Лента контента

Печь у нас держит тысячу сто градусов. При такой человек уходит за полтора часа — остается горсть, которую я потом дроблю в кремуляторе и ссыпаю в урну. Вот и все, что от нас останется, если по-честному. Горсть да табличка.

Я привык. Оператор крематория привыкает быстро. Профессия такая: я про смерть говорю, как пекарь про тесто. Поднялось, не поднялось, сколько держать. За чаем могу спокойно объяснить, почему зубные пломбы плавятся, а титановые протезы — нет, их потом выбираешь магнитом из пепла. Жену этим доводил, пока она не ушла. Теперь ем один.

Зовут меня Ержан. Работаю в крематории на окраине Алматы, за Тастаком, где город уже редеет и начинаются сады. Осенью тут пахнет яблоками — знаменитый наш апорт, огромные, с детскую голову, — и этот сладкий яблочный дух мешается с тем, другим, из трубы. Привыкаешь и к такому сочетанию.

Чай пью с курутом. Кисло-соленый шарик кину в пиалу, размешаю — вот и весь мой ужин часто. Еще лепешка с Зеленого базара, где по утрам горы урюка и кураги.

Работаю в ночную. Днем — люди, венки, плач, а ночью только я, гул горелок да длинный коридор с мигающей лампой.

И есть один человек. Ходит на похороны. На чужие.

Я его приметил не сразу. Оператор редко в зал выходит. Но он стал попадаться: то на одних поминках, то на других, всегда в стороне, всегда в хорошем костюме. Скорбит красиво. А родню при этом никто не знает — ни та сторона, ни эта. Просто аккуратный обходительный мужчина, который приходит проводить незнакомых людей.

И улыбка.

Зубы у него — металлические. Не золотые, как у наших стариков, а белые, стальные, будто из ложек отлитые. Улыбнется — и по залу словно холодком потянет. Он это, кажется, знает и улыбается редко, бережет.

Как-то ночью он остался. Все ушли, а он подошел к моей каморке, где я чай пил под приемник. А из приемника как раз — «Наутилус», Бутусов тянул:

«Я хочу быть с тобой. Я так хочу быть с тобой».

Он послушал, покивал в такт. И говорит — тихо, вкрадчиво, с легким акцентом:

— Хорошая песня. Про любовь. А ведь любовь и смерть — соседи, знаешь? И то и другое хочет быть с тобой. Насовсем.

Я плечами пожал. Мало ли философов ходит.

— Я тебя тут часто вижу, — говорю. — Родственник кому?

Он улыбнулся. Впервые в открытую. Сталь блеснула в мигающем свете лампы.

— Я всем немножко родственник, — сказал. — Я их провожаю. А потом... — он запнулся, подбирая слово, — потом приглашаю к себе. На ужин. У меня дом за городом, у реки Каскелен. Тихо, сады, вода шумит. Я хорошо готовлю, Ержан. Мясо особенно. Приходи как-нибудь. Ты ведь тоже один ужинаешь, я вижу.

Я не помню, чтоб называл ему имя.

И про то, что ужинаю один, — тоже не говорил.

Он еще постоял, разглядывая меня. Так разглядывают не человека — так мясник смотрит на тушу, прикидывая, где резать. Профессиональный взгляд. Я такие знаю, у меня самого такой на печь.

— Подумай, — сказал он ласково. — Я терпеливый. Я всегда дожидаюсь.

И ушел в коридор, в мигающий свет, и лампа над ним то гасла, то вспыхивала, и с каждой вспышкой он был все дальше, а потом лампа мигнула в последний раз — и коридор был пуст.

Утром я узнал: тех похорон, на которых он вчера скорбел, не было. Никого вчера не хоронили. Зал стоял пустой весь день.

С тех пор он приходит каждую ночь. Стоит в конце коридора, под мигающей лампой, и ждет. Не заходит. Просто ждет, когда я устану бояться и сам выйду к нему. И улыбается своей ложечной улыбкой.

А сегодня на пороге моей каморки появился сверток. В вощеной бумаге. Теплый еще. И записка тем же почерком, что я нигде не мог видеть, но узнал:

«Раз ты не идешь на ужин — ужин пришел к тебе. Не разогревай. Я люблю, когда свежее».

Приемник молчит. Печь гудит. А я все сижу и не решаюсь развернуть.

И знаете, что страшнее всего? Что я — оператор крематория, я про смерть все знаю — а руки трясутся. Потому что впервые за двадцать лет я не хочу знать, что там, внутри.

Он все еще в коридоре. Я слышу, как он тихонько напевает. Про то, что хочет быть со мной. Насовсем.

В детском саду двадцать четыре ребенка. Значит, двадцать четыре кроватки. Простая арифметика.

А их двадцать пять.

Одна лишняя. В углу спальни, под окном, у самой батареи. Всегда застеленная — синее одеяльце уголком, подушка взбита. Пустая. «Запасная, Валентина, на случай если новенького приведут посреди года», — объяснила заведующая, когда меня оформляли. Ну запасная так запасная. Мне-то что.

Зовут меня Валентина. Шестьдесят один год, вдова, ночной сторож в саду «Родничок». Это Углич, если по карте — тихий городок над Волгой, где зимой в шесть вечера уже глухая ночь и снег скрипит так, что слышно за квартал. На эту работу я пошла не от нужды. От тишины. Дома, после Коли, тишина стала какая-то не та — давит. А тут хоть здание живое, теплое, детьми пахнет.

Работа нехитрая. Приходишь к восьми, когда последнего малыша уводят. Обход: коридоры, актовый зал, кухня, спальни. Фонариком поводишь, батареи потрогаешь — не текут ли, окна проверишь на щеколды. И сидишь себе в каморке под лестницей, чай пьешь, вяжешь. До семи утра.

Спальня младшей группы — самое спокойное место на свете. Двадцать пять кроваток в три ряда, маленьких, деревянных, крашенных белым сто раз. На стене — рисунки, каждый с именем воспитателя выведен печатными буквами: «Соня К.», «Тимоша», «Даша В.». Пахнет молоком и стиральным порошком. Я туда захожу и будто выдыхаю.

Первую неделю ничего.

А потом.

Пришла как-то на утренний обход, часов в шесть, свет еще не включала — фонариком. Веду лучом по рядам. И зацепилась глазом за угол. Запасная кроватка смята. Одеяло откинуто, подушка с вмятиной, простыня сбита в складки — будто кто-то только что встал.

Я, честно, сначала подумала на уборщицу. Или на воспитательницу — присела днем, забыла поправить. Взяла да и застелила сама. Уголком, как положено, я в этом деле рука набитая, двоих вырастила.

Назавтра — опять смято.

И послезавтра.

Каждое утро одно и то же: двадцать четыре кроватки идеальные, стоят по струнке, а двадцать пятая — разворошенная. И вот что странно. Я стала приглядываться. Вмятина на подушке — маленькая. Детская. И теплая. Я руку клала — теплая, будто грелку положили, будто минуту назад голову подняли. А на наволочке однажды нашла волосок. Тонкий, светлый, короткий. Детский.

Сквозняк, сказала я себе. От окна дует, одеяло сползает. Батарея под кроваткой горячая — вот и тепло. Уборщица Люда сядет передохнуть, волос обронит. Все объяснимо. Углич, старое здание, дом еще купеческий, тут полы дышат и стены помнят — какие только сквозняки не гуляют.

Кстати о живом. В котельной у нас живет кошка, Мурка, рыжая, наглая, греется у котла. Иногда шастает по саду. Вот вам и вмятина, вот и тепло, подумала я с облегчением. Кошка, конечно. Пробирается ночью, спит на кроватке, к утру удирает. Все встало на места.

На две ночи встало.

А на третью я услышала.

