Детективы

Краска умирает медленнее человека, но все равно умирает. Синий уходит первым — лазурит выцветает, небо на фресках становится серым, будто и там, наверху, кто-то погасил свет. Я возвращаю его. По пигменту, по крупице. Оживляю лица святых, которым пятьсот лет.

Меня зовут Глеб. Реставратор. Уже двенадцать лет живу во Флоренции, в Ольтрарно, за рекой, на виа Маджо, где в мастерских пахнет скипидаром, олифой и кофе. Профессия приучает к странному спокойствию перед мертвым: я целыми днями смотрю в глаза нарисованным покойникам — мадоннам, мученикам, — и они смотрят в ответ, и это нормально. Живые пугают меня больше.

Кофе пью двойной эспрессо, стоя у стойки, как местные, залпом. Вечером — бокал кьянти и рибольита, густая тосканская похлебка на вчерашнем хлебе. Люблю ее за то, что она из ничего, из остатков, а сытная. Как хорошая реставрация.

Работаю я и по виллам в холмах. Богатые синьоры зовут подновить капеллу или фамильную фреску, и я езжу за город, в Скандиччи, где кипарисы стоят вдоль дорог черными свечами, а между ними — оливы, оливы, оливы. Днем красиво до слез. А ночью холмы становятся другими.

В ту ночь я задержался на вилле дотемна и возвращался пешком к припаркованной внизу машине. Тропа шла через оливковую рощу. В наушниках плеера — старая пленка, привез из дома, «Аквариум»:

«Под небом голубым есть город золотой, с прозрачными воротами и яркою звездой».

А внизу лежала она — Флоренция. Огни, купол Дуомо, золотая нитка Понте Веккьо через Арно. Город золотой. Я остановился, засмотрелся.

И увидел машину.

Она стояла в стороне от дороги, на грунтовке между оливами, носом в темноту. Внутри горел слабый свет — салонная лампочка. Двое. Молодая пара, судя по силуэтам. Обнимались. Приехали, как здесь принято у молодежи, подальше от родительских глаз, полюбоваться городом. Обычное дело в этих холмах.

Я хотел пройти мимо. Правда хотел.

Но в роще, шагах в тридцати от их машины, стоял еще кто-то.

Человек. Неподвижный. Лицом к машине. Он стоял так, как не стоят случайные прохожие, — терпеливо, вжавшись в тень кипариса, и смотрел на освещенный салон, на эту пару. Долго. И в руке у него что-то было. Небольшое. Тускло блеснуло под луной.

У меня разом пересохло во рту.

Я знал эту историю. Ее тут все знают, только вслух не любят. Много лет по этим самым холмам кто-то охотился на влюбленных в машинах. По ночам, в новолуние, приходил из темноты, гасил свет — и уходил, забрав что-нибудь на память. Маленьким калибром, аккуратно. Его так и не поймали. Судили каких-то бедолаг, но холмы знали: настоящий все еще здесь. Приходит. Ждет.

И вот он стоял передо мной. Или не он. Или он.

Салонная лампочка в машине погасла — сами выключили, целовались в темноте, счастливые. И человек у кипариса шевельнулся. Сделал шаг к машине. Мягко, по-кошачьи, по палой листве — беззвучно.

Я должен был крикнуть. Предупредить их. Открыл рот —

и в этот момент он повернул голову. Ко мне. Медленно. Будто все это время знал, что я тут, на тропе, стою и смотрю, и просто ждал, когда я осознаю: я тоже в холмах. Ночью. Один.

Лица я не разглядел. Только глаза — два тусклых блика, как салонная лампочка за секунду до того, как ее выключат.

Плеер в кармане доиграл куплет, и Гребенщиков пел дальше, тихо, про золотого орла небесного, чей так светел взор незабываемый, — а человек между кипарисами уже шел. Не к машине.

Ко мне.

И шел он не спеша. Ему ведь спешить некуда: город внизу золотой, ночь длинная, а я — вот он весь, на ладони, на светлой тропе, как святой на фреске, которому пятьсот лет никто не подновлял небо.

