семьсот двенадцать рублей за то, чтоб Аникин рот раскрыл.

А наутро — самое-то. Выхожу во двор, а там уж все все знают. Двор — он телеграфа быстрее. Тамара Николаевна, оказывается, за мной в окно следила да отбой пропустила, а как я к утру пешком приплелся — весь дом в курсе.

Сидит Аникин на лавке. И не хихикает даже. Хуже.

«Ну как, Пал Егорыч, — говорит ласково, — накатался? Молодежь-то, она на них по десять минут ездит. А ты, я гляжу, до самой реки. Основательно. По-хозяйски».

И вздохнул. Уважительно так.

Вот и весь мой спорт. С тех пор хожу пешком. Медленно. Зато, братцы, бесплатно — и, что дороже всего, без счетчика.

Есть люди, которые пишут отзывы, чтоб предупредить народ. А я, братцы мои, по гордыне своей писал их, чтоб народ на меня оглядывался. Разница вроде пустячная. А через нее я целый месяц ходил в главных знатоках, полподъезда себе в поклонники записал — а под конец сам себя, своей же рукой, при всем честном народе и выставил. С фотокарточкой.

Началось с носков.

Заказал я на этом самом «Всебери» носки. Десять пар, шерстяные, по сорок рублей пара — распродажа. Пришли. Хорошие носки, что говорить. И тут мне на телефон — динь. «Оцените товар». Ну я и оценил. Пять звезд, и от себя приписал: «Носок плотный, к ноге прилегает с достоинством, пятка держит фасон».

И забыл.

А через неделю гляжу — под моим отзывом циферка. «Полезно: 47». Сорок семь живых душ, братцы мои, прочли про мою пятку и согласились. Согласились и пошли покупать те носки, потому что я, Семен Пафнутьевич, дал им, можно сказать, отмашку.

Вот тут во мне что-то и дернулось. Приятно этак дернулось, как когда чужой ребенок при тебе первым здоровается.

Стал я писать.

Писал про все. Про терку — «терет ровно, без капризу». Про фонарик — «светит далеко, батарейку жрет умеренно, характер имеет твердый». Про сковородку, про тапки, про лейку садовую, про подставку под телефон в форме кошки (кошку эту, между нами, зря купил, но отзыв вышел на загляденье). Заказывал уже не по нужде, а, прямо сказать, для материала. Придешь в пункт выдачи, а девушка Кристина мне: «Пафнутьич, вам опять три посылки». А я ей солидно: «Работа, Кристиночка. Народ ждет».

И народ ждал.

Месяца через полтора выскочил у меня под именем зелененький значок: «Проверенный знаток». С галочкой. Я, когда это увидал, чаю не допил — так и сидел, на телефон глядел. Знаток. Не абы кто с улицы, а лицо аттестованное, с галочкой, при государственном, можно сказать, доверии.

Пошла слава.

Соседка Зинаида Марковна с четвертого этажа стала со мной в лифте советоваться: брать ли ей мультиварку за две девятьсот или ту, что за три двести. Я ей минуты три отвечал, обстоятельно, с расстановкой, будто профессор на защите. Она кивала. А сзади сосед Аникин слушал и, я видел, завидовал. Аникин у нас в подъезде первый скептик, ему чужая галочка — нож острый.

Дома я тоже приосанился. Супруге объявил: «Валя, я теперь голос. Меня читают тыщи». Валя посмотрела на гору коробок в прихожей и говорит: «Голос ты, может, и голос. А пенсию всю на носки и кошек извел, звонарь». Я не обиделся. Что с нее взять — женщина, широты не понимает.

А тут «Всебери» и объяви конкурс.

«Выберем, — пишут, — самый полезный отзыв месяца. Победителю — три тыщи бонусов и почет на витрине». И приписка мелким шрифтом, которую я, дурак, второпях не разобрал: отзывы, дескать, с фотографией покупателя набирают вес втрое. Мол, живое доказательство — оно надежнее слов.

Я как это прочел — загорелся. Три тыщи бонусов! Почет! Витрина!

Стал думать, на чем отличиться.

И надумал. Купил я, братцы мои, плед. Не простой — плед с рукавами. Есть такая штука: сидишь под ним, как под одеялом, а руки наружу, и можно чай держать или в телефон тыкать. Триста двадцать рублей, флисовый, цвета вишневого варенья. Заказал, дождался, надел.