Половина четвертого. Я в каморке, вяжу, радио бормочет тихонько. И сквозь него — звук из спальни. Дыхание. Много. Тихое, ровное сопение, как бывает в тихий час, когда двадцать детей спят разом и воздух в комнате будто качается. И где-то среди этого — тонкая, дребезжащая мелодия. Музыкальная шкатулка. Или карусель над кроваткой — знаете, такие крутятся и играют «баю-бай».

Я встала. Ноги ватные. Пошла по коридору, фонарик трясется в руке, луч по стенам скачет.

Открыла дверь спальни.

Тишина. Пустые кроватки, все двадцать пять, застеленные — я же вечером застелила. Никого. Луна в окне, батарея пощелкивает. И все. Ни сопения, ни музыки. Только мое собственное сердце — стучит где-то в горле, как будто я на пятый этаж без лифта бежала.

Батареи, сказала я вслух, чтоб себя услышать. Трубы поют, воздух в системе, старое здание. И знаете — это ведь правда. Батареи в таких домах и не такое выдают. Ночью, в тишине, любой стук в трубе покажется чем угодно.

Я почти успокоилась.

Почти.

Потому что наутро, когда я в последний раз обходила спальню перед сдачей смены, меня опять потянуло к той кроватке в углу. Смятая, теплая — я уж и не удивилась. Стала поправлять, руку под подушку сунула, разгладить.

И нащупала бумагу.

Вытащила. Листок из альбома, сложенный вчетверо. Детский рисунок, восковыми мелками, ярко так, старательно. Я развернула у окна, на свету.

Комната. Ряды кроваток — я их пересчитала, двадцать пять, как есть. А между ними стоит женщина. В халате, с фонариком в руке — луч желтой полосой через всю картинку. Волосы седые, короткие. Это я. Ошибиться нельзя, даже очки мои пририсованы, кружочками.

А рядом со мной — маленькая фигурка. Держит меня за руку.

И сверху, над рисунком, печатными буквами, старательно, с зеркальной «я»: дата.

Завтрашнее число.

Мелки в группе заперты в шкафу. Ключ у воспитательницы, второй у заведующей, у меня своего нет и быть не может. Ночью в саду — ни души, я одна, я это точно знаю, я тут за все отвечаю. А воск на рисунке еще чуть липкий. Свежий. Пахнет мелками.

Я ту бумажку домой не унесла. И выбросить рука не поднялась. Положила обратно, под подушку, разгладила. И кроватку застилать больше не стала — пусть будет как есть.

В ту же ночь я принесла из дома маленький ночник. Грибок такой, теплый, желтый — у меня от внуков остался. Поставила на подоконник в углу, возле запасной кроватки. Чтоб не в темноте.

Теперь, когда обхожу спальню, я считаю до двадцати пяти. Не до двадцати четырех.

А в дверях, уходя, всегда говорю: «Спокойной ночи». Тихо. Мало ли.

Вчера, между прочим, в саду появилась вторая кошка. Серенькая, откуда — никто не знает. Заведующая руками разводит. Дети ее уже подкармливают и зовут — почему-то тем именем, что на рисунке под моей рукой было подписано.

Ветер в степи не дует. Он пасется.

Кто этого не знает, тот и гибнет первым — идет напролом, а ветер поднимает его, как коршун суслика, и роняет уже за три холма, переломанного. Ветра надо кликать. По имени. Тогда идут за тобой послушно, трутся боками о повозки, играют в гривах у лошадей.

Меня зовут Таир. Я погонщик.

Ремесло у нас редкое, отцовское. Дед гнал, отец гнал, теперь я. Караван без погонщика через Голодную степь не пройдет — сожрут суховеи, засыплют солью, разотрут в порошок и развеют. А со мной — пройдет. Я иду впереди верблюжьей вереницы, свищу в костяной манок, и ветра сходятся. Прохладный Синий с северных озер. Ленивый Пыльник, что любит валяться в лощинах. Молодой Свистун, дурной, как стригунок, — этого держу на коротком.

Каждому ветру нужно имя, чтоб слушался. А имя — это слово. И слово я беру у себя.

Вот цена. Приручишь ветер — отдашь ему слово из своей речи, навсегда. Скажешь его в манок, ветер проглотит — и ты больше это слово не выговоришь. Оно есть в голове, ты его помнишь, тянешься к нему языком — а на губах пусто, будто дырка на месте выпавшего зуба.

За тридцать лет я раздал полтабуна слов.

Отдал «мягко» — приручая Синего. Отдал «завтра» — за Пыльника. Отдал «мама» одним дурным летом, когда солевые бури шли стеной, и я вязал ветер за ветром, лишь бы люди дошли живыми. Мать тогда еще была жива. Я приехал, хотел позвать ее — и не смог. Стоял у порога юрты и мычал, как немой. Она поняла. Погонщицкие матери все понимают. Обняла и сказала: «Зови меня как хочешь, сынок». Но «сынок» я уже тоже отдал — годом раньше, за Свистуна.

Так и живешь. С каждым годом все тише. Погонщики к старости почти не говорят — сидят у огня, смотрят в степь и молчат, потому что слов на язык не осталось. Их уважают. Их боятся. К ним не подходят с пустой болтовней.

В то лето я вел малый караван — восемь верблюдов, соль и медные котлы на обмен, да с ними шла Айла.

Дочь караванщика. Быстрая, языкастая, смеялась так, что даже Свистун затихал послушать. Она не боялась молчаливого погонщика. Наоборот — трещала за двоих, будто нарочно, чтоб заполнить пустоту, что от меня шла. «Ты, Таир, как колодец, — говорила. — Кинешь слово, а эха нет. Ну ничего. Я поговорю, ты покиваешь».

Я кивал. И берег те немногие слова, что еще держались на языке, чтоб иногда сказать ей. «Хорошо». «Идем». «Пей». Немного. Но она радовалась каждому, как ребенок медяку.

На шестой день с солончаков поднялся Бурый.

Я его сразу узнал — по цвету неба, по тому, как заскулили собаки и легли верблюды. Бурого не приручал никто. Он не ветер даже — вся степь, вставшая на дыбы. Он глотает караваны целиком, вместе с погонщиками. Про него у нас поют, но негромко.

— Ложись! — крикнул я. Это слово я держал для беды, не тратил. — Всех вниз, за верблюдов, головой в песок!

Айла не легла. Стояла, смотрела, как на нас идет бурая стена в полнеба, и лицо у нее было — не страх, а как у меня когда-то в детстве, когда впервые увидел море ветра. Восторг и смерть в одном.

Я поднес манок к губам.

Бурого нельзя прогнать. Его можно только приручить — впервые за всю память степи. А чтоб приручить такого, ему нужно имя под стать. Не «Пыльник», не «Свистун». Большое слово. Самое большое, что у тебя есть.

Я перебрал в уме, что осталось. Скудно. «Идем». «Пей». «Ложись». «Хорошо».

И еще одно. Одно я прятал на самом дне тридцать лет, ни разу не сказал вслух, боялся истратить попусту. То, ради чего вообще-то и слова нужны.

Бурый навис. Соль хлестнула по лицу. Айла — вот же дура, храбрая дура — шагнула ко мне, а не от бури, и что-то кричала, но ветер рвал крик в клочья. Я разобрал по губам только: «...живой?»

Я вдохнул всю степь.

И сказал в манок то самое слово. Последнее большое. То, что берег для себя, для одной-единственной ночи, которой, видно, теперь не будет.

«Люблю».

Бурый вздрогнул. Стена качнулась. И — пошел за мной. Огромный, тяжелый, злой, но пошел, обтекая караван, задирая песок кольцом вокруг нас, будто пес, наконец признавший хозяина. Я вел его прочь, к пустым солончакам, где он никого не заденет, и свистел, свистел, пока не осип.