Я побежал. Оливы хлестали по лицу. А сзади — ни шагов, ни дыхания. Тишина. И это было хуже всего: он не бежал за мной. Он просто знал, что этой тропой я все равно спущусь к машине. К своей. Куда он, не торопясь, уже направлялся другой дорогой.

Внизу горел город золотой. С прозрачными воротами. И яркою звездой.

Печь у нас держит тысячу сто градусов. При такой человек уходит за полтора часа — остается горсть, которую я потом дроблю в кремуляторе и ссыпаю в урну. Вот и все, что от нас останется, если по-честному. Горсть да табличка.

Я привык. Оператор крематория привыкает быстро. Профессия такая: я про смерть говорю, как пекарь про тесто. Поднялось, не поднялось, сколько держать. За чаем могу спокойно объяснить, почему зубные пломбы плавятся, а титановые протезы — нет, их потом выбираешь магнитом из пепла. Жену этим доводил, пока она не ушла. Теперь ем один.

Зовут меня Ержан. Работаю в крематории на окраине Алматы, за Тастаком, где город уже редеет и начинаются сады. Осенью тут пахнет яблоками — знаменитый наш апорт, огромные, с детскую голову, — и этот сладкий яблочный дух мешается с тем, другим, из трубы. Привыкаешь и к такому сочетанию.

Чай пью с курутом. Кисло-соленый шарик кину в пиалу, размешаю — вот и весь мой ужин часто. Еще лепешка с Зеленого базара, где по утрам горы урюка и кураги.

Работаю в ночную. Днем — люди, венки, плач, а ночью только я, гул горелок да длинный коридор с мигающей лампой.

И есть один человек. Ходит на похороны. На чужие.

Я его приметил не сразу. Оператор редко в зал выходит. Но он стал попадаться: то на одних поминках, то на других, всегда в стороне, всегда в хорошем костюме. Скорбит красиво. А родню при этом никто не знает — ни та сторона, ни эта. Просто аккуратный обходительный мужчина, который приходит проводить незнакомых людей.

И улыбка.

Зубы у него — металлические. Не золотые, как у наших стариков, а белые, стальные, будто из ложек отлитые. Улыбнется — и по залу словно холодком потянет. Он это, кажется, знает и улыбается редко, бережет.

Как-то ночью он остался. Все ушли, а он подошел к моей каморке, где я чай пил под приемник. А из приемника как раз — «Наутилус», Бутусов тянул:

«Я хочу быть с тобой. Я так хочу быть с тобой».

Он послушал, покивал в такт. И говорит — тихо, вкрадчиво, с легким акцентом:

— Хорошая песня. Про любовь. А ведь любовь и смерть — соседи, знаешь? И то и другое хочет быть с тобой. Насовсем.

Я плечами пожал. Мало ли философов ходит.

— Я тебя тут часто вижу, — говорю. — Родственник кому?

Он улыбнулся. Впервые в открытую. Сталь блеснула в мигающем свете лампы.

— Я всем немножко родственник, — сказал. — Я их провожаю. А потом... — он запнулся, подбирая слово, — потом приглашаю к себе. На ужин. У меня дом за городом, у реки Каскелен. Тихо, сады, вода шумит. Я хорошо готовлю, Ержан. Мясо особенно. Приходи как-нибудь. Ты ведь тоже один ужинаешь, я вижу.

Я не помню, чтоб называл ему имя.

И про то, что ужинаю один, — тоже не говорил.

Он еще постоял, разглядывая меня. Так разглядывают не человека — так мясник смотрит на тушу, прикидывая, где резать. Профессиональный взгляд. Я такие знаю, у меня самого такой на печь.

— Подумай, — сказал он ласково. — Я терпеливый. Я всегда дожидаюсь.

И ушел в коридор, в мигающий свет, и лампа над ним то гасла, то вспыхивала, и с каждой вспышкой он был все дальше, а потом лампа мигнула в последний раз — и коридор был пуст.

