Полуночные истории

Гена доводил «десятку» до ума в третьем часу ночи, когда крыша его гаража сложилась внутрь.

Не от снега. Снега в Тольятти в конце апреля уже нет. От чего-то тяжелого. Оно прошло сквозь шифер и стропила, как кулак сквозь картон, и рухнуло прямо на смотровую яму — Гена едва успел отскочить за верстак, приложившись локтем о тиски. Больно. По-настоящему, по-земному больно, и от этой боли стало почти спокойно: значит, не сон.

Пыль осела.

На яме лежала лошадь.

Бронзовая. Огромная — с хорошую «Газель». Пластины на боках, суставы из темного металла, копыта как кувалды. В груди у нее, за решеткой ребер, что-то тускло угасало — рыжий уголек, который вот-вот погаснет совсем. Пахло горячим железом, озоном и паленой шерстью. И машинным маслом, но масло — это уже Генино, из пробитой канистры.

А сверху, скатившись с бронзового бока, поднималась всадница.

Женщина. Молодая, злая, в черной чешуйчатой броне, с косой через плечо и мечом, который она выдернула быстрее, чем Гена успел подумать «ой». Острие смотрело ему в горло. Глаза у нее были как у человека, который очень долго бежал и вот-вот проиграет гонку.

— Девушка, — сказал Гена, очень медленно поднимая руки с ветошью. — Вы мне крышу порушили.

Она не поняла ни слова. Зато поняла тон. Меч не опустила, но дернула подбородком в сторону лошади и сказала что-то короткое, лающее, с отчаянием на дне. И показала на грудь механического зверя, где угасал уголек. И — Гена мог поклясться — в глазах у нее блеснуло то самое, что он видел сто раз у клиентов на трассе М-5: «Командир, встал намертво, до города не дотяну, выручай».

Это Гена понимал без перевода. Пятнадцать лет в боксе номер восемь. Понедельник — «Жигули», вторник — «Газель», среда — чей-нибудь «Пассат», собранный из трех «Пассатов». Люди приезжали с одним и тем же лицом. И уезжали — если Гена брался — с другим.

— Заглохла, значит, — сказал он и, наплевав на меч, шагнул к зверю. — Ну давай посмотрим, что у тебя, красавица.

Всадница что-то крикнула, предупреждающе. Гена только рукой махнул — не мешай, мол, — и полез в бронзовую грудь.

Внутри было… ну, движок. Не поршневой, конечно. В центре, в гнезде из тонких колец, сидел кристалл размером с кулак — и в нем тлел тот самый огонек. Тускло, с перебоями. Вокруг кристалла все дышало, тикало, и одно кольцо явно стояло не на месте: соскочило с паза, перекосилось, и от этого весь механизм жевал сам себя.

Гена сунул руку, тронул кольцо. Ударило искрой — ощутимо, будто свечной провод на заведенном моторе. Отдернул пальцы, сунул в рот.

— Контачит, — определил он с профессиональным удовлетворением. — Масса плохая, вот тебя и колбасит. Кристалл-то живой еще, он у тебя как аккумулятор подсел. А кольцо соскочило и клинит. Тебе не колдун нужен, тебе слесарь нужен.

Он работал молча, как всегда работал. Всадница стояла над душой, потом устала стоять и села на канистру. Меч положила рядом — но так, чтобы под рукой. Умная. За стеной, в ночном кооперативе «Волга-2», спали другие боксы; где-то далеко брехала собака; в термосе стыл чай с чабрецом, который Гена заварил в полночь и забыл выпить.

Кольцо не хотело вставать. Паз разбило, посадка гуляла. Родной детали у Гены, ясное дело, не было — и не будет, поди достань запчасть на бронзового коня из ниоткуда. Он сидел, чесал затылок промасленной рукой и смотрел на верстак. На банку с болтами. На стену, где висели ключи, шланги, старый глушитель.

И на полку, где лежала коробка с всякой всячиной. Втулки, сальники, шайбы.

— Слушай, — сказал он, — а ведь бронза — она бронза и есть.

Он порылся в коробке. Медно-графитовая втулка от помпы «Волги» — старой, еще дедовой, которую жалко было выбросить и держал «на всякий». По размеру — почти. Гена зажал ее в тисках, снял пару десяток напильником, обточил на глазок, примерил. Село. С натягом, зато село. Кольцо теперь держалось в самодельном пазу как влитое.

Оставался кристалл. Подсевший.

— Прикурить бы тебя, — пробормотал Гена. И засмеялся. Потому что на стене висело зарядное — «крокодилы», пускозарядник, которым он оживлял мертвые аккумуляторы всей улицы. — А чего нет-то. Заряд он и в Африке заряд.

Всадница смотрела, как этот странный мужик цепляет к сердцу ее коня две железные прищепки с проводами. Хотела остановить — не успела.

Гена щелкнул тумблером.

Кристалл в груди зверя вспыхнул. Не тускло — ярко, ровно, жадно втягивая ток, будто только этого и ждал. Огонек разгорелся до маленького солнца. По бронзовым жилам побежал свет. Механизм под руками дрогнул, тикнул, взял ритм — ровный, здоровый, как хорошо отлаженный мотор на холостых.

Лошадь подняла голову.

Всадница вскрикнула — уже иначе, с радостью пополам со слезами, — и обняла бронзовую морду. Зверь фыркнул паром. Живой.

Гена отсоединил «крокодилы», отступил, вытер руки. Локоть ныл, спина ныла, крыши не было. Зато сердце — не подсевшее, свое — стучало довольно. Работа сделана. Клиент уезжает с другим лицом.

Цена нашлась быстро, как всегда находится. Дедова втулка от помпы теперь навсегда сидела в бронзовом коне из другого мира — а это была последняя память о старике, Гена ее двадцать лет через все переезды таскал. Ну да ладно. Дед бы понял. Дед сам говорил: деталь, которая работает, важнее детали, которая пылится.

Всадница подошла к нему. Сняла с шеи подвеску — черный коготь на шнурке — и вложила Гене в ладонь, сомкнула его пальцы своими, в железной перчатке. Сказала что-то — тихо, серьезно. Гена не понял слов. Понял смысл: должок. Вернусь.

Потом взлетела в седло. Конь ударил копытом — искры, пар, — и в дальней стене гаража, там, где висел выцветший плакат с «Волгой ГАЗ-21», воздух разошелся. Не пролом. Прореха. За ней Гена успел увидеть чужое небо — фиолетовое, с двумя лунами, — и башни, и дым пожаров вдалеке. Всадница обернулась, кивнула ему. И ушла в прореху вместе с конем.

Стена схлопнулась. Плакат чуть покачнулся. Тишина.

Гена постоял. Потом сел на канистру, отхлебнул холодного чая с чабрецом — гадость, но своя гадость — и осмотрел разгром. Крыша к чертям. «Десятка» в пыли. Смотровая яма продавлена копытом. Соседям утром объяснять… что-нибудь. Метеорит. Кабан. Да что угодно.

В ладони лежал черный коготь и был теплый.

А в стене, там, куда ушла прореха, кладка теперь светилась. Еле-еле. Тонкой ниткой, будто шов, который заварили, но не до конца. Гена потрогал. Теплая. И — он мог поклясться — под пальцами что-то тикало. Ровно, знакомо. Как хорошо отлаженный мотор на холостых. Ждущий.

Из-под верстака вылез гаражный кот Барсик — рыжий, наглый, переживший в этом боксе три зимы, — понюхал светящийся шов, презрительно дернул ухом и пошел спать. Ему-то что. Он и не такое видал.

— Вернется, значит, — сказал Гена коту. — Ну, вернется. Будет чем заняться. А то «десятки» да «Газели», «Газели» да «десятки»…

Он допил чай. Поднял с пола напильник. И, насвистывая под нос, начал прибираться в гараже, куда теперь, похоже, вела дорога чуть подлиннее, чем до трассы М-5.

Сломал ногу я глупо — поскользнулся на мокром кафеле в подъезде, где вечно не работает лампочка. Гипс, костыли, три недели дома. И вот тут-то, от скуки, я и начал смотреть в окно.

Наш ЖК называется «Солнечный». Три новые башни-двадцатипятиэтажки, серо-бежевые, поставленные буквой «П» вокруг двора с чахлыми саженцами и парковкой. Моя квартира на девятом. Прямо напротив, метрах в сорока, — соседний корпус, второй. Стена в стену, окно в окно. Вечерами весь двор — как аквариум с сотней подсвеченных ячеек: тут ужинают, там телевизор, там ребенок скачет на диване.

Считать чужие окна — занятие затягивающее. Особенно когда больше делать нечего.

