Шестьдесят восемь лет назад, 22 июля 1958 года, в Ленинграде умер человек, которого вся страна читала взахлёб — а потом дружно сделала вид, что не знает такого. Михаил Зощенко. Имя, от которого в тридцатые годы хохотали в очередях, в коммуналках, в поездах. А в сорок шестом — от которого шарахались, как от чумного.
Как совмещаются эти два факта? Да очень просто. Он рассмешил не тех людей не над тем.
Начнём с масштаба. К середине двадцатых годов тиражи Зощенко исчислялись сотнями тысяч — цифра, о которой сегодняшние авторы могут только мечтать, попивая кофе в ожидании продаж на маркетплейсах. Его растаскивали на цитаты быстрее, чем сейчас растаскивают мемы. «Уважаемые граждане», «Аристократка», «Баня» — эти рассказы пересказывали в очередях за хлебом, причём часто не зная автора: настолько язык героев Зощенко слился с языком улицы, что казалось — так люди просто говорят, а не так их придумал писатель.
А язык там был — отдельная история. Зощенко не описывал советского обывателя сверху, интеллигентно морщась. Он влез в него изнутри, натянул на себя его косноязычие, его канцеляризмы пополам с уличной руганью, его чудовищную смесь партийных лозунгов и коммунальной перебранки — и заговорил этим голосом от первого лица. Получился монстр. Смешной, узнаваемый, живой монстр — рассказчик, который путает падежи, гордится своей «культурностью» и на голубом глазу несёт чушь, даже не замечая этого.
Вот тут и зарыта собака. Читатели смеялись над персонажем. Власть — та быстро смекнула, что смеются, вообще-то, над системой, которая этого персонажа произвела.
Не то. Сформулируем проще: система не прощает зеркал.
Формальный повод для расправы случился в 1946-м. Постановление ЦК «О журналах "Звезда" и "Ленинград"» — казённая бумажка, за которой стояла вполне живая ненависть. Жданов назвал Зощенко «пошляком» и «подонком литературы». Не критиком, не оппонентом — именно этими словами, при всём честном народе, на собрании писателей, где сидели вчерашние друзья и коллеги. Часть зала аплодировала. Кто-то, допускаю, аплодировал с ужасом внутри — но аплодировал. Из Союза писателей его исключили вместе с Анной Ахматовой; продовольственные карточки отобрали в буквальном смысле — то есть человека лишили возможности легально есть.
Дальше — тишина.
Не публицистическая метафора, а факт: печатать перестали почти полностью, деньги кончились, друзья массово вспомнили о срочных делах в других городах. Зощенко пробовал зарабатывать сапожным ремеслом. Писатель, чьи книги расходились миллионными тиражами, чинил обувь, чтобы не остаться голодным — простите за прямоту, но именно так это и называется.
При этом «Перед восходом солнца» — вещь, за которую его добивали особенно рьяно, — вообще не была сатирой в привычном смысле. Это была попытка разобраться с собственными страхами и депрессиями через полудокументальную, местами фрейдистскую прозу; попытка настолько нетипичная для советской литературы того времени, что критики просто не знали, куда её девать, кроме как в разряд «идеологически вредного». А «Сентиментальные повести» — те самые, ранние, — вообще странная смесь: пародия на «маленького человека» русской классики, поданная с такой издёвкой и такой нежностью одновременно, что непонятно, то ли жалеть героев, то ли хохотать над ними. Зощенко и сам, кажется, не определился окончательно — и в этом, пожалуй, весь фокус.
Реабилитировали его формально в пятьдесят третьем, после смерти Сталина. Только реабилитация на бумаге и реабилитация в жизни — разные вещи. Печатать стали снова, но осторожно, дозированно; вернуть здоровье и репутацию, растоптанную семь лет назад публично, бумажка была не в силах. Умер он тихо, почти незамеченным — контраст с оглушительной славой двадцатых годов вышел настолько резким, что сам по себе тянет на отдельный рассказ в духе Зощенко. С горькой моралью в конце, которую рассказчик, разумеется, не заметит.
А сейчас — вот что интересно. Перечитайте «Аристократку» или «Историю болезни» сегодня. Замените «домоуправление» на любую современную бюрократическую контору по вкусу — и не изменится вообще ничего. Тот же канцелярит, та же гордость человека своей мнимой значительностью, та же готовность подчиниться абсурду просто потому, что так положено. Зощенко ведь смеялся не над советской властью как таковой — это было бы слишком просто и слишком узко для писателя такого калибра. Он смеялся над механизмом, который заставляет обычного человека говорить чужими словами и гордиться этим.
Механизм, кстати, никуда не делся. Просто сменил вывеску.
И вот в чём главная провокация напоследок: мы читаем Зощенко и хохочем над его героями, будто над далёкими нелепыми предками. А потом идём в какую-нибудь инстанцию, заполняем форму словами, которые сами не до конца понимаем, киваем, соглашаемся, потому что «положено» — и не замечаем, что сами стали персонажем ровно того же рассказа. Только без гонорара за смех. И без права на реабилитацию.
Загрузка комментариев...