Утром я узнал: тех похорон, на которых он вчера скорбел, не было. Никого вчера не хоронили. Зал стоял пустой весь день.

С тех пор он приходит каждую ночь. Стоит в конце коридора, под мигающей лампой, и ждет. Не заходит. Просто ждет, когда я устану бояться и сам выйду к нему. И улыбается своей ложечной улыбкой.

А сегодня на пороге моей каморки появился сверток. В вощеной бумаге. Теплый еще. И записка тем же почерком, что я нигде не мог видеть, но узнал:

«Раз ты не идешь на ужин — ужин пришел к тебе. Не разогревай. Я люблю, когда свежее».

Приемник молчит. Печь гудит. А я все сижу и не решаюсь развернуть.

И знаете, что страшнее всего? Что я — оператор крематория, я про смерть все знаю — а руки трясутся. Потому что впервые за двадцать лет я не хочу знать, что там, внутри.

Он все еще в коридоре. Я слышу, как он тихонько напевает. Про то, что хочет быть со мной. Насовсем.

В детском саду двадцать четыре ребенка. Значит, двадцать четыре кроватки. Простая арифметика.

А их двадцать пять.

Одна лишняя. В углу спальни, под окном, у самой батареи. Всегда застеленная — синее одеяльце уголком, подушка взбита. Пустая. «Запасная, Валентина, на случай если новенького приведут посреди года», — объяснила заведующая, когда меня оформляли. Ну запасная так запасная. Мне-то что.

Зовут меня Валентина. Шестьдесят один год, вдова, ночной сторож в саду «Родничок». Это Углич, если по карте — тихий городок над Волгой, где зимой в шесть вечера уже глухая ночь и снег скрипит так, что слышно за квартал. На эту работу я пошла не от нужды. От тишины. Дома, после Коли, тишина стала какая-то не та — давит. А тут хоть здание живое, теплое, детьми пахнет.

Работа нехитрая. Приходишь к восьми, когда последнего малыша уводят. Обход: коридоры, актовый зал, кухня, спальни. Фонариком поводишь, батареи потрогаешь — не текут ли, окна проверишь на щеколды. И сидишь себе в каморке под лестницей, чай пьешь, вяжешь. До семи утра.

Спальня младшей группы — самое спокойное место на свете. Двадцать пять кроваток в три ряда, маленьких, деревянных, крашенных белым сто раз. На стене — рисунки, каждый с именем воспитателя выведен печатными буквами: «Соня К.», «Тимоша», «Даша В.». Пахнет молоком и стиральным порошком. Я туда захожу и будто выдыхаю.

Первую неделю ничего.

А потом.

Пришла как-то на утренний обход, часов в шесть, свет еще не включала — фонариком. Веду лучом по рядам. И зацепилась глазом за угол. Запасная кроватка смята. Одеяло откинуто, подушка с вмятиной, простыня сбита в складки — будто кто-то только что встал.

Я, честно, сначала подумала на уборщицу. Или на воспитательницу — присела днем, забыла поправить. Взяла да и застелила сама. Уголком, как положено, я в этом деле рука набитая, двоих вырастила.

Назавтра — опять смято.

И послезавтра.

Каждое утро одно и то же: двадцать четыре кроватки идеальные, стоят по струнке, а двадцать пятая — разворошенная. И вот что странно. Я стала приглядываться. Вмятина на подушке — маленькая. Детская. И теплая. Я руку клала — теплая, будто грелку положили, будто минуту назад голову подняли. А на наволочке однажды нашла волосок. Тонкий, светлый, короткий. Детский.

Сквозняк, сказала я себе. От окна дует, одеяло сползает. Батарея под кроваткой горячая — вот и тепло. Уборщица Люда сядет передохнуть, волос обронит. Все объяснимо. Углич, старое здание, дом еще купеческий, тут полы дышат и стены помнят — какие только сквозняки не гуляют.