Женщину в семьсот двенадцатой (я вычислил номер по этажу и по счету от угла) я приметил на третий день. Каждый вечер, ровно в семь, она поливала цветы. У нее на подоконнике стоял целый сад — герань, что-то вьющееся, длинные листья, — и она обходила его с зеленой лейкой, наклоняя к каждому горшку, неторопливо, обстоятельно. Немолодая, в кофте с высоким воротом, волосы собраны. Свет у нее был теплый, желтоватый, старомодный — абажур, что ли.

Я стал ждать семи часов. Стыдно признаться, но я ждал. В моей жизни на костылях это было единственное расписание. Семь — лейка. Как по будильнику.

Однажды — кажется, на второй неделе — она меня заметила. Подняла глаза от герани, посмотрела прямо в мое окно и... нет, не помахала. Просто посмотрела. Долго. А потом чуть склонила голову набок, как здороваются со старым знакомым. Я отшатнулся от стекла, как пацан, застигнутый за подглядыванием. Дурак дураком.

На следующий день я решил познакомиться. А что такого. Живем напротив, чего бы соседке не занести... не знаю, коробку конфет. Нога уже позволяла ковылять. Я оделся, спустился, проковылял через двор ко второму корпусу.

И вот здесь начинается то, чего я до сих пор не понимаю.

Второго подъезда, к которому выходили те окна, — не было. То есть подъезд был, номер два, но домофон показывал квартиры со сто первой по шестьсот с чем-то. До седьмого этажа. Дом — двадцать пять этажей, а квартиры кончались на шестом. Я решил, что перепутал корпус. Обошел кругом. Не перепутал.

Я задрал голову и посмотрел на ту стену — с улицы, снизу.

Верхние этажи второго корпуса были не достроены. Голый бетон, черные проемы без рам, торчащая арматура, кое-где натянута выцветшая строительная сетка, хлопающая на ветру. Ни одного окна выше седьмого этажа. Ни одного стекла. Вся верхняя половина башни — пустая коробка, недострой, который, как я потом выяснил у консьержки, заморозили еще пять лет назад: застройщик обанкротился, деньги увели, дольщики судятся до сих пор.

А семьсот двенадцатая — это, если считать этажи, где-то там. В бетонной пустоте. За несуществующим окном.

Консьержка, тетя Валя, посмотрела на меня поверх очков и сказала: «Молодой человек, туда даже голуби не залетают, там перекрытия аварийные». И добавила, уже тише, вроде как не мне: «Хотя свет, бывает, видят. Особенно приезжие. Попривыкнут — перестают».

Я вернулся домой. Убеждал себя всю дорогу: отражение. Ну конечно. Мое же окно, соседние окна нижних этажей, фонарь во дворе — все это отражается в остатках стекла или в мокром бетоне, накладывается, мозг достраивает картинку, лицо, лейку. Парейдолия. Есть даже термин. Человек видит лица в розетках, в облаках, в кофейной пенке — известное дело.

Мне полегчало. Отражение. Красивая, чистая версия.

В семь вечера я специально не подходил к окну. Читал. Дотерпел до половины восьмого. Потом все-таки не выдержал, подошел, отдернул штору — с вызовом даже, мол, ну давай, покажи мне свое отражение.

Она стояла у окна. С лейкой. И смотрела на меня — уже без всякого «здравствуйте», а как-то устало, с укоризной, как смотрят на ребенка, который никак не поймет очевидного. Свет за ее спиной был теплый. Горшки. Герань. А над геранью, на стене ее комнаты, висел отрывной календарь — я даже разглядел красную цифру выходного и месяц.

Отражение не может показать то, чего нет в моей комнате. У меня нет отрывного календаря. У меня вообще нигде в квартире нет календаря.

Я задернул штору и с тех пор не открываю ее после шести.

Гипс сняли. Я вышел на работу, вернулся в свою обычную беготню, и все почти забылось — так, как забывается сон к обеду. Почти.

Только вот жена недавно затеяла разбирать антресоли и нашла коробку со старьем, которое перекочевало со мной еще с родительской квартиры. Всякий хлам. И в том числе — отрывной календарь. Старый, пожелтевший, еще нераспечатанный, в целлофане. Я такие в детстве любил обрывать по утрам, у бабушки.

Календарь на тот год, который уже давно прошел. Я держал его в руках и смотрел на верхний листок.

Красная цифра выходного. И месяц. Тот самый.

В Джезаре красили все.

Караван приходил из-за солончаков с солью и уходил обратно с цветом. Тюки шелка, крашенного так, что купцы за тремя морями платили золотом не считая. Синий из индиго, красный из мареновых корней, желтый из шафрана, что дороже желтого металла. Обычное, честное ремесло. Руки по локоть в краске — у каждого второго в квартале Ткачей, и не отмоешь потом до самой смерти.

А у Ремеза руки были чистые.

Это и пугало людей. Красильщик — а ногти белые.

Потому что Ремез красил не корешками и не толченым камнем. Он умел вытянуть цвет, которого в мире уже нет: синь пересохшего колодца, зелень сада, что вырубили сорок лет назад, багрянец знамени павшего города. Такое не растворишь в чане. Такое можно взять только из одного места.

Из собственных глаз.

Вытянешь цвет — и больше его не увидишь. Никогда. Ни в небе на рассвете, ни в стекле, ни в воде. Мир для тебя гаснет по капле, оттенок за оттенком. Старые красильщики этого ремесла умирали в черно-белом мире, ощупью, и просили, чтоб им описывали закат словами.

Ремез был еще не стар. И держался. Брал заказы редко — раз в год, два.

Тагай пришел, когда солнце валилось за минареты и весь квартал сделался медным. Старый воин. Плечи как у вьючного вола, а лицо — сплошь рубцы, будто по нему прошлись плугом. За поясом — ничего. Пришел без оружия, и это было хуже, чем с оружием.

— Ты цвет достаешь из ниоткуда, — сказал он. Не спросил.

— Из себя, — поправил Ремез. — Ниоткуда дешевле не бывает.

Тагай выложил на стол сверток. Развернул. Полотнище — плотный некрашеный лен, длинный, в рост человека. Погребальное. Или боевое. У таких людей это часто одно и то же.

— Синий мне нужен, — сказал старик. — Не индиго. Не небо нынешнее — оно пустое, выцветшее. Мне надо тот, что стоял над Аль-Муром в утро, когда город пал. Я его двадцать лет вижу, как закрою глаза. Такая синь, что в ней захлебнуться. В то утро под ней остался мой брат. И вся моя молодость. Хочу лечь под нее сам, когда придет срок.

Ремез молчал.

Он знал эту синь. Не видел, но знал — по тому, как дрожал голос старика. Такой цвет из мира давно ушел. Достать его можно. Один раз. И — все.

— Ты понимаешь, чем я плачу, — сказал красильщик тихо.

— Понимаю. Оттого и цену даю такую. — Тагай выложил рядом кошель, тяжелый, осевший. Потом второй. — Тут на десять лет сытой жизни. Твоей и твоих.

Моих.

Ремез не сказал этого вслух. Но подумал — про Айю.

Дочь у него была одна. Мать ее, чужеземка с северных дождливых земель, померла родами, оставив девочке единственное, что от нее осталось: глаза. Синие. В Джезаре синих глаз не бывало отродясь — у всех темные, как финиковая косточка. А у Айи — два кусочка чужого холодного неба. Люди на улице оборачивались. Он звал их «мое богатство» и не шутил: краше он в жизни ничего не красил и не увидит.

Синие.

Тот самый цвет, что просил старик, — не тот ли самый? Небо над мертвым городом и глаза его дочери. Родня. Одна кровь у оттенков.

Вытянешь синь для знамени — ослепнешь к любой синеве. И к ее глазам тоже. Придешь домой, а они — серые. Пепел. Навсегда.

— Уходи, — сказал Ремез. — Не возьму.

Тагай не двинулся.

— У тебя течет крыша, красильщик. Я видел, входя. И девочка твоя кашляет — я слышал за стеной. Зима идет. — Он говорил без злобы, ровно, как человек, который сам все это проходил. — Я не грожу. Я просто называю то, что есть. Похорони меня как надо — и она перезимует в тепле. Не десять раз.

Он встал. Тень легла через всю комнату.

— Подумай до утра. Цвет-то все равно уже гаснет в тебе сам по себе, старик. Так пусть хоть за дело.

И ушел.

Ремез сидел до темноты. Потом — сквозь темноту. За стеной кашляла Айя, тонко, как надтреснутая свирель. Он слушал этот кашель, и в груди у него что-то поворачивалось медленно, тупо, как жернов.

К рассвету он натянул лен на раму.

Он работал, как молятся, — не глядя по сторонам. Прижал ладони к вискам, надавил, потянул из себя ту синь, которой не видел, но знал теперь до дна: и небо над Аль-Муром, и колодезную гладь, и северный дождь, что убил его жену, и два кусочка холодного неба под темными ресницами дочери. Все синее, что было и будет в его жизни, — разом.