Когда все стихло, Айла нашла меня на гребне холма. Живого. Верблюды целы, люди целы, соль цела.

— Ты его увел, — сказала она, и глаза у нее блестели. — Никто не мог, а ты увел. Таир, я думала... — Она осеклась, набрала воздуха, вся зарделась и выпалила, как в омут прыгнула: — Я тебя люблю. Вот. Сказала. А ты? Скажи, если тоже. Скажи, мне надо услышать.

Я открыл рот.

Я помнил это слово. Все еще помнил — в голове оно было, целое, теплое. Я потянулся к нему языком.

Пусто. Дырка на месте выпавшего зуба.

Айла ждала. Ветер утих совсем — даже Свистун притаился, слушал.

Я взял ее лицо в обе ладони, в мозолистые, в соляной корке. И покивал. Сильно, отчаянно. И сказал единственное большое, что еще оставалось, хоть оно было и не про то, но лучшего у меня уже не имелось на всем языке.

— Идем, — сказал я. — Идем. Идем.

Она поняла.

Погонщицкие женщины все понимают.

Прибор называется «Лад». Белая коробочка в прихожей, чуть больше пачки сигарет, с одним кольцом-индикатором. Зеленое — молодцы. Желтое — осторожнее. Красное — минус скидка.

Меня зовут Елена. Я бухгалтер, сорок четыре, второй брак — и, если честно, последний: на третий уже нет ни сил, ни фигуры. Живем с Игорем в новостройке под Люберцами, в «тихом доме». Слыхали про такие? Управляющая компания ставит в квартиры «Лад», а он слушает.

Не музыку. Не соседей.

Он слушает нас.

Меряет он не громкость — децибелы ему без разницы, хоть телевизор на всю. Он ловит тон. Ту особую злую ноту, на которую срывается голос, когда ты уже не разговариваешь, а бьешь словами наотмашь. Крик, всхлип, шипение сквозь зубы — все это индекс. Копится за месяц. Зеленый месяц — минус тридцать процентов с квитанции. У нас квитанция под четырнадцать тысяч. Тридцать процентов — это, между прочим, мои новые очки. Или колесо на дачу. Считать я умею, работа такая.

Первый год мы старались честно.

Раньше-то мы, чего греха таить, орали. Не по-страшному — по-семейному: он про мою маму, я про его рыбалку и долги, тарелка иногда об пол, потом мирились, потом снова. Обычная жизнь, в общем. А тут — нельзя. Тридцать процентов на кону.

И мы научились.

Научились ссориться шепотом. Проговаривать самое злое — ровным, ватным голосом, глядя на белую коробочку, как на тещу. «Ты. Опять. Не. Заплатил.» — по слову, без ноты. Кольцо остается зеленым. Игорь отвечает так же, цедит — и оно молчит, довольное. Мы сидим на кухне двое взрослых людей и грыземся так тихо, что прибор считает нас образцовой семьей.

За тишину нам приходит скидка. Каждый месяц. Как медаль.

А потом мы вообще перестали. Не ссориться — разговаривать. Потому что любой настоящий разговор — про деньги, про его сына от первой, про то, что я, кажется, больше не хочу, — любой настоящий разговор рано или поздно сползает в ту самую ноту. И проще не начинать. Проще — про погоду, про «купи хлеб», про сериал. Ровно. Тихо. Зелено.

Мы стали идеальными жильцами. «Лад» на нас не нарадуется.

А в июне пришло обновление. Прошивка. И в приложении — я его редко открывала, там только цифры скидки — вылезла вторая шкала. Мелкая, серенькая. «Индекс тепла».

Оказывается, «Лад» все это время слушал не только злость. Он ловил и другое — смех, тот особый тон, каким люди говорят друг с другом, когда им хорошо. Ласку в голосе. За нее, выходит, полагался еще бонус, отдельный, о котором в рекламе молчали, потому что его почти никто не набирал.

Я открыла график. За два года.

Злость — ровная, низкая, почти в нуле. Молодцы, чего.

А тепло…

Тепло падало. Медленно, месяц за месяцем, как температура у больного, которого забыли смерить. Последний всплеск — прошлый сентябрь. Потом — прямая. Ровная зеленая прямая по самому дну.

Прибор давно поставил нам диагноз. Просто в квитанции его не печатают.

Я сидела на кухне и смотрела на эту прямую, и в груди было не больно даже — а тихо. Так тихо, как «Лад» любит. Зелено.

Игорь пришел с работы, разулся, спросил, не сорвавшись ни на ноту: «Ужин есть?» Я сказала: «В холодильнике». Ровно. Идеально. Кольцо в прихожей мигнуло довольным зеленым.

А потом я подумала: если сейчас в этой квартире не станет ни его, ни меня — если оба возьмем и уедем, каждый к своим, — прибор ведь ничего не заметит. Индекс злости — ноль. Индекс тепла — ноль. Ровно то же самое, что и с нами. Пустая квартира и наша семья для «Лада» звучат одинаково. Тишина и тишина.

За эту тишину нам каждый месяц капает тридцать процентов.

Я встала, открыла холодильник, достала ему тарелку. Разогрела. Поставила. Молча.

Скидку жалко.

Цифры не врут. В это я верил всю жизнь — тридцать два года на приборном заводе кого угодно приучат к простой мысли: стрелка либо показывает правду, либо сломана. Третьего не дано.

Зовут меня Аркадий Львович. Пенсионер. Старший по подъезду в доме девять по Юбилейной — это Подольск, если вам вдруг интересно. Панельная девятиэтажка семьдесят восьмого года, из тех, где лифт пахнет всеми ужинами сразу, а на площадке между пятым и шестым вечно перегорает лампочка.

Работа у меня нехитрая. Двадцать пятого числа обхожу подъезд и переписываю показания счетчиков. Вода, электричество. В тетрадь, шариковой ручкой, по графам — я эти графы сам расчертил по линейке. Потом свожу на один листок, отношу в управляющую. Скучно? Может, и скучно. Зато честно.

Квартира тридцать четыре.

Она стоит пустая третий год. Хозяйка, Нина Петровна, умерла позапрошлой зимой — тихо, во сне, соседи хватились, только когда кот три дня орал под дверью. Сын ее живет где-то под Штутгартом; приезжать не спешит, а ключи оставил мне. «Вы уж присмотрите, Аркадий Львович, вдруг прорвет». Я и присматриваю. Раз в месяц захожу, стояк проверю, показания спишу.

Ноль. Всегда ноль. Мертвая квартира воды не пьет.

Так было. До апреля.

В апреле счетчик показал плюс два куба.

Я сначала не поверил своим глазам — снял очки, протер, надел обратно. Два кубометра. За месяц, в квартире, где никто не живет, где я сам перекрыл вентиль еще в позапрошлом январе. Ну, думаю, протечка. Стояк дал слабину, капает где-то, набегает. Обычное дело для такого дома.

Зашел. Открыл. Пахнуло тем особым запахом — пылью, старой мебелью и чем-то еще, сладковатым, что въедается в квартиры одиноких стариков и не выветривается никогда. Прошел на кухню. Пол сухой. Под раковиной сухо. Труба сухая, вентиль как я его закрутил — намертво, я специально краской мазок поставил, чтоб видеть, если кто трогал. Мазок на месте.

А счетчик тикает.

Последняя цифра, та, что сотые доли крутит, — она шевелилась. Медленно, будто нехотя, но шла. Я минут десять простоял на карачках перед этой раковиной, светил фонариком телефона, слушал. Где-то в доме шумит вода — у соседей, наверное. Но по трубе, что в эту квартиру, вода не шла. Я руку положил на трубу. Холодная, сухая, неподвижная. А ролик крутится.