Кстати о живом. В котельной у нас живет кошка, Мурка, рыжая, наглая, греется у котла. Иногда шастает по саду. Вот вам и вмятина, вот и тепло, подумала я с облегчением. Кошка, конечно. Пробирается ночью, спит на кроватке, к утру удирает. Все встало на места.

На две ночи встало.

А на третью я услышала.

Половина четвертого. Я в каморке, вяжу, радио бормочет тихонько. И сквозь него — звук из спальни. Дыхание. Много. Тихое, ровное сопение, как бывает в тихий час, когда двадцать детей спят разом и воздух в комнате будто качается. И где-то среди этого — тонкая, дребезжащая мелодия. Музыкальная шкатулка. Или карусель над кроваткой — знаете, такие крутятся и играют «баю-бай».

Я встала. Ноги ватные. Пошла по коридору, фонарик трясется в руке, луч по стенам скачет.

Открыла дверь спальни.

Тишина. Пустые кроватки, все двадцать пять, застеленные — я же вечером застелила. Никого. Луна в окне, батарея пощелкивает. И все. Ни сопения, ни музыки. Только мое собственное сердце — стучит где-то в горле, как будто я на пятый этаж без лифта бежала.

Батареи, сказала я вслух, чтоб себя услышать. Трубы поют, воздух в системе, старое здание. И знаете — это ведь правда. Батареи в таких домах и не такое выдают. Ночью, в тишине, любой стук в трубе покажется чем угодно.

Я почти успокоилась.

Почти.

Потому что наутро, когда я в последний раз обходила спальню перед сдачей смены, меня опять потянуло к той кроватке в углу. Смятая, теплая — я уж и не удивилась. Стала поправлять, руку под подушку сунула, разгладить.

И нащупала бумагу.

Вытащила. Листок из альбома, сложенный вчетверо. Детский рисунок, восковыми мелками, ярко так, старательно. Я развернула у окна, на свету.

Комната. Ряды кроваток — я их пересчитала, двадцать пять, как есть. А между ними стоит женщина. В халате, с фонариком в руке — луч желтой полосой через всю картинку. Волосы седые, короткие. Это я. Ошибиться нельзя, даже очки мои пририсованы, кружочками.

А рядом со мной — маленькая фигурка. Держит меня за руку.

И сверху, над рисунком, печатными буквами, старательно, с зеркальной «я»: дата.

Завтрашнее число.

Мелки в группе заперты в шкафу. Ключ у воспитательницы, второй у заведующей, у меня своего нет и быть не может. Ночью в саду — ни души, я одна, я это точно знаю, я тут за все отвечаю. А воск на рисунке еще чуть липкий. Свежий. Пахнет мелками.

Я ту бумажку домой не унесла. И выбросить рука не поднялась. Положила обратно, под подушку, разгладила. И кроватку застилать больше не стала — пусть будет как есть.

В ту же ночь я принесла из дома маленький ночник. Грибок такой, теплый, желтый — у меня от внуков остался. Поставила на подоконник в углу, возле запасной кроватки. Чтоб не в темноте.

Теперь, когда обхожу спальню, я считаю до двадцати пяти. Не до двадцати четырех.

А в дверях, уходя, всегда говорю: «Спокойной ночи». Тихо. Мало ли.

Вчера, между прочим, в саду появилась вторая кошка. Серенькая, откуда — никто не знает. Заведующая руками разводит. Дети ее уже подкармливают и зовут — почему-то тем именем, что на рисунке под моей рукой было подписано.

Ветер в степи не дует. Он пасется.

Кто этого не знает, тот и гибнет первым — идет напролом, а ветер поднимает его, как коршун суслика, и роняет уже за три холма, переломанного. Ветра надо кликать. По имени. Тогда идут за тобой послушно, трутся боками о повозки, играют в гривах у лошадей.

Меня зовут Таир. Я погонщик.