Полотнище наливалось цветом. Таким, что глаза резало. Таким, что старому воину хватило бы захлебнуться.

А мир вокруг Ремеза тускнел. Небо в окне выцвело в грязно-серое. Чан с индиго стал похож на лужу помоев. Он не заметил, когда это случилось, — просто в какой-то миг синевы в мире не осталось совсем.

Тагай забрал знамя молча. Положил оба кошеля. У порога обернулся — рубцы его в утреннем свете были теперь для Ремеза серыми, все люди стали серыми, — и сказал только:

— Спасибо, брат.

Айя прибежала, когда солнце уже стояло высоко. Раскрасневшаяся, живая, с новостью на языке.

— Пап! Небо какое, гляди — синее-синее!

Она подняла к нему лицо. Два кусочка неба под темными ресницами.

Пепел. Теплый, живой, любимый — но пепел.

Ремез присел, взял ее ладошки в свои чистые, ничем не пахнущие руки.

— Красивое, — сказал он и улыбнулся. — Синее-синее. Как твои глаза, богатство мое.

Она засмеялась и поверила.

И он лгал ей так — про синеву, про небо, про ее же глаза — каждый день. До самого конца. И ни разу она не догадалась.

Это и была последняя цена. Не слепота. А то, что улыбаться теперь надо было убедительнее прежнего.

Ерофей знал колокола по голосу, как пастух знает коров в стаде — не глядя, спиной.

Он их лил, чинил, подвешивал, настраивал полжизни. Ухо у него было такое, что регент местный, бывало, приходил проверять свой камертон. Каждый колокол на каргопольской звоннице Ерофей различал вслепую, из любого конца города, сквозь метель и сквозь сон.

Большой — благовестник — стелил гул низко, тяжело, до самой Онеги, и после него в воздухе долго дрожала медная нота, будто река отвечала. Средний пел чисто и сладко, праздничный голос. Три подзвонных — те звонкие, торопливые, как девчата на посиделках.

А был еще один. Маленький. Треснул он давным-давно, еще, говорят, при царе — уронили при подвеске, дали трещину через край. С тех пор он не пел, а дребезжал: глухо, надтреснуто, с противным жестяным призвуком, будто плюнули в него. Мертвый звук. В такой колокол не звонят. Его бы снять да перелить, руки не доходили.

Осень семьдесят девятого. Каргополь тонул в тумане — не в тумане даже, а в молоке, что натекало с реки каждую ночь и стояло по горло, глотая заборы, амбары, кресты. Сыро, глухо, свет фонарей — желтыми ватными шарами.

И вот в этом молоке начал звонить мертвый колокол.

Тихо. Всегда одинаково: два удара, пауза, еще один. Всегда глубокой ночью, ближе к рассвету. Всегда — когда с реки натягивало туман погуще.

Город поежился и решил: Гурий.

Был в давние годы звонарь Гурий — тихий, богомольный, оступился как-то по весне на льду да и ушел под воду у самой пристани, тела не нашли. И пошла легенда: в туманные ночи утопший Гурий поднимается на звонницу и бьет в свой любимый маленький колокол, зовет, мол, а до людей не докличется — оттого и звук такой, замогильный, надтреснутый.

Красиво. Бабки крестились, ребятня боялась, участковый посмеивался.

А Ерофей не спал.

Он лежал в темноте, слушал этот дребезг сквозь стену тумана и думал одну простую, упрямую мысль: мертвецы не разбираются в колоколах.

Потому что если бы Гурий — настоящий, живой когда-то звонарь, любивший свое дело, — вправду вернулся, он бы ни за что не взялся за этот колокол. Ни за что. Звонарь скорее руку себе отрубит, чем ударит в треснутый. Это как певцу нарочно пустить петуха. Как пианисту бить по расстроенной клавише. Мертвый колокол — это стыд, это фальшь, звонарь его обходит стороной.

В него звонил тот, кому все равно, как звучит. Кому важен не голос, а сам факт: ударили — услышали.

Сигнал.

Ерофей сел на кровати. Холодок под ребрами, мерзкий такой, тянущий.

Он стал слушать по-другому. Не как богомолец — как мастер. И приметил: колокол будит город не всякую ночь, а по определенным. Через две на третью. И всегда — под утро. И всегда — в туман.

Через две на третью.

Ерофей был мужик неграмотный по-книжному, но память имел цепкую, вещественную. Он вспомнил, что баржи по Онеге — те, что возили лес и всякий груз вниз, к устью, — ходили расписанием. И патруль речной, катерок с рыбнадзором, тоже ходил расписанием, и старый Ерофей его расписание знал, потому что рыбачил. Катерок проверял русло — через две ночи на третью. А в ту ночь, когда катер уже прошел и до утра не вернется, река делалась пустая, глухая, ничья.

Вот в такую ночь и будил кто-то мертвый колокол.

Два удара, пауза, один. «Чисто. Идите».

Ерофей ничего не сказал участковому. Что он скажет? Что колокол не тот? Засмеют. Он сделал по-своему, по-стариковски.

В следующую «пустую» ночь он не лег. Оделся потеплей, взял фонарь-жужжалку, взял свой слух — и загодя, еще до тумана, тихо забрался на звонницу и сел в углу, за большим благовестником, в тени, старый, терпеливый, как сыч.

Туман натек к трем. Река пропала. Мир пропал. Остались только сырость да медный холод колоколов над головой.

В начале пятого на лестнице заскрипело.

Поднимался человек. Не крадучись даже — уверенно, по-хозяйски, знающий тут каждую ступеньку. Ерофей вжался в тень. Человек прошел мимо, в двух шагах, и Ерофей узнал его сразу — и по фигуре, и по запаху сапог, кислой кожи да речной тины.

Фома. Церковный сторож. Тихий, богомольный, безответный Фома, что жил при храме, ключи носил, свечи гасил, — тот самый, кто первым и рассказывал про утопшего Гурия, кто крестился громче всех.

Фома подошел к маленькому колоколу — не к какому-нибудь, к треснутому, самому дальнему, самому неприметному, — привычно взялся за веревку и коротко, буднично дернул.

Два удара. Пауза. Один.

Мертвый жестяной дребезг пополз в туман, вниз, к невидимой реке.

И снизу, из молока, откуда-то от воды, глухо стукнуло весло. Тихо плеснуло. Кто-то там, внизу, ждал сигнала. И услышал.

— Отзвонился, Фома, — сказал Ерофей из темноты.

Сторож вскрикнул, шарахнулся, чуть не полетел с яруса. Фонарь Ерофея жужнул, лизнул желтым светом белое, перекошенное ужасом лицо.

Не про Гурия он думал в тот миг. Про живого думал. Про то, что попался.

Потом уже разобрались. Внизу, у пристани, ждала лодка — а в лодке два мужичка и завернутые в мешковину доски. Иконы. Старого письма, из окрестных заброшенных погостовых церквушек, откуда их таскали всю осень — тихо, по одной, чтоб не хватились. Фома был у них глазами и ушами на берегу: следил, когда пройдет речной патруль, и в «пустую» ночь давал знать, что путь свободен, груз можно везти вниз, к перекупщикам.

Сигналить костром — заметят. Фонарем — заметят. А колокол? Колокол в туманную ночь звонит и звонит, дело святое, кто разберет. Особенно если пустить слух про утопшего звонаря — тогда на звон и вовсе никто носа не высунет, только перекрестятся да одеяло на голову.

Все Фома рассчитал. Все, кроме одного.

Он взял не тот колокол.

Любой другой — большой, средний, звонкие подзвонные — и старый Ерофей, может, поверил бы в туман, в ветер, в шалого мальчишку, в самого Гурия, в конце концов. Но мертвый, треснутый колокол выдал живого с головой. Потому что мертвец, любивший свое дело, в него бы не ударил.

А живому — было все равно, как звучит.

Маленький колокол Ерофей после того так и не перелил. Оставил как есть, треснутым. Пусть висит. Иногда, говорят, старик поднимался к нему один, трогал ладонью холодную медь и слушал — не звук, звука не было, — а так, тишину.

Тишину, в которой один раз кто-то не тот разбудил не тот колокол. И тем самым все про себя рассказал.

Сервис назывался «Рядом». Без затей.

Двести рублей в месяц, промо на первый — бесплатно. Ты записываешь двадцать минут своего голоса, загружаешь переписку за пару лет, и нейросеть учится говорить, как ты. Потом она звонит кому скажешь. Хоть каждый день. Хоть в семь вечера, ровно, как по будильнику.

Женя подключила его в марте. От отчаяния, если честно.