Вот тут под ребрами и появился этот мерзкий холодок. Знаете, будто сквозняк изнутри.

Я списал показания. Ушел. Всю дорогу до своей сорок первой убеждал себя: воздух в системе, вибрация, дом старый, машина у подъезда газует — вот стрелка и дрожит. Инженер во мне кивал. А кто-то другой, тот, что помладше инженера, молчал и не соглашался.

В мае я пришел двадцать пятого, как всегда. Открыл тетрадь на нужной странице, наклонился к счетчику.

Цифра стала меньше.

Понимаете? Меньше. Счетчик воды — прибор накопительный. Он считает вперед и только вперед, как календарь, как возраст, как все на этом свете. Он физически не может пойти назад. Внутри крыльчатка, магнит, шестеренки — они крутятся в одну сторону. Чтобы цифры уменьшились, надо счетчик разобрать. Или заменить.

Я и подумал — заменили. Может, сын нанял кого, может, УК меняла по программе. Новый счетчик с нуля пошел, вот и число другое.

Нагнулся к пломбе.

Пломба стоит с девятнадцатого года. Синяя, УК-шная, с оттиском, проволочка не тронута. Номер прибора — тот же, я его в тетради записал еще когда принимал квартиру: 04-т-118904. Совпадает до цифры. Тот же счетчик. Та же пломба. И показания — меньше апрельских на четыре с лишним куба.

Сел я прямо на табуретку Нины Петровны. Достал тетрадь. Стал листать назад, страница за страницей, год за годом. И вот на чем рука у меня остановилась.

Цифра, которую счетчик показывал в мае, — она была мне знакома. Я ее уже видел. Я ее записывал.

Последнее число перед смертью хозяйки. Показания за декабрь, что я снял еще при живой Нине Петровне, за неделю до того, как ее нашли. Тот самый декабрьский расход — женщина мылась, готовила, стирала, жила. А потом три года ноль.

Счетчик открутился ровно к этому числу. К последнему дню, когда квартира еще дышала.

Я сидел долго. Минут двадцать. Или пять — кто их считал. За окном темнело, во дворе кто-то заводил машину, потом заглушил. Обычный вечер обычного вторника.

И тут по коридору, мимо моих ног, из глубины квартиры к прихожей прошло что-то серое и низкое. Мягко. Беззвучно. Я дернулся, обернулся — кот. Серый, дымчатый, старый. Точь-в-точь Нинин Дымок, которого сын забрал к соседке, а та вроде отдала кому-то в частный дом под Климовском. Кот прошел к двери, сел и посмотрел на меня. Спокойно так. Будто это я тут в гостях.

Я моргнул. Кота не было.

Дверь входная — заперта. Я сам запирал, на два оборота. Окна на седьмом этаже. Откуда кот, куда кот — не спрашивайте. Не знаю.

Потом я все-таки нашел объяснение. Не сразу, но нашел, за него и держусь. Магнитная муфта в счетчике могла размагнититься, ролики — сползти, дать ложные показания. Бывает такое с дешевыми приборами, я в интернете читал. Кота я придумал — устал, темно, старику мерещится. Все логично. Все складывается.

Все, кроме одного.

В моей тетради, на странице за этот месяц, в графе «кв. 34», стоит запись. Аккуратная, моей рукой, моей синей ручкой. Показания. И дата рядом.

Двадцать восьмое июня.

Сегодня двадцать пятое. До двадцать восьмого еще три дня, и я эту строчку не писал. А она уже там. И число в ней — на два куба больше майского.

Значит, кто-то в той квартире опять открыл воду. Будет мыться, готовить, стирать. Начнет жить.

Я туда больше не хожу. Ключи отдал соседке. Пусть присматривает — у нее, говорят, как раз кота нового завели. Серого.

Тишина.

В Тутаеве она особая — с запахом реки, с холодком, что поднимается по спуску улицы Ушакова и ложится на подоконники. К полуночи гаснет последнее окно на Романовской стороне, и город будто задерживает дыхание. Волга внизу не шумит — она дышит; медленно, глубоко, как большое усталое животное, которому давно пора спать, да все не спится.

Уле не спалось тоже.

Ей девять, и она знала про свой город больше, чем полагается девчонке: знала, что доски на старом причале скрипят на семь ладов, что кот кузнеца Фомича прячется под перевернутой лодкой у самой воды и оттуда светит двумя зелеными угольками, знала, что если прижаться ухом к печке — слышно, как за стеной, у бабки Насти, тикают ходики. Все она знала. Только вот заснуть не умела — третью ночь подряд.

И не одна она. Весь берег ворочался.

— Это оттого, что колокол умолк, — сказала днем бабушка, разглаживая ей вихор ладонью, сухой и теплой, как печная заслонка. — Был на той стороне, у Бориса и Глеба, маленький колокол. Не набатный — не гуди, не пугай. Голосок с ноготок. Он не звал на службу, он вечером говорил городу: спи. Тихонько так, будто мать над люлькой. Мой дед под него засыпал, и я, и ты. А по весне сорвался с перекладины — да в Волгу. С тех пор река его прячет, а мы третий год толком не спим.

Уля запомнила.

Ночью, когда часы в кухне пробили полночь и замолчали, будто сами устыдились шума, она натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин платок и вышла.

Двор был синий. Весь мир был синий — от луны, от снега, от того особого света, что бывает только в час, когда честные люди спят. Она спустилась переулком к воде. Мимо покосившегося палисадника, мимо колонки, обросшей ледяной бородой, мимо черных яблонь, что стояли, растопырив пальцы, и ничего не говорили. Пахло дымом и рекой.

У причала горел огонек.

Не фонарь — фонарем тут и не пахло, электричество на спуске отродясь еле теплилось. Огонек был живой, масляный, качался на носу низкой плоской лодки, каких Уля отродясь в Тутаеве не видала. А на корме сидел старик.

Борода лопатой. Шапка треухом. Весла — длинные, как удочки на сома.

— Ну, — сказал он, не оборачиваясь. — Долго ждать-то тебя. Садись, коли пришла.

— Я? — Уля остановилась. В валенках подтекало — снег набился, тает. — Куда садись?

— На тот берег. — Старик мотнул бородой за реку, где в темноте угадывались купола Борисоглебской стороны, черные на черном. — Прохор я. Перевозчик. Тебе колокол нужен? Так его на этом берегу нету. Его на сонной стороне искать.

Волга была вся в пару. Туман стоял над ней, как молоко в широкой миске, и в этом молоке тонули огни, звуки, самый край мысли. Уля шагнула в лодку — та даже не качнулась, будто и не по воде стояла, а по льду, по камню, по чему-то очень надежному.

И тут из тумана на нос лодки шагнула цапля.

Серая, длинноногая, с глазом желтым и недовольным. Встала на одну ногу, поджала другую и оглядела девочку сверху вниз — как учительница глядит на кляксу в тетради.

— Опять ребенок, — сказала цапля скрипуче. — Прохор, я тебе сколько раз говорила. Детей возить — морока. Они там все трогают.

— Пелагея, помолчи, — беззлобно отозвался старик и оттолкнулся веслом.

Берег отъехал.

Они плыли. Весло опускалось и поднималось без единого всплеска; туман расступался и смыкался за кормой, и очень скоро Уля перестала понимать, где Романовская сторона, где Борисоглебская, где вообще низ и верх. Луна плыла рядом с ними в воде — целая, круглая, и не разбивалась от весла, будто была не отражением, а настоящей, второй, ручной какой-то луной.