Ремесло у нас редкое, отцовское. Дед гнал, отец гнал, теперь я. Караван без погонщика через Голодную степь не пройдет — сожрут суховеи, засыплют солью, разотрут в порошок и развеют. А со мной — пройдет. Я иду впереди верблюжьей вереницы, свищу в костяной манок, и ветра сходятся. Прохладный Синий с северных озер. Ленивый Пыльник, что любит валяться в лощинах. Молодой Свистун, дурной, как стригунок, — этого держу на коротком.

Каждому ветру нужно имя, чтоб слушался. А имя — это слово. И слово я беру у себя.

Вот цена. Приручишь ветер — отдашь ему слово из своей речи, навсегда. Скажешь его в манок, ветер проглотит — и ты больше это слово не выговоришь. Оно есть в голове, ты его помнишь, тянешься к нему языком — а на губах пусто, будто дырка на месте выпавшего зуба.

За тридцать лет я раздал полтабуна слов.

Отдал «мягко» — приручая Синего. Отдал «завтра» — за Пыльника. Отдал «мама» одним дурным летом, когда солевые бури шли стеной, и я вязал ветер за ветром, лишь бы люди дошли живыми. Мать тогда еще была жива. Я приехал, хотел позвать ее — и не смог. Стоял у порога юрты и мычал, как немой. Она поняла. Погонщицкие матери все понимают. Обняла и сказала: «Зови меня как хочешь, сынок». Но «сынок» я уже тоже отдал — годом раньше, за Свистуна.

Так и живешь. С каждым годом все тише. Погонщики к старости почти не говорят — сидят у огня, смотрят в степь и молчат, потому что слов на язык не осталось. Их уважают. Их боятся. К ним не подходят с пустой болтовней.

В то лето я вел малый караван — восемь верблюдов, соль и медные котлы на обмен, да с ними шла Айла.

Дочь караванщика. Быстрая, языкастая, смеялась так, что даже Свистун затихал послушать. Она не боялась молчаливого погонщика. Наоборот — трещала за двоих, будто нарочно, чтоб заполнить пустоту, что от меня шла. «Ты, Таир, как колодец, — говорила. — Кинешь слово, а эха нет. Ну ничего. Я поговорю, ты покиваешь».

Я кивал. И берег те немногие слова, что еще держались на языке, чтоб иногда сказать ей. «Хорошо». «Идем». «Пей». Немного. Но она радовалась каждому, как ребенок медяку.

На шестой день с солончаков поднялся Бурый.

Я его сразу узнал — по цвету неба, по тому, как заскулили собаки и легли верблюды. Бурого не приручал никто. Он не ветер даже — вся степь, вставшая на дыбы. Он глотает караваны целиком, вместе с погонщиками. Про него у нас поют, но негромко.

— Ложись! — крикнул я. Это слово я держал для беды, не тратил. — Всех вниз, за верблюдов, головой в песок!

Айла не легла. Стояла, смотрела, как на нас идет бурая стена в полнеба, и лицо у нее было — не страх, а как у меня когда-то в детстве, когда впервые увидел море ветра. Восторг и смерть в одном.

Я поднес манок к губам.

Бурого нельзя прогнать. Его можно только приручить — впервые за всю память степи. А чтоб приручить такого, ему нужно имя под стать. Не «Пыльник», не «Свистун». Большое слово. Самое большое, что у тебя есть.

Я перебрал в уме, что осталось. Скудно. «Идем». «Пей». «Ложись». «Хорошо».

И еще одно. Одно я прятал на самом дне тридцать лет, ни разу не сказал вслух, боялся истратить попусту. То, ради чего вообще-то и слова нужны.

Бурый навис. Соль хлестнула по лицу. Айла — вот же дура, храбрая дура — шагнула ко мне, а не от бури, и что-то кричала, но ветер рвал крик в клочья. Я разобрал по губам только: «...живой?»

Я вдохнул всю степь.

И сказал в манок то самое слово. Последнее большое. То, что берег для себя, для одной-единственной ночи, которой, видно, теперь не будет.