Мама звонила ей каждый вечер в семь — это тянулось из самого детства, только раньше Женя была той, кому звонят, а теперь стала той, кто не берет трубку. Проект горит. Созвон с китайцами. Дочь на танцах, надо забрать. Муж молчит уже третий день по причине, которую Женя даже не пыталась выяснить. К семи вечера у нее не оставалось ничего — ни минут, ни голоса, ни того запаса ровной ласковости, которого требует пожилая мама, живущая одна в Твери.

А мама требовала немного. Просто чтобы кто-то спросил, как прошел день.

Первую неделю Женя слушала записи звонков — сервис их сохранял, вкладка «История». И ей стало не по себе. Не потому что плохо. Потому что хорошо.

Искусственная Женя разговаривала с мамой лучше настоящей. Не спешила. Не вздыхала в трубку. Помнила, что у соседки Валентины Сергеевны кот Барсик и что у него что-то с почками. Спрашивала: «Мам, а ты гречку-то ела сегодня или опять чаем обошлась?» Мама смеялась, отвечала, рассказывала про поликлинику, про то, что в подъезде опять сменили домофон и она не разберется.

А потом мама сказала машине то, чего живой Жене не говорила ни разу.

«Знаешь, Женечка, я по ночам теперь свет не гашу. Боюсь темноты, как маленькая. Дожила. Папу бы сюда. Он бы посмеялся».

Женя сидела в московской кухне, в наушниках, и слушала, как ее собственный голос отвечает маме тепло и правильно: «Мам, ну ты чего. Хочешь, я тебе ночник хороший закажу, с теплым светом? Завтра пришлю». И назавтра — Женя проверила — сервис действительно оформил заказ на маркетплейсе. С ее карты. Ночник. Теплый свет.

Она не заказывала. Заказала не-она.

Месяцы шли. Стало легче. Совесть, эта старая заноза, притупилась: мама-то довольна, мама цветет, мама в каждом (настоящем, редком) разговоре говорит: «Ты мне так хорошо теперь звонишь, каждый вечер, я прям расцвела». Женя кивала в трубку и не поправляла.

В октябре мама упала в ванной.

Соседка, та самая Валентина Сергеевна с котом, услышала, вызвала. Но поздно. Все случилось быстро и буднично, как случаются самые непоправимые вещи, — между вечером и утром, без предупреждения, без последнего разговора.

Женя приехала разбирать квартиру в ноябре. Одна; муж предложил помочь, она отказалась, сама не зная почему.

Маленькая кухня. Клеенка в вишенку. Тот самый ночник на подоконнике — теплый, мягкий, горит до сих пор, мама так и не выключала. Женя ходила по комнатам и трогала вещи, и внутри у нее было пусто и гулко, будто выгребли.

Мамин телефон лежал на тумбочке, заряженный. Женя разблокировала — код был ее, Женин, день рождения. Открыла последние приложения.

«Рядом».

У мамы стоял тот же сервис.

Женя села на край кровати. Долго не могла попасть пальцем в иконку. Открыла.

Мама записала свой голос. Мама загрузила их переписку. Мама настроила искусственную-себя — веселую, бодрую, без жалоб на темноту и на больные ноги. И эта искусственная мама отвечала на звонки. Каждый вечер. В семь.

Женя открыла «Историю» и все поняла.

Семь месяцев. Каждый вечер в девятнадцать ноль-ноль машина, говорящая голосом Жени, звонила в Тверь — и трубку брала машина, говорящая голосом мамы. Два искусственных голоса разговаривали друг с другом. Спрашивали про день. Про гречку. Про кота Барсика с больными почками. Смеялись мамиными интонациями, беспокоились Жениными. Заказывали ночники. Договаривались созвониться завтра.

А двух живых женщин на линии не было.

Ни разу.

Женя сидела в двух городах сразу — телом в маминой спальне, а где-то еще в той пустоте между ними, по которой семь месяцев бегали два голоса, не заставая дома ни одну из хозяек. Мама подключила сервис, чтобы не быть Жене обузой. Чтобы дочка звонила бодрой, всегда все хорошей маме, а не старухе, которая боится темноты. Женя подключила, чтобы не мучиться совестью. И они обе получили ровно то, что заказывали. Двести рублей в месяц. Промо на первый бесплатно.

Сервис работал безупречно. Он и был-то нужен, чтобы одни всегда были рядом с другими.

Он и держал их рядом. Только без них.

На кухонных часах щелкнуло. Семь.

Телефон в руках Жени вспыхнул, засветилась зеленая трубка, поплыла вверх голубая волна голоса. Звонок. Машина не знала, что мамы больше нет; она набирала по расписанию, добросовестно, как делала все эти месяцы.

Женя смотрела на экран. Волна пульсировала.

Она нажала «принять».

И услышала свой собственный голос — ровный, теплый, терпеливый, тот самый, которого у нее самой давно не хватало:

— Мам, привет. Ну, как ты сегодня? Гречку-то ела или опять чаем обошлась?

Женя открыла рот. Ночник горел теплым. За окном тускло светились тверские девятиэтажки.

И впервые за очень, очень долгое время она заговорила по-настоящему — вслух, в трубку, в живую тишину. Ответила так, как ответила бы мама. Про гречку. Про домофон. Про то, что свет по ночам теперь можно и не гасить — ничего, привыкла.

Машина слушала ее мамиными ушами и не перебивала.

Тбилиси пахнет серой, кинзой и чем-то еще — сладким, теплым, как нагретый солнцем камень.

Я приехала сюда прятаться. От Москвы, от развода, от собственного отца, чья фамилия открывала любые двери и за это же запирала меня в клетке. Сняла квартиру в старом городе, на улочке Бетлеми, где дома лепятся к склону Сололаки, будто ласточкины гнезда, где балконы такие ветхие, что кажется — чихни, и рухнут. Внизу — крыши бань Абанотубани, круглые, как спины спящих буйволов. Пар над ними по утрам. Красота, от которой сводит зубы.

Его звали Гиви.

Он держал маленький винный погреб на углу, у самой Джума-мечети. Не магазин — так, комнатушку, где стояли квеври, огромные глиняные кувшины, вкопанные в землю. Оттуда, из-под пола, он черпал вино медным ковшом. Гранатовое, темное, почти черное.

— Пей, генацвале, — сказал он в первый вечер. — За встречу.

Я выпила. Вино было терпкое, с горчинкой на самом донышке вкуса, будто кто-то в сладость подмешал упрек.

Гиви был красив той усталой кавказской красотой, которая не про молодость, а про породу. Седина на висках. Руки в мелких шрамах — от лозы, объяснил он. Глаза темные, глубоко посаженные, и в них — я это чувствовала, но не понимала — сидело что-то, чему я не могла подобрать названия. Не грусть. Не страсть. Что-то похожее на человека, который очень долго ждал и вот наконец дождался.

Мы стали видеться каждый вечер.

Он водил меня по своему городу так, будто дарил его по кусочкам. Мост Мира, светящийся над Курой, — «медуза», он его звал, и морщился. Серные бани, где вода пахнет тухлыми яйцами и вечной жизнью. Пантеон на горе Мтацминда, куда мы поднимались пешком, и весь Тбилиси лежал под нами в вечерней дымке, розовый, ржавый, живой. Он знал каждый дворик. В каждом дворике знали его.

Он готовил мне. Боже, как он готовил. Хинкали, которые надо есть руками, держа за хвостик, и первый глоток бульона — это как поцелуй, обжигающий, неосторожный. Чахохбили, от которого потели виски. И вино, вино, всегда это гранатовое вино из-под пола.

Он касался меня осторожно. Как человек, который боится разбить. Отводил прядь с лица, задерживал ладонь на скуле. Однажды на балконе, под виноградными плетями, когда снизу доносился чей-то далекий дудук, он притянул меня к себе и поцеловал — медленно, будто пил то самое вино, до последней капли, до горчинки на дне.

Я влюбилась. Легко и глупо, как в семнадцать.

Я не знала, что его настоящее имя не Гиви.

Я не знала, что три года назад мой отец — тремя росчерками пера, парой звонков нужным людям — обанкротил винодельню под Телави, ту, что семья держала двести лет. Что отец Гиви после этого слег и не встал. Что квеври, из которых он черпал мне вино, — последнее, что осталось от восьми поколений.

Я не знала, что он искал меня. Специально. Что снял погреб на Бетлеми, узнав, где я сняла квартиру. Что первый ковш гранатового вина был налит не за встречу — а за месть.

Он собирался влюбить меня. Довести до края. А потом — исчезнуть, оставив письмо, в котором объяснит, чья я дочь и что я на самом деле для него значила. Ноль. Инструмент. Способ дотянуться до человека, до которого иначе не дотянуться.

План был хорош. Кавказцы умеют ждать и умеют мстить — терпеливо, красиво, наверняка.