— Слушай сюда, — цапля переступила с ноги на ногу. — На сонном берегу живут все звуки, которые город потерял. Понимаешь? Все, что здесь когда-то отзвучало да пропало. Скрип качелей, которых давно нет. Смех, которому сто лет. Первое слово, что сказал кто-то, кого уж и на свете не осталось. Они там. Тихие. И твой колоколец там же.

— А как я его узнаю? — шепотом спросила Уля. Шепотом — потому что громче тут было нельзя, тут воздух сам был как натянутая нитка.

— Глазами — никак, — отрезала цапля. — Там смотреть без толку. Там все на один вид — серое да сонное. Ты ушами ищи. Тот звук, от которого у тебя самой глаза сами закрываются, — он и есть.

Лодка ткнулась во что-то мягкое.

Берега Уля не увидела — увидела пологий скат, весь заросший высокой седой травой, и трава эта тихонько звенела. Не ветром. Сама по себе. Каждая былинка — свой звук: одна дзинькала, как ложечка о стакан, другая ухала совой, третья бормотала не то колыбельную, не то считалку. Тысячи тысяч. Целое поле потерянного.

Уля пошла.

Валенки утопали в звенящей траве по колено. Голова кружилась — так их было много, этих звуков, все тянули к ней, все шептали: я, возьми меня, я тот самый. Вот заплакал ребенок — где-то, когда-то, давным-давно. Вот засмеялась девушка. Вот скрипнула калитка, которой нет. Уля шла и слушала, и от каждого звука хотелось остановиться, сесть в траву и заплакать — так они были родные и такие потерянные.

Она закрыла глаза.

Так стало легче. Глаза-то и вправду мешали. Она перестала искать глазами и стала просто идти на ощупь, руками разводя звенящую траву, — и слушать, слушать, слушать.

И вот.

Среди тысячи голосов — один. Тоненький, с ноготок. Он не звал и не плакал. Он просто говорил, ласково и без слов: спи. И у Ули сами собой, вот честное слово, начали слипаться веки. Ноги стали ватные. Захотелось лечь прямо тут, в седую траву, под ручную луну, и уснуть на сто лет.

— Не смей! — крикнула с лодки цапля. — Уснешь тут — тут и останешься! Хватай его — и назад!

Уля протянула руки на звук — как за водой из ручья тянутся, горстью. И звук лег ей в ладони. Теплый. Круглый. Живой, как птенец. Она сжала пальцы — осторожно, чтоб не спугнуть, — и побежала к лодке, спотыкаясь, зевая на каждом шагу.

Прохор оттолкнулся. Берег с седой травой ушел в туман и пропал, будто его и не было.

— Держи крепче, — буркнула Пелагея, но уже не сердито. — Не расплескай. Он тихий, ему бы к своему месту — на перекладину, к Борису и Глебу.

К Борисоглебской стороне пристали в самый глухой час.

Уля поднялась по обледенелому спуску к белой церкви — той, что стоит над Волгой уже которую сотню лет и все смотрит на воду. Колокольня была пуста, только на нижней перекладине темнела пустая скоба — то самое место, откуда весной сорвался голосок. Девочка встала на цыпочки. Разжала ладони.

И звук вернулся домой.

Сперва тихо — будто пробуя, не забыл ли он, как это делается. Потом ровнее. По всему заречью, над обеими сторонами, над черными яблонями и синим снегом, над спящей рекой поплыл маленький колокольный голос: спи, спи, спи. С ноготок голосок, а услышали его все.

Уля даже не помнила, как перевез ее Прохор обратно. Не помнила, как поднялась переулком, как стянула мокрые валенки, как забралась под одеяло, еще хранившее ее собственное тепло.

Она спала.

Весь Тутаев спал — впервые за три года по-настоящему, глубоко, до самого донышка. Спала бабка Настя, и часы ее тикали в лад колоколу. Спал кузнец Фомич. Спал даже зеленоглазый кот под перевернутой лодкой — свернулся клубком и урчал во сне что-то свое, кошачье.

А над рекой, в остывающем тумане, старик в треухе сматывал веревку, погасил масляный огонек и сказал цапле:

— Ну вот. Одним спящим городом больше.

— Дети, — проворчала Пелагея, поджимая ногу. — Все-таки от них бывает толк. Изредка.

И лодка растаяла в молоке — до следующей ночи, когда где-нибудь еще какой-нибудь город потеряет свой тихий голос и не сможет уснуть.

А Уля утром так и не поняла — было это или приснилось. Только валенки у печки стояли мокрые. И где-то за рекой, чуть слышно, все говорил и говорил маленький колокол: спи.

Тростник, из которого плетут клятвы, растет в одной-единственной заводи — там, где река Веретенка поворачивает к морю и на миг задумывается, стоит ли вообще туда идти.

Меня зовут Мира. Я плетельщица.

Ремесло простое на вид. Двое приходят, говорят, о чем хотят сговориться, — и я вплетаю их слова в мокрый шнур. Дальше шнур помнит сам. Пока обе стороны держат уговор, он лежит мягкий, теплый, как кошачий хвост. Нарушит один — затягивается. Не на шее, это бабьи сказки. На памяти. Клятвопреступник забывает лицо того, кому солгал, и доживает свой век пустой, будто в его доме кто-то заколотил одно окно, и теперь в комнате всегда чуть темнее, чем должно.

Такова цена для них.

У меня своя.

В нашей деревне не говорят «здравствуй». Говорят: «Долгих нитей тебе». И отвечают: «И тебе не рваться». Дети боятся заводи — их пугают, что если сунуть туда палец, тростник обмотает и заберет первое слово, которое ты когда-то сказал. Вранье, конечно. Тростник берет не первое слово. Он берет мои.

Каждый шнур, что я плету, стоит мне одного воспоминания. Не чужого — своего. Своего собственного, вырванного с корнем, будто и не росло.

Я поняла это не сразу. В молодости думала — просто память дырявая, у всех к старости так. Сплела свахе Оляне шнур на ее дочку — забыла, как звали мою мать. Сплела рыбакам уговор о дележе улова — потерял вкус первой в жизни ухи, той, что варил отец на камнях. Сначала уходило мелкое. Потом покрупнее. Годы. Лица. Целые зимы, которых будто и не было.

Я не жалуюсь. Кто-то же должен держать деревню в нитях. Без клятв люди грызутся, как собаки над костью.

В то утро туман сошел с реки рано, и заводь дымилась. Я срезала семь стеблей — на семь не соглашаюсь, дурная примета, срезаю всегда четное или девять, — и тут по мосткам заскрипели чужие шаги.

Старик.

Высокий когда-то, теперь сложенный пополам, как удочка в чехле. Руки — сплошь узлы, каких не наплетет ни одна плетельщица. Рыбацкие руки. От него пахло смолой и той горькой травой, что кладут в сети от гнили.

— Ты Мира? — спросил он. Голос сиплый, будто им давно не пользовались по назначению.

— Я. Долгих нитей.

Он не ответил, как положено. Просто смотрел. Долго. И в этом взгляде было что-то — не скажу «знакомое», у меня для «знакомого» половины памяти не хватает. Скорее так смотрят на дом, который сгорел, а ты все равно приходишь на пепелище и стоишь.

— Мне нужно расплести клятву, — сказал он.

Я засмеялась. Тихо, чтоб не обидеть.

— Клятвы не расплетаются, отец. На то они и клятвы. Можно только нарушить — но тогда сам знаешь, чем платят.

— Знаю, — он полез за пазуху. — Эту расплетут.

И достал шнур.

Старый. Выгоревший до цвета кости. Плетение — три пряди в косой набор, с узелком-обманкой на конце, которого нынче никто не вяжет. Так плели только у нас в заводи. Так плела... так плету я. Мой узел. Ни у кого больше нет такого. Я его придумала девчонкой, чтоб отличать свою работу от чужой.

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Откуда это у тебя?

