О последнем человеке и стаде лайков: ненаписанная глава Ницше
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Так говорил Заратустра» автора Фридрих Ницше. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
«Что такое любовь? Что такое творение? Устремление? Что такое звезда?» — так вопрошает последний человек и моргает. Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. «Мы изобрели счастье», — говорят последние люди и моргают.
Продолжение
Смотрите же! Я покажу вам последнего человека.
Вы думали, он вымер? Что он был лишь пугалом, которым я стращал вас на рыночной площади? О нет. Он размножился. Он повсюду. И у каждого последнего человека ныне есть маленькое светящееся зеркальце, которое он носит у самого сердца — там, где прежде носили крест, а еще прежде — кинжал.
В это зеркальце он глядит чаще, чем возлюбленный в лицо возлюбленной. Он глядит в него, просыпаясь, — прежде чем вспомнить, кто он и зачем. Он глядит в него, засыпая, — чтобы не остаться наедине с самим собою, ибо наедине с собою последнему человеку страшнее, чем в разбойничьем лесу.
Чего же он ищет там, в холодном стекле?
Он ищет, чтобы его сосчитали.
Вот новое таинство, пришедшее на смену молитве. Прежде человек говорил: «Бог видит меня» — и трепетал, и распрямлялся. Ныне человек говорит: «Меня увидели триста сорок два раза» — и успокаивается. Число заменило ему совесть. Он более не спрашивает: «Хорошо ли то, что я сделал?» Он спрашивает: «Понравилось ли?» И моргает.
О, я долго искал имя этому мановению большого пальца, этому крохотному благословению, которым стадо осеняет стадо. Лайк — вот как они его зовут. Слово плоское, будто галька, обкатанная в тысяче ленивых ртов. И в этой гальке — вся их метафизика.
В прежние времена признание надлежало вырвать. Певец пел, покуда не срывал голос; воин истекал кровью; мыслитель сгорал в одиночестве, как масло в лампаде, и часто умирал, не дождавшись ни единого «да». Признание было редким, дорогим, оплаченным жизнью — оттого-то оно и было признанием. Ныне же его раздают даром, походя, не глядя, — большим пальцем, между двумя глотками. И то, что раздается даром, ничего не стоит: вот первая заповедь всякой ценности, которую они забыли.
Я учил вас воле к власти. Взгляните же, во что они ее выродили!
Воля к власти сделалась у них волею к тому, чтобы понравиться. Самое хилое, самое рабское из всех хотений. Раб, которого хвалит господин, счастливее их, ибо он хоть знает своего господина в лицо. А последний человек преклоняется перед тысячеглавым, безымянным, бесплотным судией, имя которому — «все». Он пляшет перед ним. Он корчит ему рожи. Он выворачивает наизнанку свою бедную душонку и вопрошает, дрожа: ну как? довольны ли вы мною? сосчитали ли вы меня?
И — о величайшая из насмешек! — он зовет это свободой.
Он говорит: «Я говорю что хочу, я показываю что хочу, весь мир слушает меня». Глупец! Тебя не слушает никто. Тебя считают. Ты кричишь в колодец, где живет эхо тысячи таких же кричащих, и принимаешь общий вой за собственный голос.
Посмотрите, как он страдает, когда его не сосчитали! Он выставил душу свою на торжище — и никто не купил. Он ждал благословения большого пальца — и палец остался недвижим. Тогда нападает на него хворь, которой не было имени у древних, ибо древние были здоровее: он глядит на пирующего соседа, на чужие сосчитанные радости, и желчь копится в нем, зеленая, тихая. Он завидует чужому счастью, которого нет, ибо и то счастье было выставлено напоказ, нарумянено, поддельно — колье со стекляшками вместо алмазов.
Вот они, стада, что пасут сами себя! Каждый — пастух и каждый — овца, и нет уже никого, кто пас бы иначе. Кто отстанет — того затопчут. Кто пойдет своей тропой, в горы, к своему одиночеству и своей звезде, — того объявят больным, и станут жалеть, и звать обратно, вниз, на теплое, вытоптанное, унавоженное пастбище: «Куда же ты? Здесь так уютно! Здесь нас считают!»
Я же говорю вам: научитесь быть несосчитанными.
Выдержите тьму, в которой никто не глядит на вас. Выдержите молчание, в котором не звякнет ни единое благословение. Ибо лишь тот, кто выносит собственное общество без свидетелей, без числа, без похвалы, — лишь тот еще способен родить танцующую звезду. А для этого, как я говорил вам прежде и повторю ныне, надо носить в себе хаос. Стаду же хаос неведом. Стадо носит в себе лишь счетчик.
Бог умер — вы слыхали это от меня. Но взгляните: они выстроили ему нового бога, из стекла и чисел, и молятся ему прилежнее, чем прежнему. И этот новый бог тоже умрет. А что придет на смену — зависит от того, найдется ли среди вас хоть один, кто посмеет разбить свое зеркальце и поглядеть, наконец, на звезды.
Так говорил я. И стадо, дослушав, потянулось к светящимся зеркальцам — проверить, сосчитал ли кто-нибудь эти самые слова.
Загрузка комментариев...