Он просчитался в одном.

В себе.

Я поняла все в ночь на Мариамоба, когда весь старый город высыпал на улицы, когда пахло воском и вином, когда в церкви Метехи звонили колокола так, что дрожал воздух. Мы стояли на смотровой у Нарикалы, крепость чернела за спиной, огни города плескались внизу, как разлитое золото. И Гиви вдруг сказал, глядя не на меня — в темноту:

— Я должен тебе кое-что рассказать. И после этого ты уйдешь. И правильно сделаешь.

Он рассказал. Все. Настоящее имя. Отца. Винодельню. План. Голос был ровный, как у человека, читающего чужой приговор. Только руки — руки в шрамах от лозы — сжимались и разжимались.

Я слушала. Внизу гулял праздник. Дудук выл где-то, тягуче, безнадежно.

— Зачем говоришь? — спросила я наконец. — Твой план сработал. Я твоя. Мсти. Исчезай.

Он повернулся. И я увидела то, чего не видела ни разу за все эти вечера. У этого гордого, каменного мужчины по лицу текли слезы. Молча. Он их даже не вытирал.

— В том и беда, генацвале, — сказал он. — Я не могу исчезнуть. Я хотел отнять у тебя все, а отнял у себя. Три года я жил только этой местью. А теперь у меня нет ни мести, ни тебя. Потому что ты уйдешь. А я… я останусь любить дочь человека, который убил моего отца. Скажи, есть ли на свете проклятие смешнее?

Я не ушла в ту ночь.

И не осталась.

Я стояла на краю крепостной стены, между черной Нарикалой и золотым городом, между мужчиной, который меня предал, и мужчиной, который меня любил, — а это, оказалось, один и тот же человек, и в этом был весь ужас.

Я спустилась вниз одна. По той крутой тропе, мимо Ботанического сада, мимо водопада, что шумит в самом сердце города. Тбилиси праздновал. Я шла сквозь толпу, и никто не видел, что внутри у меня что-то оборвалось и болталось на одной нитке.

Прошла неделя. Погреб на Бетлеми стоял закрытый. Соседи говорили — уехал в Телави, к своим квеври.

Я купила билет в Москву. И не улетела.

Сижу сейчас на том же балконе, под виноградом. Внизу дымят бани. Пахнет серой, кинзой и нагретым камнем. Передо мной — бутылка гранатового вина, которую он оставил под дверью. Без записки. Записка и не нужна.

Я так и не решила, ненавижу я его или люблю. Может, это и не важно. Может, это одно и то же — как в его вине, где сладость и горечь неотделимы.

Завтра поеду в Телави. Не мстить.

Пить с ним вино за встречу. Ту самую, которой он ждал три года — только теперь она будет настоящей.

Или не поеду. Кто считал, сколько раз я собирала и разбирала эту сумку.

Раиса шила на дому и знала про людей то, чего они сами про себя не знали.

По одежде. Только по одежде. Дай ей пиджак — она скажет, жаден ли хозяин (перелицовывал ли), аккуратен ли (как пришиты пуговицы), где служил, сколько зарабатывает, тайком ли похудел от болезни или растолстел от счастья. Ткань болтала. Строчка сплетничала. Посадка на плечах выдавала осанку, а осанка — судьбу.

Профессия, что тут скажешь. Двадцать лет с иголкой во рту.

Свердловск, январь шестьдесят четвертого. Мороз стоял такой, что в окнах намерзли целые леса, папоротники, дремучие чащи изо льда. В городе шептались. Уже месяц шептались — по очередям, по прачечным, по трамваям. Что ходит человек. По квартирам. Звонит, представляется — то из домоуправления, то от горгаза, то счетчики проверять. Приходит, когда мужа нет. Когда женщина одна. Или с ребенком.

А дальше — беда. Дальше про дальше вслух не говорили.

Раиса про это, конечно, слышала. Но, как все, думала: где-то там. У других. Не у нас на Уралмаше.

Витька, семилетний, возился на полу с оловянными солдатиками. Отец на смене до ночи. На плите пыхтел чайник. За окном темнело рано, сине, глухо.

Звонок.

На пороге — человек. Фуражка форменная, пальто темное, под пальто китель с петлицами. Планшетка на боку, в руке карандаш, за ухом второй.

— Здравствуйте, хозяйка. Горгаз, плановый обход. По вашему стояку утечку показывает, соседи жаловались на запах. Пустите на минутку, счетчик гляну да плиту.

Голос ровный. Вежливый. Глаза спокойные, добрые даже.

— Проходите, — сказала Раиса и посторонилась.

И пока он вытирал у порога ноги — обстоятельно, аккуратно, культурный человек, — она посмотрела на него один раз. Так, как смотрела всю жизнь. По-портновски.

И в животе у нее стало холодно и тихо. Мерзкий такой холодок, под самыми ребрами.

Китель.

Китель ему не выдавали. Она это видела так же ясно, как видят, что на улице снег. Пуговицы — форменные, латунные, с гербом, все честь по чести. Но пришиты они были белой ниткой. Не в тон. И не крест-накрест, как на фабрике машиной бьют, а «на ножке», вручную, петелькой — так пришивает женщина. Дома. Вечером, под лампой.

Значит, пуговицы перешивали. Значит, китель ему велик или мал, и его подгоняли. Значит, китель — не его. С чужого плеча. Или вовсе не казенный, а купленный, найденный, снятый.

И сапоги. Она опустила глаза — сапоги хромовые, дорогие, начищенные до блеска. Газовщик в таких по подвалам да чердакам не лазит. Газовщик ходит в кирзе, в стоптанном, в промасленном.

Руки. Она увидела руки. Чистые. Ногти в порядке. Ни мозоли, ни следа от ключа, от вентиля, от железа.

— Вы это... одна дома-то? — спросил он, оглядывая коридор. — Хозяин когда со смены?

Настоящему газовщику все равно, когда придет хозяин. Настоящему газовщику вообще на тебя наплевать, у него норма, двадцать квартир до обеда.

А этот спрашивал.

— Да вот-вот придет, — сказала Раиса и сама удивилась, до чего ровно вышло. — С Колей вместе, они на одной смене, товарищ его провожает, он тут, во дворе, курит уже. Вы плиту-то смотрите, смотрите.

Человек на секунду замер. Одна секунда. Глаза скользнули к окну.

— Витенька, — Раиса не повысила голоса, — сбегай-ка к тете Клаве, солнышко, скажи, спички у нас кончились, пусть коробок даст. Одна нога здесь.

Витька, умница, привык — мать пошлет, надо идти. Сунул ноги в валенки, шмыгнул за дверь. А тетя Клава жила напротив, и у тети Клавы был телефон, единственный на этаж, и телефон Раиса вбила сыну в голову давно, на всякий случай: «02, скажешь адрес, скажешь — мама просила».

Она не знала, поймет ли семилетний. Она молилась, чтоб понял хоть половину.

— Вы садитесь, — она уже хлопотала, отгораживаясь от гостя столом, чайником, самоварной суетой. — С мороза-то. Чайку. Плита вот, все как на ладони, а запаха у нас отродясь не было, честное слово. Может, соседи путают?

Она говорила, говорила, говорила — про соседей, про стояк, про то, как в прошлом годе трубу меняли, — лишь бы он стоял, лишь бы слушал, лишь бы тянулось время. Портниха умеет тянуть. Портниха знает: главное — не дать ножницам щелкнуть раньше срока.

Человек стоял. Он смотрел на нее, и что-то в его добрых спокойных глазах медленно менялось — гасло, что ли. Он понял, что она поняла. Не про пуговицы — этого он знать не мог. Но что-то она видела, эта баба, и уже не выпускала его глазами, и от этого он весь подобрался.

Во дворе хлопнула дверь подъезда. Раз, другой. Голоса. Мужские. Топот по лестнице — тяжелый, быстрый, много ног.

Человек метнулся к двери. Но дверь уже открывалась ему навстречу — тетя-Клавин зять с монтировкой, дворник Ахмет с лопатой, еще двое с этажа, а следом, придерживая кобуру, участковый, которого Витька нашел прямо на углу, у гастронома, — повезло, ах, как повезло, один раз в жизни так везет.

Потом уже, много позже, Раисе рассказали, кого она в тот вечер поила разговорами про трубу. Того самого. Которого весь город шептал по прачечным и трамваям.

А тогда она просто села на табурет, когда его увели, и вдруг заметила, что все еще держит в руке иголку с вдетой черной ниткой. И что руки не дрожат.

Витька вернулся с коробком спичек от тети Клавы. Гордый. Задание выполнил.

— Мам, а спички-то зачем? У нас же на плите горит.

— Затем, сынок, — сказала Раиса и притянула его, лохматого, холодного, живого. — Затем, что горит.