— Ты сама и вязала. — Он положил шнур мне на ладонь, и тот лег мягко. Теплый. Значит, уговор еще держат. Оба. — Сорок один год назад. На той стороне реки, под старой ивой, которой уж нет.

Я держала свой шнур и не помнила ни ивы, ни реки той стороны, ни его.

— Что мы обещали? — Голос у меня сел.

Старик отвернулся к воде. Плечи его ходили — не пойму, смеялся он или наоборот.

— Ты обещала прийти. А я обещал ждать. Каждый год, в ночь, когда река задумывается, — приходить под иву и ждать до утра. — Он помолчал. — Я приходил сорок раз, Мира. Сорок один. Ивы давно нет — стою у пня. Ты не пришла ни разу.

Тростник шелестел у моих ног. Заводь дышала туманом.

И тут я поняла. Не вспомнила — на воспоминание там уже нечему было цепляться, — а именно поняла, холодно и ясно, как понимают, что за окном ночь. Каждый год я плела кому-то шнур. Каждый год отдавала по памяти. И где-то среди тех сотен уговоров — свадеб, дележей, мировых — уплатила однажды и его. Лицо. Иву. Обещание. Себя ту, что любила и клялась прийти.

Я забыла его, чтоб связать чужих.

— Расплети, — сказал он, снова поворачиваясь. Глаза мокрые, но голос твердый. — Освободи меня. Я устал ходить к пню. Пусть уговор отпустит — и я забуду тебя, как ты меня. Тогда мне будет все равно.

Вот в чем дело: расплести клятву можно. Одним способом. Вплести поверх новую — отменяющую. И заплатить, как всегда я плачу.

Одним воспоминанием.

А у меня осталось теперь только одно, за что стоит держаться. То, которого час назад не было. Он. Этот старик у воды. Единственное живое лицо в моей выеденной памяти.

Я размочила стебель. Пальцы делали привычное, пока голова металась. Расплету — он свободен, уйдет, забудет пень и иву, доживет спокойно. А я забуду его. И останусь совсем пустая — но пустая уже без единой дырки, ровно, гладко. Как раньше. Ничего не заболит, потому что нечему.

Не расплету — он будет ходить к пню, пока ноги носят. Ждать той, что не помнит дороги.

Стебель в моих руках уже гнулся в косой набор. Сам. Руки знали.

— Как тебя звать? — спросила я. Чтоб хоть звук унести с собой в ту пустоту.

— Ты и это забыла, — он улыбнулся наконец, и стало видно, каким он был под ивой. — Ничего. Вяжи.

Я завязала последний узел — свой, с обманкой.

И на середине движения, пока река задумывалась, стоит ли вообще идти к морю, я запомнила его лицо изо всех оставшихся сил — так держат воду в горстях, зная, что все равно протечет.

Потом стало легко.

Передо мной стоял какой-то старик. Рыбак, судя по рукам. Он плакал и почему-то благодарил.

— Долгих нитей тебе, отец, — сказала я вежливо. — И не рваться.

Он ушел по мосткам, не оглядываясь. Правильно. Уговор свое взял.

А я срезала еще два стебля — до девяти не хватало, — и не могла понять, отчего у меня мокрое лицо и почему в груди, будто кто заколотил окно, и в комнате теперь навсегда чуть темнее, чем должно быть.

Спать я умею. По-настоящему, до звона. Проваливаюсь за минуту, лежу камнем до будильника — жена раньше завидовала. Пока была жена.

Меня зовут Валера. Сторож на складе строительной химии в Коврове: сутки через двое. Вся работа — не спать, когда нельзя, и спать, когда можно. Смешно ведь. За это и платят.

Точнее — платили. Пока не появилась «Смена».

Штука простая. Браслет на запястье, тонкий, серый, как аптечная резинка. Ночью он ловит ту самую фазу — когда мозг уходит на дно, в глубокий сон. Знаете это утро, когда встал — и вдруг думаешь: а жизнь-то, в общем, ничего? Вот это она и есть. Самая дорогая фаза.

И ее можно отдать.

Приложение упаковывает твой глубокий сон и переливает другому. Тому, кто платит. Донор утром встает — живой, ходячий, руки-ноги на месте. Только не отдохнувший. Как будто всю ночь ворочался, хоть и спал без задних ног.

Богатые не спят, это давно известно. Бессонница у них дорогая, тревога импортная, таблетки уже не берут. И вот они покупают чужой сон — как раньше чью-то почку, только теперь легально, без крови и очередей. А мы, у кого сна с горкой, продаем. Рынок. Все честно.

Мелким шрифтом там, правда, была строчка. Что вместе со сном иногда уходит и то, что в нем снилось. Но кто ж читает мелкий шрифт в шесть утра, когда за квартиру пора, а на карте четыреста рублей и гордость.

Я подписался из-за Сониных зубов.

Дочке четырнадцать, брекеты — девяносто тысяч, и Марина сказала это таким голосом, будто я уже виноват, что не сходил и не родил их сам. Я и пошел. К браслету.

Пять ночей в неделю я теперь сплю на чужие деньги. Днем, на складе, в каморке с чайником и календарем за позапрошлый год. Ложусь, браслет мигает зеленым — принял. Встаю — как из ямы. Голова чугунная, во рту вата. Зато на карту капает: то восемьсот, то тысяча двести, смотря какая ночь удалась. За глубокий сон платят щедрее, чем за мою же жизнь.

Соня, кстати, брекеты поставила. Улыбается теперь осторожно, губами. Красиво.

А потом я заметил, что мама перестала приходить.

Мама умерла четыре года назад. Тихо, во сне — сама ушла в ту фазу и не вернулась. И с тех пор она приходила ко мне только там, на дне. Не как призрак, не пугала — просто была. Резала антоновку тонкими дольками, напевала под нос ту песню про рябину, поправляла мне воротник, будто мне снова семь. Я знал, что сплю. И все равно каждый раз в груди что-то дергалось — как рыба на крючке, — когда я видел ее живой.

Так вот она пропала.

Продал я, выходит, не только отдых. Продал и ее.

Первую неделю думал — совпадение. Устал, пересплю, вернется. Отменил на три ночи подписку, спал для себя, до одури, до слюны на подушке. Пусто. Черный колодец без дна и без мамы. Оказалось, купить назад свой сон нельзя. Можно купить чужой — сколько угодно, — но чужой глубокий сон приходит с чужими снами. Или без всяких. Один раз я взял ночь у какого-то парня из Твери — и всю ее строил гараж, которого в глаза не видел, с тоской по инструментам, которых у меня отродясь не было. Не мое. Пустое.

В приложении есть графа — «получатель может оставить благодарность». Обычно там смайлик или «спасибо, выспалась». А у меня однажды висело длинное. От женщины, ник — Отрада.

«Не знаю, кто вы, но мне четвертую неделю снится ваша мама. Она зовет меня Танечкой и учит вязать пятку у носка. Я не умею вязать. Я плачу каждое утро и не могу перестать. Спасибо вам».

Я перечитал раз десять.

Списались. Оказалось — Электросталь, недалеко. Валентина Сергеевна, пятьдесят восемь, двадцать лет бессонницы, живет одна, кот и таблетки. Купила мой сон на пробу, дешевый, ночной, с распродажи. И получила в нагрузку мою маму.

Мы встретились в кафе у вокзала. Она рассказала мне про родинку у мамы под левым ухом. Про то, как та щурит правый глаз, когда врет, что не устала. Про песню — «то не ветер ветку клонит». Все точно. До самой мелкой мелочи, которую я и сам-то почти забыл, а она — знала. Потому что теперь мама жила у нее.

— Продайте назад, — сказал я. Прямо, по-хамски, без подхода. — Я заплачу. Сколько скажете.