«Люблю».

Бурый вздрогнул. Стена качнулась. И — пошел за мной. Огромный, тяжелый, злой, но пошел, обтекая караван, задирая песок кольцом вокруг нас, будто пес, наконец признавший хозяина. Я вел его прочь, к пустым солончакам, где он никого не заденет, и свистел, свистел, пока не осип.

Когда все стихло, Айла нашла меня на гребне холма. Живого. Верблюды целы, люди целы, соль цела.

— Ты его увел, — сказала она, и глаза у нее блестели. — Никто не мог, а ты увел. Таир, я думала... — Она осеклась, набрала воздуха, вся зарделась и выпалила, как в омут прыгнула: — Я тебя люблю. Вот. Сказала. А ты? Скажи, если тоже. Скажи, мне надо услышать.

Я открыл рот.

Я помнил это слово. Все еще помнил — в голове оно было, целое, теплое. Я потянулся к нему языком.

Пусто. Дырка на месте выпавшего зуба.

Айла ждала. Ветер утих совсем — даже Свистун притаился, слушал.

Я взял ее лицо в обе ладони, в мозолистые, в соляной корке. И покивал. Сильно, отчаянно. И сказал единственное большое, что еще оставалось, хоть оно было и не про то, но лучшего у меня уже не имелось на всем языке.

— Идем, — сказал я. — Идем. Идем.

Она поняла.

Погонщицкие женщины все понимают.

Прибор называется «Лад». Белая коробочка в прихожей, чуть больше пачки сигарет, с одним кольцом-индикатором. Зеленое — молодцы. Желтое — осторожнее. Красное — минус скидка.

Меня зовут Елена. Я бухгалтер, сорок четыре, второй брак — и, если честно, последний: на третий уже нет ни сил, ни фигуры. Живем с Игорем в новостройке под Люберцами, в «тихом доме». Слыхали про такие? Управляющая компания ставит в квартиры «Лад», а он слушает.

Не музыку. Не соседей.

Он слушает нас.

Меряет он не громкость — децибелы ему без разницы, хоть телевизор на всю. Он ловит тон. Ту особую злую ноту, на которую срывается голос, когда ты уже не разговариваешь, а бьешь словами наотмашь. Крик, всхлип, шипение сквозь зубы — все это индекс. Копится за месяц. Зеленый месяц — минус тридцать процентов с квитанции. У нас квитанция под четырнадцать тысяч. Тридцать процентов — это, между прочим, мои новые очки. Или колесо на дачу. Считать я умею, работа такая.

Первый год мы старались честно.

Раньше-то мы, чего греха таить, орали. Не по-страшному — по-семейному: он про мою маму, я про его рыбалку и долги, тарелка иногда об пол, потом мирились, потом снова. Обычная жизнь, в общем. А тут — нельзя. Тридцать процентов на кону.

И мы научились.

Научились ссориться шепотом. Проговаривать самое злое — ровным, ватным голосом, глядя на белую коробочку, как на тещу. «Ты. Опять. Не. Заплатил.» — по слову, без ноты. Кольцо остается зеленым. Игорь отвечает так же, цедит — и оно молчит, довольное. Мы сидим на кухне двое взрослых людей и грыземся так тихо, что прибор считает нас образцовой семьей.

За тишину нам приходит скидка. Каждый месяц. Как медаль.

А потом мы вообще перестали. Не ссориться — разговаривать. Потому что любой настоящий разговор — про деньги, про его сына от первой, про то, что я, кажется, больше не хочу, — любой настоящий разговор рано или поздно сползает в ту самую ноту. И проще не начинать. Проще — про погоду, про «купи хлеб», про сериал. Ровно. Тихо. Зелено.

Мы стали идеальными жильцами. «Лад» на нас не нарадуется.

А в июне пришло обновление. Прошивка. И в приложении — я его редко открывала, там только цифры скидки — вылезла вторая шкала. Мелкая, серенькая. «Индекс тепла».