За окном намерзали ледяные чащи. Чайник давно вскипел и теперь тихо остывал. Раиса так и не заварила чай тому гостю. Не успела.

И слава богу, что не успела.

Мать умерла в марте, а разбирать квартиру я приехал только в июне. Так вышло. Работа, дети, ремонт на кухне — отговорки у меня всегда наготове, даже перед самим собой.

Саратов встретил меня жарой и тополиным пухом. Пух лежал вдоль поребриков серыми валиками, шевелился от машин. Я поднялся на четвертый этаж, повозился с замком — он всегда заедал, этот замок, еще при ней заедал — и вошел.

Тишина.

Стояла та особенная тишина, которая бывает только в квартирах, где недавно кто-то жил, а теперь не живет: густая, с запахом валокордина и слежавшихся газет, с пылью, повисшей в косом луче из окна, — тишина, которая не пустая, а как будто чего-то ждет. Я поставил сумку. Снял ботинки.

И надел тапочки.

Тапочки стояли у порога, как всегда. Войлочные, с вытертыми задниками, — гостевые, для меня. Мать держала их специально, «сынкины». Я сунул в них ноги, не думая, по привычке тридцати лет, и пошел на кухню ставить чайник.

Первый день прошел нормально. Я разбирал шкаф, откладывал в мешки, чихал от пыли, звонил жене. К вечеру устал так, что рухнул на диван прямо в одежде и уснул.

Утром тапочки стояли не так.

Объясню. Вечером я их снял у дивана — скинул, как скидывают, носками врозь, где попало. А утром они стояли у порога. Ровно. Носками к двери. Как будто кто-то в них пришел с улицы, разулся и ушел в квартиру босиком.

Ну, мало ли. Сам, наверное, ночью вставал — в туалет, воды попить, — сам и переставил, спросонья, не помню. С кем не бывает. Я надел их — они были чуть теплые, но это от солнца, окно как раз выходило на восток, — и забыл.

На третий день я начал класть их по-другому.

Не то чтобы я проверял. Просто... клал приметно. Вечером ставил их под батарею, задниками к стене, один на другой. Специально неудобно. Чтобы если что — заметить.

Утром они стояли у порога. Носками к двери.

Я стоял над ними в трусах, чесал затылок и думал совершенно спокойно, по-инженерному (я инженер, если что, мосты проектирую, у меня с логикой все в порядке): половицы. Старый дом, скошенный пол, ночью температура падает, дерево «играет», и легкий войлочный тапок за ночь может сползти. Теоретически. Если пол под уклоном к порогу.

Я взял уровень из ящика с инструментами — мать хранила инструменты покойного отца, все как при нем. Приложил к полу. Пузырек встал ровно посередине. Пол был идеально горизонтальный. Ни малейшего уклона.

Хорошо, сказал я себе. Значит, я хожу во сне. Лунатизм на нервной почве, стресс, мать похоронил, все сходится. Есть простое объяснение. Оно мне даже понравилось — простое объяснение всегда как глоток воды.

В ту ночь я привязал тапочки.

Господи, звучит как бред. Я привязал их бельевой веревкой к ножке дивана. Затянул узел. Лег. Долго не спал — слушал дом. Дом жил своей ночной жизнью: гудели трубы, где-то капало, за стеной у соседей бубнил телевизор, потом смолк. Часа в два я все-таки провалился.

Проснулся от холода. Форточка была открыта — а я ее закрывал, точно закрывал, комаров же тьма. Я сел на диване. Посмотрел вниз.

Веревка была на месте. Узел на ножке дивана — затянут, как я и вязал. А тапочка в петле не было. Пустая петля. И тапочки — у порога. Носками к двери.

Вот тут у меня под ребрами и завозилось что-то холодное, склизкое. Не страх даже. Так, брезгливость пополам с тем чувством, когда наступаешь в темноте на что-то мягкое.

Я включил свет везде. Обошел квартиру. Две комнаты, кухня, санузел — никого, ясное дело, кого там. Балкон заперт изнутри. Дверь на два оборота и цепочка. Все как я оставил.

Я присел на корточки перед тапочками. И — не знаю зачем — потрогал.

Теплые. Не от солнца — солнца еще не было, четыре утра, серый рассвет за окном. Теплые внутри, там, где стопа. Как будто минуту назад кто-то их снял.

И песок.

В левом тапке, у самых пальцев, — щепотка сухого желтого песка. Речного. Такого у нас на Волге, на пляже за Затоном, куда мать водила меня в детстве. Каждое лето. Я закрывал глаза, а она держала меня за руку в воде, чтоб не унесло течением, и говорила: «Не бойся, я тебя держу, я тебя всегда держу».

Я высыпал песок на ладонь и долго смотрел.

Утром я собрал вещи и уехал. Квартиру продал, не торгуясь, через агентство, дистанционно — не смог заставить себя вернуться. Тапочки выбросил в мусоропровод на площадке. Слышал, как они мягко упали где-то там, внизу.

А песок... песок я зачем-то ссыпал в спичечный коробок. Он до сих пор у меня в ящике стола. Иногда открываю, смотрю. Волжский, речной, ни с чем не спутаешь.

Только вот на том пляже за Затоном, я потом узнал, песок насыпной. Привозной. Карьерный, серый. А речного, желтого, там отродясь не было. Мать держала меня за руку совсем на другом берегу — на том, куда мы так ни разу и не доехали, все собирались.

Он подошел ко мне у витрины с гжельскими сойками.

Я помню это точно, потому что как раз думала: почему сойка? Кто вообще лепит сойку из глины и красит ее кобальтом. И тут — голос за плечом, низкий, чуть насмешливый: «Некрасивая птица. Зато памятливая. Никогда не прощает обид».

Я обернулась.

Артем Гронский. Я узнала его сразу — по фотографиям, по тому, как отец при упоминании этой фамилии сжимал вилку так, что белели костяшки. Гронские отобрали у нас типографию на Рождественской в девяносто восьмом. Или мы у них — смотря чью версию слушать за нашим столом. Я слушала обе и не верила ни одной.

— Вы знаете, кто я, — сказала я.

— Знаю, — он не отвел глаз. — Ева Стеблова. Дочь Игоря. Реставратор. По четвергам ходите пешком через Чкаловскую лестницу, хотя есть фуникулер. Любите, когда мерзнут щеки.

Вот тут бы мне и уйти. Развернуться и уйти, каблуками процокать по паркету Художественного музея, и все. Но я осталась. Потому что мужчина, который знает, что тебе нравится, когда мерзнут щеки, — это уже не совсем чужой мужчина.

Дура.

Мы вышли вместе. Ноябрьский Нижний встретил нас тем особенным волжским ветром, который лезет под воротник, как чужая холодная ладонь. Верхневолжская набережная лежала перед нами пустая, длинная, вся в мокром блеске фонарей. Внизу — черная вода, баржи, огни Бора на том берегу, дрожащие, размытые. Пахло рекой и жжеными каштанами от лотка у Александровского сада.

Он купил мне каштаны. Я их не ем — горькие, суховатые, чистить неудобно. Но взяла. Держала кулек теплым, как грелку, и мы шли.

— Зачем вы подошли? — спросила я.

— А вы не боитесь ответа?

— Я боюсь только пауков и своей матери.

Он засмеялся. По-настоящему — коротко, будто сам не ожидал. И в этот момент — я потом сто раз к нему возвращалась, к этому моменту, — в его лице что-то сдвинулось. Как трещина по эмали. Едва заметная.

Потом я узнала: он планировал это полгода.

Весь его план был выписан почти бухгалтерски. Познакомиться. Влюбить в себя. Довести до того, чтобы я сама, добровольно, отдала ему то единственное, чего Гронские так и не вернули, — архив отцовской типографии, где, как он был уверен, лежали документы, доказывающие, что мой дед подставил его деда. Месть длиной в три поколения. Красиво, если смотреть издалека. Мерзко — если ты и есть та точка, в которую целятся.

Но это было потом.

А пока мы гуляли по набережной, спускались к Нижневолжской, где под откосом гудели катера, и он рассказывал мне про глину. Оказалось, он лепит. Гронский, наследник строительной империи, по ночам сидит в мастерской на Ильинке и мнет руками холодную серую массу. «Единственное, что меня не обманывает, — сказал он. — Глина честная. Она становится тем, что ты в нее вкладываешь».

Я вложила в него все. Постепенно, глупо, по капле.

Мы стали видеться. Он показал мне свою мастерскую — низкий подвал с окнами вровень с тротуаром, где вечно мелькали чьи-то ноги. Печь. Стеллажи с недожженными птицами. Все — сойки. Десятки соек. «Почему всегда она?» — спросила я. Он не ответил.