И до того мне в нем сделалось хорошо, до того уютно и тепло, что отзыв я про него написал не отзыв, а прямо оду. «Плед сей, — пишу, — есть венец домашнего покоя. В нем и мыслится вольнее, и чай слаще, и жизнь как-то устраивается. Всем рекомендую от чистого сердца».

А чтоб отзыв набрал весу втрое — приложил фотокарточку. Сам себя сфотографировал. В кресле. В том самом пледе с рукавами, вишневом. С кружкой. С таким на лице блаженством, будто меня к ордену представили.

Отправил. И стал ждать почета.

Почет пришел.

Через три дня — динь. «Поздравляем! Ваш отзыв признан самым полезным в этом месяце!» И висит мой плед на главной витрине магазина. А на нем — я. Крупно. Вишневый, довольный, с кружкой. Первое, что видит всякий, кто на «Всебери» этот плед ищет.

А искал его, оказалось, весь наш дом.

Потому что дело было к холодам, и Зинаида Марковна как раз тот плед в домовой чат и кинула: «Девочки, гляньте, какая прелесть за триста рублей!» Кинула — а под пледом-то я. С кружкой. С блаженством.

И пошло по чату.

«Это не наш ли Пафнутьич?» — пишет кто-то. «Он, он, — отвечает Аникин, и я прямо слышу, как он это с наслаждением набирает. — Знаток. Аттестованный. С галочкой». И смайлик. И под смайликом еще восемнадцать смайликов.

А к вечеру мой вишневый портрет переслали, я так думаю, и в соседний подъезд. Кристина из пункта выдачи и та мне на другой день не удержалась: «Ой, Пафнутьич, а вам идет!»

Вот и весь мой почет, братцы мои.

Плед я, к слову, не снял. Хороший плед, что зря добру пропадать. Сижу в нем и посейчас, с кружкой, вольнее мыслится. Только фотокарточек больше не делаю. И отзывы если пишу — то без звезд, без галочки, тихо, для одного себя.

Потому что слава, я так теперь понимаю, штука вишневого цвета. Тепло в ней. Уютно. А руки — руки все одно наружу торчат. И всякий видит.

Начну с вопроса, который писатели обсуждают на кухнях, но не в интервью. Госрейтинг решает, получишь ты грант на новую книгу или будешь писать в стол до пенсии. И вот что странно: об этом почти никто не говорит вслух. Как будто тема неприличная. Как будто речь идёт не о профессии, а о чём-то постыдном.

А теперь вспомним, с чего всё началось. Членский билет Союза писателей СССР — обычный кусок картона в кожаной обложке. За него отдавали больше, чем за любую рукопись: дачу в Переделкино, продуктовый паёк, право печататься тиражом в сто тысяч экземпляров вместо нуля. Без билета ты не писатель, а тунеядец — по закону, буквально. В 1964 году Иосифа Бродского судили именно за это: не состоял в Союзе, значит, не работал. Пять лет ссылки в Архангельскую область за то, что писал стихи не там, где положено.

Билет в Союз писателей. Кусок картона. За него отдавали больше, чем за любую рукопись.

В 1946 году вышло постановление Жданова, после которого Анну Ахматову и Михаила Зощенко выкинули из Союза одним росчерком пера — формулировки были такие, что стыдно цитировать, но процитирую: Ахматову назвали «взбесившейся барынькой, мечущейся между будуаром и моленной». Зощенко — «пошляком и подонком литературы». После этого оба фактически перестали существовать как публикуемые авторы на несколько лет. Не расстреляли, не посадили — просто вычеркнули из рейтинга. Изящно, правда?

А теперь контраст, от которого хочется присвистнуть. Михаил Шолохов получил всё, что можно было получить в СССР: Сталинскую премию, Ленинскую, а в 1965-м ещё и Нобелевку. При этом полвека — полвека! — не утихали слухи, что «Тихий Дон» написал не он, а расстрелянный белый офицер Фёдор Крюков. Доказать это так и не удалось (текстологи в итоге подтвердили авторство Шолохова), но осадочек, как говорится, остался навсегда. А параллельно с этим Борис Пастернак в 1958 году был вынужден отказаться от своей, настоящей, честно полученной Нобелевской премии — под угрозой высылки из страны и после того, как его исключили из Союза писателей. Загнанный зверь, только что не с собаками.