Валентина Сергеевна поставила чашку. Посмотрела на меня — долго, как на дурачка.

— Милый, — говорит. — У меня двадцать лет никто по имени не звал. А она — Танечкой. Каждую ночь. Вы правда думаете, я это продам? За ваши тысячи?

И я понял, что не продаст. Никогда. Что мама моя эмигрировала — тихо, во сне, как всегда все делала, — к чужой одинокой женщине, которой она нужнее. И там ей, может, теплее, чем на дне у сына, который ее же и заложил ради брекетов.

Домой я ехал на электричке, лбом в холодное стекло. Соня прислала фотку — улыбается уже во весь рот, металл сняли, зубы ровные, как по линейке. Красивая у меня дочь.

Браслет я не снял. Смысла нет: возвращать нечего, а деньги нужны всегда.

Просто теперь, засыпая на складе среди канистр с грунтовкой, я иногда прошу — тихо, одними губами, в чугунную свою пустоту: мам, ты там повяжи ей пятку. Научи. Она хорошая. И — если не трудно — напой ей про рябину.

За меня.

Туман в Выборге приходит с залива около полуночи. Он не крадется — он просто уже здесь, как будто всегда тут был, между башнями и мокрым булыжником Крепостной улицы. Оседает на перилах. Глотает звук шагов. К утру уйдет обратно в воду, но пока — пока весь старый город лежит на дне молочного моря, и только шпили торчат наружу, как мачты затонувших кораблей.

Устинья зажигала последний фонарь в этот час.

Восемьдесят два фонаря. Она знала каждый, как знают старых родственников: этот шипит на любую сырость, тот моргает при западном ветре, а вон тот, у Круглой башни, вечно врет про погоду — горит ровно, значит, к дождю. Работа-то простая, если разобраться. Бери шест с огоньком, иди по улице да свети. За тридцать лет ноги сами знали маршрут: от рынка вверх, мимо булочной Кескинена (давно закрытой, а вывеска висит), под аркой, где всегда пахнет котами и прошлогодней листвой, и дальше — к башне.

А в ту ночь один фонарь зажигаться не хотел.

Не то чтобы фитиль отсырел. Устинья такое сразу чует. Она поднесла огонек — пламя прянуло вверх, лизнуло стекло и... сжалось. Испугалось чего-то. Погасло. Второй раз. Третий.

— Ну что ты, — сказала она фонарю. Она со всеми разговаривала; в ее возрасте это уже не считается странностью, а считается характером. — Что ты капризничаешь.

И тут она увидела.

Внутри фонаря, на закопченном железном донце, где положено лежать только пеплу да мертвым мотылькам, свернулось нечто. Маленькое. С кулак ребенка. Оно дышало — слабенько, через раз — и от каждого вдоха по нему пробегал свет: не желтый, огненный, а холодный, серебристо-голубой, будто под кожицей у него застыл кусочек зимнего неба. Свет был тусклый. Гаснущий.

— Батюшки, — только и выдохнула фонарщица.

Она знала, что это. Не разумом знала — руками, теми самыми, что тридцать лет носили огонь по спящему городу. Звезда. Упавшая звезда, из тех, что чиркают по августовскому небу, и все загадывают желания, а звезда себе падает и падает, пока не догорит. Только эта не догорела. Эта долетела.

Устинья сняла варежку, протянула палец. Существо ткнулось в него — холодное, как ключевая вода, и такое одинокое, что у нее под ребрами что-то сдвинулось, заныло. Она расстегнула ворот, сунула звездочку за пазуху, к теплому, и пошла домой быстрее обычного. Восемьдесят второй фонарь так и остался несветящим. Впервые за тридцать лет. Ну и пусть.

Дома ее встретил кот.

Кота звали Финоген — рыжий, наглый, половину уха оставил в какой-то дворовой войне еще котенком. Он спрыгнул с печи, потянулся и вдруг застыл. Уставился на Устиньину грудь, где под тканью пульсировал слабый голубой огонек.

— Ты принесла ее в дом, — сказал кот.

Вот так. Просто сказал. Устинья села на табурет — ноги подкосились не от страха даже, а от какой-то странной правильности момента. Она всю жизнь подозревала, что Финоген умеет говорить и просто ленится. Оказалось — не ленился. Ждал.

— Ты чего же молчал столько лет? — спросила она.

— А не о чем было. — Кот запрыгнул на стол, чего ему сроду не разрешалось, и никто теперь его не гнал. — Звери говорят только в ночь, когда небо роняет свое. Такая ночь бывает раз в сто лет. И то не в каждом городе.

Он наклонился к огоньку. Понюхал.

— Плохо дело, Устинья. Она умирает.

Звездочка на столе почти не светилась теперь. Так, тлела. Голубой свет отступал к самой сердцевине, как отступает тепло из тела зимней дороги.

— Что делать? — Фонарщица не умела плакать; глаза просто заболели, будто в них песку насыпали. — Скажи, что делать. Я тридцать лет с огнем. Я умею.

— С этим огнем — нет. — Финоген сел, обернул лапы хвостом. Говорил медленно, будто вспоминал слова из-под самого дна памяти. — Звезда не горит на земле. Ей нужно домой. Наверх. А дорога наверх открывается один раз — когда луна коснется макушки Круглой башни. Через фитиль тумана. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Туман — это лестница. Только в тот единственный час и только для того, кто несет упавшее. Но, — кот прищурил желтый глаз, — есть закон. Пока идешь по лестнице, нельзя загадать ни единого желания. Ни разу. Люди, когда видят звезду, всегда чего-нибудь хотят — здоровья, денег, чтоб сын написал. Каждое такое хотение отщипывает от нее кусочек света. Загадаешь — не донесешь. Дойдешь на самый верх с пустой ладонью.

Устинья глянула в окно. Луна — тонкая, ущербная — ползла к башне. Оставалось всего ничего.

— Пойдем, — сказала она и встала.

— Я останусь, — зевнул кот. — Коты по лестницам из тумана не ходят. Мы свое небо носим внутри. Ступай, фонарщица. И держи рот на замке — не только для слов, но и для мыслей.

На улице туман стоял стеной. Устинья спрятала звездочку в ладонях, сложила их лодочкой — там, внутри, еще теплился слабый огонек, — и пошла к башне. Булыжник под ногами исчез. Исчезли стены, вывеска Кескинена, арка с кошачьим духом. Остался туман да луна, и вот луна дотронулась острым краешком до каменной макушки Круглой башни — и в белом мареве проступили ступени. Настоящие. Восходящие в никуда.

Она ступила.

Первая ступень держала. Вторая тоже. Устинья поднималась, а туман смыкался за спиной, отрезая обратный путь, и звездочка в ладонях будто почуяла дом — заворочалась, потеплела самую малость.

И вот тут-то оно и пришло.

Желание. Непрошеное, как всегда приходят самые главные. «Пусть у меня перестанут болеть колени. Пусть будет с кем встретить старость. Пусть кто-нибудь хоть раз обо мне вспо...»

Стоп.

Устинья закусила губу. Больно. До крови. Свет в ладонях качнулся, померк — она едва не отщипнула от него. Едва.

— Не хочу, — сказала она вслух, твердо, спорным своим фонарщицким голосом, каким гоняла хулиганов от газовых рожков. — Ничего не хочу. Только тебя домой отнести. И все. И все.

Ступени поднимались. Десять. Двадцать. Она сбилась со счета где-то на середине неба. Внизу растаял город — все его восемьдесят два огня слились в одно теплое пятно, крохотное, беззащитное, и она подумала: кто ж теперь их зажжет, когда меня не станет. И снова прикусила язык — потому что это тоже было желание, замаскированное под заботу. Хитрая штука — желания. Лезут отовсюду.