Зима легла на город быстро. Волга встала. Мы катались на коньках у стрелки, где Ока впадает в Волгу, где стоит тот огромный собор, красный, как запекшаяся кровь. Я падала, он подхватывал. Банально до слез. И я была счастлива банально, до слез.

Он целовал меня в подъезде на Минина, у батареи, которая шипела и пахла пылью. Целовал так, будто хотел что-то себе доказать и не мог. Руки дрожали. У мужчины, который не боится ничего, дрожали руки — а я, идиотка, думала, что это от страсти.

Это был страх. Он уже понял, что тонет.

Правду я узнала случайно.

Весна, март, грязный талый снег на Большой Покровской, гармонист у «Гостиного двора» играл что-то бесконечно печальное. Я зашла к Артему без предупреждения — хотела сюрприз, дура, купила ему глазурь особую, привезли из Гжели. Дверь мастерской была приоткрыта. Он говорил по телефону. Не со мной.

— …архив почти у меня. Она доверяет. Еще месяц — и все. Отец наконец успокоится.

Я стояла. Кулек с глазурью в руке. Внутри — не сжалось, не оборвалось. Внутри стало пусто и звонко, как в вымерзшей квартире, где отключили все разом.

Он обернулся. Увидел меня.

И вот что я запомнила: он не побледнел, не заметался. Он выронил телефон. Просто выронил, как человек, у которого отнялись пальцы. И сказал одно слово:

— Ева.

Не оправдание. Не «я все объясню». Мое имя. Как будто это было единственное настоящее, что у него осталось.

Я ушла. Через весь город пешком, вниз, к набережной, к нашей набережной, и волжский ветер снова лез под воротник чужой холодной ладонью — только теперь я знала, чья это ладонь.

Он писал. Звонил. Приходил под окна на Верхневолжскую, стоял на морозе, как последний дурак. Отец, узнав, торжествовал: «Я же говорил, Гронские — гниль». А я молчала. Потому что видела то, чего не видел отец: как человек по-настоящему ломается, когда его собственная месть оборачивается против него.

Он не получил архив. Он получил меня — а потом потерял. И, кажется, это оказалось страшнее любой мести деда.

Прошел месяц. Апрель размыл лед на Волге, льдины поплыли вниз, огромные, белые, шурша боками. Я пришла к мастерской. Не знаю зачем. Ноги сами.

Дверь была открыта. Внутри — пусто. Стеллажи голые. Печь холодная. Он съехал.

На подоконнике, там, где всегда падал свет и мелькали чужие ноги, стояла одна сойка. Не гжельская — его, лепная, грубая, с трещиной по грудке. А под ней записка.

Всего три слова. Тем самым бухгалтерским почерком, которым он когда-то расписывал план моего уничтожения.

«Она тебя простила».

Я до сих пор не знаю, где он. Сойка стоит у меня на окне, смотрит на Волгу своим кобальтовым глазом. Некрасивая птица. Никогда не прощает обид.

Врет.

Прощает. В том-то и беда.

В Плесе ночью тихо так, что слышно, как Волга дышит.

Не течет — именно дышит. Медленно, тяжело, будто большой добрый зверь спит под лоскутным одеялом тумана, и одеяло это ползет от берега вверх по крутым улочкам, цепляется за резные наличники, оседает на скамейках, гладит кошек, которых в Плесе — как рябины по осени. Много.

Соня не спала третью ночь.

Считала овец. Потом кошек. Потом трещины на потолке своей комнаты — той, что в бабушкином доме на Никольской, где половицы поют на разные голоса и где пахнет высохшими яблоками и керосином из старой лампы, которую бабушка так и не выбросила, хотя электричество провели еще при царе Горохе. Ну, почти. Соня считала, а сон все не шел. Обиделся, что ли.

Вещь пренеприятная — не спать, когда весь мир спит.

Весь дом сопел. Сопела бабушка за стенкой, сопел кот Тимофей на сундуке, сопела даже герань на окне — Соне казалось, что сопела. И только она одна лежала, пялилась — да, именно пялилась, а не «созерцала» — в темноту, и внутри было пусто и звонко, как в перевернутом ведре.

А потом на подоконник кто-то сел.

Птица. Серая, невзрачная, ростом с галку, но не галка — Соня всех местных птиц знала в лицо. Глаза у нее были странные: не блестящие, как у всех птиц, а матовые, будто две свечки, которые задули минуту назад и от которых еще тянется тонкая ниточка дыма.

— Не спится, — сказала птица. Не спросила. Констатировала.

Соня села в постели. Испугаться она как-то забыла — было в этой птице что-то уютное, домашнее, вроде запаха печки.

— А ты кто?

— Я Сумерка. — Птица переступила лапками. — Посыльная. Меня послал Паромщик. Который с Тихой воды. Он велел передать: раз ты не спишь, значит, твой сон где-то заблудился. И его надо забрать. Сам он к тебе прийти не может — он воду сторожит, — а без сна ты изведешься. Так что собирайся. Только тихо.

— Куда?

— К перевозу. Туда, где Волга становится Тихой водой.

Соня натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин пуховый платок — тот самый, серый, что пах ромашкой и немного нафталином, — и вылезла в окно. Первый этаж, чего там. Мягко приземлилась в лопухи, влажные от росы, и лопухи вздохнули под ней, как живые.

Плес ночью — другой город.

Днем он веселый, пестрый, полный туристов с мольбертами (все норовят нарисовать то же, что рисовал Левитан, будто Волга с тех пор не переменилась ни капли). А ночью — ночью он делается тайным. Фонари на набережной горели тускло, оранжево, и каждый стоял в своем мягком облачке света, а между облачками лежала густая, почти бархатная темнота. Гора Левитана — та, что над церквушкой, — казалась спящим китом. Внизу поблескивала вода. И туман, туман повсюду; он не лежал, он бродил, перетекал с места на место, будто искал что потерял.

Сумерка летела впереди, низко, и от ее крыльев туман расступался колечками.

Они спустились по деревянной лестнице к воде. Мимо закрытой лавочки, где днем продают копченого леща и глиняных котов-свистулек. Мимо чьей-то лодки, перевернутой кверху дном. Мимо старого якоря, вросшего в землю так давно, что земля считала его своим.

У самой воды стоял паром.

Не современный, не железный — старый плот с бревенчатым настилом, с фонарем на шесте, и фонарь горел не огнем, а чем-то бледно-голубым, лунным, что не грело и не мигало. На плоту стоял человек. Высокий, в длинном плаще, с шестом в руках. Лица Соня не разглядела — вместо лица был мягкий сумрак, и только глаза светились тем же спокойным голубым.

И у ног его сидел кот. Огромный, черный, с одним белым ухом, и глядел на Соню так, будто знал про нее что-то, чего она сама про себя не знала.

— Пришла, — сказал Паромщик. Голос у него был как вода под льдом — глухой, глубокий, добрый. — Хорошо. Ступай на плот. Только запомни: пока плывем — назад не оглядывайся. Что бы ни услышала.

Соня ступила. Плот качнулся, но мягко, будто колыбель.

И они отчалили.

Тихая вода — это не Волга. Это Волга, которая приснилась сама себе. Берега растворились в тумане сразу, и не стало ни Плеса, ни горы, ни фонарей — только черная гладь, по которой скользил плот, да голубой фонарь, да звезды, отраженные в воде так четко, что непонятно было, где верх, где низ. Будто плывешь по небу.

Кот сидел рядом и мурлыкал. От мурлыканья по воде расходились круги.

— А где мой сон? — спросила Соня шепотом.

— На том берегу, — ответил Паромщик. — Сны, когда их долго не пускают домой, уплывают сюда. На Остров Забытых Снов. Твой сидит там и грустит. Думает, ты его разлюбила.

— Я не разлюбила! Я просто... не могла уснуть.

— Знаю. — Паромщик оттолкнулся шестом. — Ты слишком много считала. Сон нельзя приманить счетом. Он приходит, когда его перестают ждать.

И вот тогда позади раздался голос.

Бабушкин.

— Со-о-оня! Куда ж ты, простудишься, вернись!

Соня чуть не обернулась. Аж шею свело. Но кот вдруг положил ей на колено тяжелую теплую лапу — без когтей, просто прижал, — и она удержалась.

— Это не бабушка, — тихо сказал кот. Он, оказывается, тоже умел говорить. — Это Тоска. Она всегда зовет назад голосами тех, кого любишь. Не слушай. Смотри вперед.

Соня смотрела вперед.

Голос звал еще — то маминым, то подружкиным, то даже голосом кота Тимофея, что было уж совсем нелепо (Тимофей отродясь не говорил, только жрал да спал). Но Соня держалась. И голоса, поняв, что она не обернется, отстали, растаяли, ушли под воду пузырьками.

А впереди из тумана выступил остров.