Совпадение? Не думаю. Хотя, конечно, совпадение — государство таких слов не пишет.

Теперь к главному вопросу: это вообще этично — встраиваться в систему, которая награждает лояльность чаще, чем талант? Врачам ведь тоже приходится соблюдать протоколы, которые кому-то кажутся спорными; учитель работает по программе, которую не он писал. Почему от писателя вдруг требуют быть непременно диссидентом, а иначе — позор? Тем более что критики, которые громче всех кричат о продажности рейтингов, сами преподают в государственных университетах и получают зарплату из того же бюджета. Лицемерие с двух сторон, только с разной степенью театральности.

Но есть и обратная сторона медали, и она куда менее удобная для тех, кто оправдывает конформизм. В 1979 году группа авторов выпустила самиздатовский альманах «Метрополь» — без цензуры, без согласования, просто потому что надоело. Среди участников был, например, Виктор Ерофеев. Реакция последовала быстро: кого-то исключили из Союза писателей, кого-то перестали печатать вовсе, кого-то вынудили эмигрировать. За один альманах. За попытку напечататься мимо системы.

Пять минут. Столько потребовалось секретариату Союза, чтобы принять решение по «Метрополю» — по крайней мере так вспоминают участники. Не месяцы разбирательств. Пять минут.

Сегодня, конечно, никого не ссылают в Архангельскую область за неучастие в госрейтинге. Формы контроля стали мягче, тоньше, почти незаметными — но принцип остался прежним: не участвуешь в системе — не получаешь грантов, не попадаешь в школьную программу, тебя не зовут на книжные ярмарки, где решаются тиражи и продажи. Некоторые современные авторы демонстративно уходят в самиздат и YouTube, зарабатывают на донатах и подписках — и, надо признать, у некоторых получается неплохо. Но институциональная поддержка при этом исчезает полностью, а вместе с ней и доступ к миллионным аудиториям государственных площадок.

Так вот, вопрос из заголовка на самом деле поставлен неправильно. Не «продажа души или честная работа» — а «чья это вообще душа и кому она принадлежала изначально». Госрейтинг — не новое изобретение и не сугубо российская придумка: похожие механизмы поощрения лояльности существовали и существуют в литературных институциях по всему миру, просто у нас они особенно откровенно рифмуются с советским прошлым. Зеркало не врёт — оно просто показывает, кто в него смотрится и с какой стороны.

Остаётся один честный вывод: рейтинг — это инструмент, а не приговор. Инструментом можно пользоваться осторожно, можно — жадно, можно вообще отказаться его брать в руки. Вопрос не в том, играть или нет. Вопрос в том, готов ли ты потом сам себе объяснить, зачем играл.

У меня есть знакомый — назовём его N., чтобы не обижать настоящего N., который наверняка узнает себя в этом тексте и обидится. N. пишет тексты для трёх заказчиков одновременно, отвечает на письма в полночь и последний год выглядит так, будто редактирует роман в перерывах между родами. Заказов у него больше, чем рук. Рук, замечу, всего две — как у всех нас, если не считать особо одарённых.

Это старая история. Диккенс, если верить биографам, писал по два романа параллельно, потому что издатели платили построчно, а деньги были нужны позавчера. Бальзак пил кофе литрами и умер, в сущности, от переработки — как будто организм можно масштабировать одной только волей. Достоевский закончил «Игрока» за двадцать шесть дней, потому что контракт со Стелловским был драконовским: не успеешь — теряешь права на все будущие книги. Спрос всегда обгоняет предложение. Так было при свечах, так и при плоских экранах.

Вопрос никогда не стоял «работать больше». Руки не резиновые, сутки не тянутся. Вопрос в другом: как расти, не становясь галерным рабом собственного успеха.

Стоп.

Потому что решение, оказывается, придумали задолго до нас — просто под другой вывеской.

В девятнадцатом веке существовала занятная профессия: литературный агент. Человек, который сам не писал ни строчки, но сводил автора с издателем и брал за это процент. Их считали чем-то средним между сватами и жуликами. А потом выяснилось, что без них половина великих книг просто не дошла бы до печати — потому что автор умел писать, но не умел договариваться, а издатель умел считать деньги, но не умел искать таланты. Посредник, который берёт долю за рекомендацию, оказался не паразитом, а смазкой для всей машины.

Эта роль никуда не делась. Она просто сменила костюм.