Оказывается, «Лад» все это время слушал не только злость. Он ловил и другое — смех, тот особый тон, каким люди говорят друг с другом, когда им хорошо. Ласку в голосе. За нее, выходит, полагался еще бонус, отдельный, о котором в рекламе молчали, потому что его почти никто не набирал.

Я открыла график. За два года.

Злость — ровная, низкая, почти в нуле. Молодцы, чего.

А тепло…

Тепло падало. Медленно, месяц за месяцем, как температура у больного, которого забыли смерить. Последний всплеск — прошлый сентябрь. Потом — прямая. Ровная зеленая прямая по самому дну.

Прибор давно поставил нам диагноз. Просто в квитанции его не печатают.

Я сидела на кухне и смотрела на эту прямую, и в груди было не больно даже — а тихо. Так тихо, как «Лад» любит. Зелено.

Игорь пришел с работы, разулся, спросил, не сорвавшись ни на ноту: «Ужин есть?» Я сказала: «В холодильнике». Ровно. Идеально. Кольцо в прихожей мигнуло довольным зеленым.

А потом я подумала: если сейчас в этой квартире не станет ни его, ни меня — если оба возьмем и уедем, каждый к своим, — прибор ведь ничего не заметит. Индекс злости — ноль. Индекс тепла — ноль. Ровно то же самое, что и с нами. Пустая квартира и наша семья для «Лада» звучат одинаково. Тишина и тишина.

За эту тишину нам каждый месяц капает тридцать процентов.

Я встала, открыла холодильник, достала ему тарелку. Разогрела. Поставила. Молча.

Скидку жалко.

Цифры не врут. В это я верил всю жизнь — тридцать два года на приборном заводе кого угодно приучат к простой мысли: стрелка либо показывает правду, либо сломана. Третьего не дано.

Зовут меня Аркадий Львович. Пенсионер. Старший по подъезду в доме девять по Юбилейной — это Подольск, если вам вдруг интересно. Панельная девятиэтажка семьдесят восьмого года, из тех, где лифт пахнет всеми ужинами сразу, а на площадке между пятым и шестым вечно перегорает лампочка.

Работа у меня нехитрая. Двадцать пятого числа обхожу подъезд и переписываю показания счетчиков. Вода, электричество. В тетрадь, шариковой ручкой, по графам — я эти графы сам расчертил по линейке. Потом свожу на один листок, отношу в управляющую. Скучно? Может, и скучно. Зато честно.

Квартира тридцать четыре.

Она стоит пустая третий год. Хозяйка, Нина Петровна, умерла позапрошлой зимой — тихо, во сне, соседи хватились, только когда кот три дня орал под дверью. Сын ее живет где-то под Штутгартом; приезжать не спешит, а ключи оставил мне. «Вы уж присмотрите, Аркадий Львович, вдруг прорвет». Я и присматриваю. Раз в месяц захожу, стояк проверю, показания спишу.

Ноль. Всегда ноль. Мертвая квартира воды не пьет.

Так было. До апреля.

В апреле счетчик показал плюс два куба.

Я сначала не поверил своим глазам — снял очки, протер, надел обратно. Два кубометра. За месяц, в квартире, где никто не живет, где я сам перекрыл вентиль еще в позапрошлом январе. Ну, думаю, протечка. Стояк дал слабину, капает где-то, набегает. Обычное дело для такого дома.

Зашел. Открыл. Пахнуло тем особым запахом — пылью, старой мебелью и чем-то еще, сладковатым, что въедается в квартиры одиноких стариков и не выветривается никогда. Прошел на кухню. Пол сухой. Под раковиной сухо. Труба сухая, вентиль как я его закрутил — намертво, я специально краской мазок поставил, чтоб видеть, если кто трогал. Мазок на месте.

А счетчик тикает.

Последняя цифра, та, что сотые доли крутит, — она шевелилась. Медленно, будто нехотя, но шла. Я минут десять простоял на карачках перед этой раковиной, светил фонариком телефона, слушал. Где-то в доме шумит вода — у соседей, наверное. Но по трубе, что в эту квартиру, вода не шла. Я руку положил на трубу. Холодная, сухая, неподвижная. А ролик крутится.