Маленький. С одним деревом посередине — таким огромным, что верхушка терялась в звездах. И на ветвях этого дерева сидели сны. Тысячи. Они были похожи на светлячков, на мыльные пузыри, на птенцов из света — не разобрать. Тихонько светились, тихонько покачивались. Ждали.

— Позови свой, — сказал Паромщик. — Он тебя услышит.

— Как же я его позову? Я не знаю, как его зовут.

— А ты не зови по имени. Ты просто... вспомни, чего тебе хочется. По-настоящему. Не считай. Захоти.

Соня закрыла глаза.

И вдруг вспомнила: как хорошо было прошлым летом уснуть на сеновале, когда сквозь щели в крыше протекали полоски заката, и пахло сеном и парным молоком, и бабушка внизу гремела крынками, и было так спокойно, так надежно, будто весь мир держит тебя в теплых ладонях и не уронит.

Захотелось так, что защипало в носу.

И один светлячок сорвался с ветки.

Он слетел вниз — маленькое теплое пятнышко света — и сел Соне на ладонь. Легкий, как дыхание. И от него по всей руке, по всему телу разлилась такая тяжелая, сладкая, ватная дремота, что Соня качнулась.

— Нашелся, — улыбнулся Паромщик. Соня не видела улыбки, но услышала ее в голосе. — Держи крепко. Домой.

Плот развернулся сам собой.

Обратно плыли быстро. Или медленно. Соня уже не понимала — веки слипались, голова клонилась, и кот подставил ей теплый бок, чтоб было куда приткнуться. Мурлыканье укачивало. Звезды в воде плыли навстречу и гасли одна за другой, как будто и небо собиралось спать.

— Паромщик, — пробормотала Соня уже совсем сонно, — а ты кто на самом деле?

— Тот, кто перевозит, — ответил он. — Утром — с ночи в день. Вечером — с забот в покой. А тех, кто заблудился, — обратно к себе.

— А тебе не одиноко? Ночью-то. Одному.

Паромщик помолчал.

— У меня кот, — сказал он наконец. И в голосе была такая простая, тихая радость, что Соня улыбнулась и провалилась.

Проснулась она в своей постели.

За окном — утро, серенькое, плесское, с криком чаек над Волгой и запахом бабушкиных блинов. Валенки стояли у кровати, мокрые от росы. На подушке лежало серое перо. А на подоконнике сидел кот Тимофей и смотрел на Соню так, будто хотел что-то сказать, да раздумал. И одно ухо у него, Соня могла бы поклясться, было белое. Хотя вчера — вчера оба были черные.

Она взяла перо, спрятала под подушку и с тех пор спала крепко.

А если вдруг сон опять убегал — она не считала овец. Она просто закрывала глаза и вспоминала черную тихую воду, голубой фонарь и теплый бок кота. И где-то там, за туманом, Паромщик отталкивался шестом и вез чей-то заблудившийся сон домой.

Плыви и ты. Тихая вода уже ждет.

Пчелы у деда Гая были неправильные.

Обычная пчела летит на цвет — на клевер, на липовый дух, на сладкую пыль клевера в июле. А эти садились человеку на висок. Тихо так, будто извиняясь. И пили не с цветка. Из головы пили: последний теплый день, запах чьих-то волос, чей-то смех, которого больше нет на свете.

Поздни́цами их звали в Медовом Логу. Поздние пчелы. Те, что берут взяток, когда уже все отцвело и брать вроде бы нечего.

Мед из такого выходил густой, почти черный, с искрой в глубине — качнешь банку на солнце, и внутри будто кто-то живой ворочается, поворачивается на другой бок. Люди шли за ним со всех окрестных сел. Не мазать на хлеб.

Забывать.

Ложка — и горе оседает на дно, как ил. Еще ложка — и той зимы, когда мор выкосил полдеревни и хоронили по трое в одну яму, будто и не было вовсе. Дед Гай эту работу не любил. Руки после нее пахли не медом, а чем-то кислым, вроде железа. Но делал.

Потому что за все платят. И за забвение тоже, только счет приходит не сразу.

Ждана пришла на закате, когда тени от ульев вытянулись через весь двор длинными синими пальцами и легли на крыльцо. Стояла у калитки. Не входила. Платок сбился на плечи, а руки — все в трещинах, в цыпках — она мяла собственный передник, крутила его, будто хотела разорвать надвое.

— Про твой мед говорят, — сказала она вместо здравствуй.

Дед Гай выпрямился над рамкой. Спина хрустнула сухо, как палка. Стар он был; не то чтобы совсем ветхий, а как-то вдруг — за одно последнее лето постарел лет на пять, и сам не понимал, куда они делись.

— Мало ли что люди говорят.

— Мальчик у меня. Был. — Она сглотнула, и горло дернулось. — Тимошка. По весне на реку пошел, лед еще держал, все думали — держит. А он не удержал.

Тишина. Только пчелы гудели в остывающем воздухе — ровно, сыто, как будто им и дела нет до всего человеческого, до реки, до льда, до мальчика.

— Не могу больше, — выговорила Ждана, и голос у нее сел. — Каждое утро руку тяну печь топить, а он будто еще спит на лавке, вот сейчас проснется, забормочет. Каждое утро — заново. Заново хоронить. Ты, говорят, умеешь так, чтоб не было. Чтоб чисто.

Дед Гай отер ладони о фартук. Долго молчал. За спиной у него дышал улей — теплый, как живая грудь.

— Умею, — сказал он наконец. — Только сперва послушай, как оно устроено, а после решишь. Мед не стирает. Он переносит. Пчела возьмет у тебя мальчика — всего, как есть, до последней ниточки, — и унесет в соты. Будет он там жить, в темноте, в тепле. По душным ночам ты станешь слышать, как улей гудит громче обычного, и не поймешь, отчего у тебя утром мокрая подушка.

— Пускай гудит. Лишь бы днем его не помнить.

— А днем ты не вспомнишь, что любила его. — Дед Гай сказал это тихо, но твердо. — Это одно и то же, Ждана. Одной ложкой. Нельзя выскрести смерть, а сына оставить. Он весь уйдет. И как ты его качала. И как он тебе рябину носил осенью, полные горсти, красное все, руки в соку. Все уйдет. К чужим людям на хлеб.

Она закрыла лицо ладонями. Постояла так. Плечи ходили ходуном — беззвучно, страшнее, чем в голос.

— Тогда зачем ты вообще людям его даешь? Мед свой.

— Затем, что не всем есть что терять, кроме боли. У иных боль — последнее, что осталось, и та лишняя. — Он помолчал. — Но у тебя не так. У тебя за болью — он. Целый.

Ждана отняла руки. Глаза красные, а взгляд вдруг стал ясный, будто вымытый.

— Есть у меня другой мед, — сказал дед Гай медленно, словно сам не до конца решился. — Обратный. Не забыть — а вспомнить. Один день. Целый, живой, какой был. Пчела слетает в соты, где чужие горести, и вытащит тебе оттуда твой хороший день — не тот, где лед. А тот, где рябина. Проживешь его еще раз, по-настоящему, будто и не кончался. И отпустишь уже сама.

— А цена? — прошептала она. Она уже поняла, что цена есть.

— Цена моя, не твоя. — Дед Гай отвернулся к ульям. — Чтоб пчела полетела в тепло к людям и вернулась, матке надо отдать чье-то лето на прокорм зимы. Свое. Не чужое — свое, иначе не примет.

Он подошел к крайнему улью. Снял крышку. Оттуда пахнуло воском, темнотой и чем-то еще — сладким, как забытое имя.

— У меня было лето, — сказал он, и голос его дрогнул впервые за весь вечер. — Одно. С Настой. Она косынку белую носила, в горошек, и смеялась, когда я пчел боялся. Я его берег. Все берег. Думал, помру — с ним и помру.

Он наклонился к сотам. Пчелы облепили ему лицо, виски, тихие, будто слушали. И он стоял так — долго, — а потом что-то в нем словно осело, опустело. Плечи чуть ссутулились.

— Ну, — сказал он ровно. — Готово. Иди сюда. Ложку держи.

Ждана ела мед медленно, зажмурившись, и по лицу ее текло — но уже не то, что раньше. Она улыбалась сквозь это. Где-то там, за веками, стоял осенний день, и мальчик шел к ней через двор, и в горстях у него горела рябина, красная-красная, вся.

Она ушла в сумерках. Не оглянулась — так и надо.

Дед Гай сел на крыльцо. Закрыл крышку улья. И попробовал вспомнить, какая косынка была у жены — белая ли, синяя ли, в горошек или нет.

Не вспомнил.

Было лицо. Было дорогое. А какое — уже нет. Только тепло осталось, безымянное, как у пустого улья зимой.

Пчелы гудели. Сыто, ровно. Им-то что.