Сегодня, если у вас в записной книжке (или в переписке — кто теперь ведёт книжки) есть контакт директора компании, которому позарез нужна автоматизация, сайт или собственный ИИ-ассистент — вы, сами того не подозревая, сидите на литературном агентстве двадцать первого века. Разница лишь в том, что вместо рукописи вы сводите людей вокруг технического задания.

Схема почти неприлично простая. Отвечаете на пару вопросов, чтобы посчитали вознаграждение. Заполняете короткую заявку о компании, которую рекомендуете. Дальше — ждёте, пока сделка закроется, и получаете свои 10% от суммы контракта. Контракт на 200 000 рублей — вам двадцать тысяч. Контракты, кстати, случаются и на семь с лишним миллионов, если компания крупная и задача серьёзная — считайте сами, что такое десять процентов от семи миллионов, я тактично промолчу. Всё это без единой строчки кода, без единого совещания, на котором вас будут пытать вопросом «а когда деплой». Подробности — здесь: https://маркетпульт.рф/refer

Тут самое время вспомнить Гоголя. У Чичикова была схема с мёртвыми душами — покупать на бумаге тех, кого давно нет, ради выгоды с пустоты. Здесь наоборот: вы приводите живую душу, притом с реальным бюджетом и реальной потребностью. Не обман ревизской сказки, а честная рекомендация человеку, у которого правда болит голова от того, что заказов больше, чем рук — совсем как у моего N.

Потому что если вглядеться, ровно об этом и вся статья. Бизнес, который тонет в заявках, нуждается не в героическом переработке сотрудников, а в разработке: сайт, который сам принимает заказы; бот в Telegram, который сам отвечает клиентам ночью, пока владелец спит; CRM, которая не даёт заявке потеряться между третьей чашкой кофе и пятым звонком. Команда с двадцатилетним опытом делает это под ключ — от идеи до запуска, включая интеграции с 1С, AmoCRM, маркетплейсами, и даже собственных ИИ-ассистентов на базе больших языковых моделей. Кому это нужно прямо сейчас — вот сюда: https://маркетпульт.рф/services

Масштабирование, если вдуматься, никогда не сводится к тому, чтобы нанять ещё одного себя. Оно сводится к тому, чтобы часть задач отдать системе, а часть связей — сети. Аутсорсинг разработки закрывает первое. Реферальная рекомендация закрывает второе, и вдобавок платит вам за то, что вы просто оказались хорошо информированы.

Можно, конечно, полениться. Полежать на диване, как Обломов, у которого был прекрасный план переустройства имения — годами лежавший на столе рядом с ним самим. Можно, как Раневская, смотреть на вишнёвый сад и вздыхать о прошлом, вместо того чтобы просто написать одно письмо нужному человеку. Русская литература вообще щедра на примеры того, чем заканчивается упущенный шанс: как правило — ничем, просто сад продают, а халат так и остаётся на плечах.

Я не настаиваю. Кто я такой, чтобы настаивать? Никто — человек, который просто заметил закономерность и решил о ней написать, вместо того чтобы держать её при себе, как скупой рыцарь держит сундук.

Но если среди ваших контактов есть тот самый директор с наболевшей автоматизацией, а среди вашего вечера — пять свободных минут, письмо написать не труднее, чем дочитать этот абзац. Дальше — дело техники, чужих рук и вашего скромного процента. Остальное, как говорится, домыслит воображение — благо в русской литературе оно всегда было в избытке.

Есть люди, которые ходят в ресторан, чтобы поесть. А я, братцы мои, по гордыне своей пошел туда, чтобы на меня поглядели как на широкую натуру. Разница вроде пустячная. А через нее я один вечер прожил барином, полгорода в свидетели своей щедрости записал — а под конец сам, на мокрой скамейке, принял подаяние от того самого нищего, которого перед тем облагодетельствовал. С процентами, можно сказать.

Начну по порядку.

Служу я в конторе. Должность скромная, жалованье — тоже. Но душа-то, братцы, не по жалованью выдается; душа у меня была широкая, размашистая, как половодье. Одна беда: показать ее было решительно негде. Дома жена, примус да коврик с оленями — какая тут широта.

И вот подвернулся случай.