Вот тут под ребрами и появился этот мерзкий холодок. Знаете, будто сквозняк изнутри.

Я списал показания. Ушел. Всю дорогу до своей сорок первой убеждал себя: воздух в системе, вибрация, дом старый, машина у подъезда газует — вот стрелка и дрожит. Инженер во мне кивал. А кто-то другой, тот, что помладше инженера, молчал и не соглашался.

В мае я пришел двадцать пятого, как всегда. Открыл тетрадь на нужной странице, наклонился к счетчику.

Цифра стала меньше.

Понимаете? Меньше. Счетчик воды — прибор накопительный. Он считает вперед и только вперед, как календарь, как возраст, как все на этом свете. Он физически не может пойти назад. Внутри крыльчатка, магнит, шестеренки — они крутятся в одну сторону. Чтобы цифры уменьшились, надо счетчик разобрать. Или заменить.

Я и подумал — заменили. Может, сын нанял кого, может, УК меняла по программе. Новый счетчик с нуля пошел, вот и число другое.

Нагнулся к пломбе.

Пломба стоит с девятнадцатого года. Синяя, УК-шная, с оттиском, проволочка не тронута. Номер прибора — тот же, я его в тетради записал еще когда принимал квартиру: 04-т-118904. Совпадает до цифры. Тот же счетчик. Та же пломба. И показания — меньше апрельских на четыре с лишним куба.

Сел я прямо на табуретку Нины Петровны. Достал тетрадь. Стал листать назад, страница за страницей, год за годом. И вот на чем рука у меня остановилась.

Цифра, которую счетчик показывал в мае, — она была мне знакома. Я ее уже видел. Я ее записывал.

Последнее число перед смертью хозяйки. Показания за декабрь, что я снял еще при живой Нине Петровне, за неделю до того, как ее нашли. Тот самый декабрьский расход — женщина мылась, готовила, стирала, жила. А потом три года ноль.

Счетчик открутился ровно к этому числу. К последнему дню, когда квартира еще дышала.

Я сидел долго. Минут двадцать. Или пять — кто их считал. За окном темнело, во дворе кто-то заводил машину, потом заглушил. Обычный вечер обычного вторника.

И тут по коридору, мимо моих ног, из глубины квартиры к прихожей прошло что-то серое и низкое. Мягко. Беззвучно. Я дернулся, обернулся — кот. Серый, дымчатый, старый. Точь-в-точь Нинин Дымок, которого сын забрал к соседке, а та вроде отдала кому-то в частный дом под Климовском. Кот прошел к двери, сел и посмотрел на меня. Спокойно так. Будто это я тут в гостях.

Я моргнул. Кота не было.

Дверь входная — заперта. Я сам запирал, на два оборота. Окна на седьмом этаже. Откуда кот, куда кот — не спрашивайте. Не знаю.

Потом я все-таки нашел объяснение. Не сразу, но нашел, за него и держусь. Магнитная муфта в счетчике могла размагнититься, ролики — сползти, дать ложные показания. Бывает такое с дешевыми приборами, я в интернете читал. Кота я придумал — устал, темно, старику мерещится. Все логично. Все складывается.

Все, кроме одного.

В моей тетради, на странице за этот месяц, в графе «кв. 34», стоит запись. Аккуратная, моей рукой, моей синей ручкой. Показания. И дата рядом.

Двадцать восьмое июня.

Сегодня двадцать пятое. До двадцать восьмого еще три дня, и я эту строчку не писал. А она уже там. И число в ней — на два куба больше майского.

Значит, кто-то в той квартире опять открыл воду. Будет мыться, готовить, стирать. Начнет жить.

Я туда больше не хожу. Ключи отдал соседке. Пусть присматривает — у нее, говорят, как раз кота нового завели. Серого.