Сослуживец мой, Пантелеев, человек противный до чрезвычайности, стал в обеденный перерыв рассказывать, как он давеча ужинал в «Триумфе». И так это у него выходило — с расстановкой, со вкусом: «Половой мне — „чего изволите-с“, а я ему небрежно так: судачка, братец, под белым, да огурчиков малосольных...» Вся контора слушала, разинув рты. А я слушал и чувствовал, как под ребрами у меня что-то тихо закипает. Обидно.

Что ж я, хуже?

Вечером я вынул из комода двенадцать рублей — все, что откладывалось на калоши, — и, не сказавши жене куда, отправился в этот самый «Триумф». Пешком. Тратиться на извозчика по дороге к богатству — это, я считаю, глупо.

У дверей — нищий. Стоит, дрожит, картуз протягивает. И тут во мне широта-то и взыграла. Я, чтоб все видели, вынул двугривенный — целый двугривенный! — и, звякнув им погромче, опустил в картуз.

— Держи, братец. Бог подаст.

Нищий поклонился. Двое прохожих оглянулись. Хорошо оглянулись, с уважением. В груди у меня сладко екнуло.

Пошло.

Швейцар в «Триумфе» — с усами до плеч, галуны как у адмирала. Распахнул он передо мной дверь, а я ему — гривенник. Небрежно. Гардеробщику, когда пальто снимал, — еще гривенник. Гардеробщик мне номерок, я ему — «сдачи не надо». И до того мне это «не надо» понравилось на язык, что я решил повторять его весь вечер.

Половой подлетел — молодой, вертлявый, Гришей звать.

— Чего изволите-с?

А я, как Пантелеев, небрежно, через губу:

— Солянку сборную, братец. Судака под белым соусом. Расстегайчиков. Да огурчиков малосольных — непременно.

— Прикажете что к столу?

— Проси, — говорю, — что там у вас пошикарнее.

Гриша просиял, как икона. Понял, стервец, что за птица прилетела.

Принесли. Ел я не спеша, оглядывая зал с превосходством: дескать, сидите тут, мелюзга, а вот идет настоящая широта. За соседним столиком дама с кавалером. Дама, кажется, на меня посмотрела. Может, и не на меня — но я решил, что на меня, так приятнее.

А в углу играл оркестр. Три скрипки да контрабас, толстый такой, потный.

И вздумалось мне, чтоб сыграли в мою честь.

Подзываю Гришу, сую ему полтинник:

— Скажи музыкантам — пусть чего повеселей. Вон, марш какой-нибудь.

Заиграли марш. Громко. Победно. Весь зал головы повернул — кто это тут именинник? А именинник — я. Сижу, ковыряю судака и таю от собственного величия, как масло на сковородке.

Десять рублей растаяло так же незаметно.

Потом одиннадцать.

А когда Гриша принес счет на серебряном подносике и я, не глядя, сунул руку в карман — вот тут-то марш во мне и оборвался.

В кармане было три рубля сорок. А в счете — восемь двадцать.

Тишина. То есть в зале оркестр гремит, тарелки звенят, а внутри у меня — тишина, гулкая, как в пустой бочке. Пересчитал. Еще раз пересчитал. Обшарил все карманы, даже тот, куда сроду ничего не клал. Три сорок. Хоть плачь.

— Что-нибудь не так-с? — Гриша навис надо мной, и в глазах его широта моя уже сильно поблекла.

И вот тут, братцы, вся моя натура и вышла наружу. Настоящая. Пришлось мне — той самой широкой душе, что полтинники раздавала, — тихонько, багровея ушами, попросить у полового Гриши взаймы. Пять рублей. До получки.

Гриша дал. Не поверите — дал. Отсчитал из своих, чаевых, и посмотрел на меня так... не зло, нет. Хуже. С жалостью посмотрел. Как на убогого.

Вышел я на улицу — а там дождь. Мелкий, дрянной, за шиворот. На трамвай — четыре копейки. А у меня в кармане теперь и четырех копеек нету: последние медяки я, дурак, еще контрабасу пожертвовал.

Побрел пешком. Промок. Сел на скамейку у бульвара — дух перевести.

И тут подсаживается кто-то. Гляжу — он. Нищий мой. Тот самый, от дверей. Тоже, видать, на ночь пристроился под липой.

Узнал меня. Поглядел на мое пальто мокрое, на лицо кислое. Помолчал. Потом порылся в картузе, выудил медяк — мой же, должно быть, двугривенный, — и протягивает:

— На, барин. Возьми. Тебе, видать, нынче нужнее.

И, знаете, я взял.

Взял.