На последней ступени туман кончился.

Вокруг было небо — не то, что снизу, а изнанка его, теплая и живая, вся в тихом шевелении света. Звезды здесь не висели — они плавали, как рыбы в черной воде, и переговаривались без слов. И одно место среди них пустовало. Маленькая лунка тьмы. Родное гнездо.

Устинья разжала ладони.

Звездочка помедлила. Потом вспыхнула — ярко, во всю силу, какой не было у нее с самого падения, — и поднялась. Задержалась у самого лица фонарщицы. И — Устинья могла поклясться — ткнулась ей в щеку, холодным, как поцелуй первого снега. Спасибо. И заняла свое место в пустой лунке, и небо стало целым.

А потом звезда сделала то, чего фонарщица не просила. Потому и получила.

Одна тонкая нить света протянулась вниз, к спящему Выборгу, и легла на каждый из восьмидесяти двух фонарей. С той ночи они горят иначе — не резким желтым, а мягким, чуть голубоватым по краям, и в тумане светят так, что заблудившийся всегда найдет дорогу к дому. Люди не знают почему. Говорят — старые лампы, особый газ, финская еще работа. Пусть говорят.

Устинья спускалась по тающей лестнице и не помнила, как оказалась на булыжнике Крепостной. Колени не болели. Странно. Она не загадывала — а не болели.

Дома на печи спал кот. Обыкновенный рыжий кот с половиной уха. Он не открыл глаз, только мурлыкнул сквозь сон — по-кошачьи, без слов; ночь ста лет прошла, и звери снова замолчали до следующей.

Устинья легла, не разуваясь. За окном таял туман, светлела кромка залива, и восемьдесят два фонаря догорали в предутренней сини — тихо, ласково, каждый по чуть-чуть голубой.

Она уснула прежде, чем успела подумать хоть о чем-нибудь.

И спала крепко. Как человек, который донес.

В Куопио в конце марта снег мокрый, как половая тряпка. Юкка Ряйсянен, тридцать восемь лет, оператор харвестера, знал про этот снег все: как он липнет на стекла, как забивается в гусеницы, как под ним у сосны ломается вершина — с этим коротким выстрелом, от которого в кабине всегда вздрагиваешь, сколько бы лет ни отработал.

Жизнь у него была понятная. Кредит за снегоход — два года еще. Сауна по средам. Термос, который жена запихивала в сумку вместе с бутербродами, потому что «ты опять не поешь». Радио, второй период, наши ведут.

В ту смену он валил сухостой на делянке за Пуйо.

Машина клюнула носом.

Торфяник — обычное дело, он даже успел подумать про лебедку и про то, что бригадир будет ржать. Кабина ушла вниз мягко, без удара, и двигатель заглох сам, аккуратно, как будто кто-то повернул ключ.

Юкка вылез.

И увидел лес, которого в Финляндии не было уже тысячу лет.

Деревья стояли такие, что первое время он просто не понимал масштаб: думал, что смотрит на скалы. Стволы в четыре обхвата, кора трещиноватая, как русло реки, и все это уходило вверх — метров на семьдесят, на восемьдесят, — где смыкалось в сплошной черно-зеленый потолок.

Внизу было темно.

И мертво. Вот это Юкка отметил профессионально, сразу, прежде чем испугался: под ногами не росло ничего. Ни подроста, ни ягодника, ни мха толком. Голая слежавшаяся хвоя. Так бывает, когда полог сомкнулся и свет вниз не доходит совсем.

Лес задыхался. Красиво и медленно.

Люди нашли его к вечеру.

Их было человек шесть, в шкурах и в чем-то плетеном, и они смотрели не на Юкку, а на харвестер, торчащий из торфяника железной башкой с харвестерной головкой. Смотрели, как на выброшенного кита.

Старший — сухой мужик с седой бородой, заплетенной в две косицы, — сказал что-то, и Юкка его понял. Просто понял, безо всякого объяснения; он потом об этом думал, но недолго, потому что были дела поважнее.

— Это чем ты валишь Стоящих?

— Этим. Только оно сейчас не работает.

— Хорошо, что не работает.

Деревню звали Сумерки-под-Кроной, и жило в ней дворов сорок, и главный их закон Юкка выучил в первый же час: Стоящего не роняй.

Никогда. Ни за что. Валить дерево — убийство. Сушняк собирают только с земли, и то с извинениями. За тысячу лет ни один человек здесь не свалил ни одного ствола.

И поэтому в Сумерках каждый год кого-нибудь убивало.

Юкка узнал это на третий день, когда хоронили женщину и мальчика — их накрыло сухой вершиной, обломившейся сама по себе, метров с сорока. Такие вершины падали по всему лесу постоянно. Их называли «тяжелое небо» и считали волей Стоящих: значит, за что-то.

Юкка сидел на бревне (лежачем, разрешенном) и молчал, и в нем медленно, тяжело поднималось то профессиональное бешенство, которое знакомо любому, кто видит, как люди умирают от вещи, которая чинится за неделю.

— Слушай, — сказал он старшему, которого звали Ветла. — Ваш лес не священный. Ваш лес больной.

— Опасные слова.

— Слова опасные, а вершины падают.

Он объяснял им три вечера подряд, и объяснял плохо, потому что говорить он никогда не умел, — он умел работать. Свет не доходит. Подрост не идет. Старые деревья загущены, тянутся вверх, теряют устойчивость и гниют изнутри. Их надо прореживать. Не рубить весь лес — убирать по одному, открывать окна, чтобы вниз пошел свет и снизу поднялась молодь.

— Ты предлагаешь убивать, чтобы жило, — сказал Ветла.

— Я предлагаю то же самое, что делает буря. Только с выбором.

Вот на этом слове он их и достал. Не на пользе — на выборе. Буря выбирает вслепую, и падает на женщину с мальчиком. А он выберет сам, и покажет пальцем, куда упадет, и в этом месте никого не будет.

Проверку ему устроили сами.

Ветла привел его к трем Стоящим и спросил, какой из них умирает. Юкка обошел каждый, постучал обухом местного топора — глухо, звонко, глухо — и приложил ухо. Второй отозвался, как пустая бочка.

— Этот. Внутри уже труха. Метров на шесть точно.

Его не поверили. Полезли смотреть — а как посмотришь, снаружи кора живая. И тогда Юкка сделал единственный фокус, который у него был: показал на землю у корней и на грибные наросты у комля, и объяснил, что гниль всегда выходит наружу, просто ее надо уметь читать.

Через два дня тот ствол упал сам. Ночью. На пустой сарай.

После этого с ним стали разговаривать.

Бензина в баке харвестера хватило бы часов на восемь. Пилы в кабине — одна, оранжевая, с полупустой канистрой смеси. Юкка посчитал: минут сорок работы. На семь деревьев такого диаметра — не хватит и близко.

Он выбрал семь.

Шесть сухих исполинов, стоявших вокруг деревни как заряженные ружья, и один Седой — тот самый старейшина, который стоял в центре и держал над Сумерками полог, и был внутри пуст, как барабан, и должен был упасть в ближайшие пару лет, обязательно на дома, потому что деревню построили под ним, чтобы быть ближе к защите.

К Седому пошли всей деревней.

Юкка не знал, как у них принято просить, поэтому сделал по-своему: положил ладонь на кору и сказал вслух, по-фински, все как есть — что дерево гнилое, что оно все равно упадет, что если оно упадет само, то заберет с собой человек десять, а если он его положит, то откроется свет и внизу пойдет молодь.

Лес молчал.

Потом сверху, с высоты восьмидесяти метров, сорвался ком мокрого снега и шмякнулся ровно между ними, и Ветла сказал: «Он согласен».

Может, и согласен. Может, просто снег. Юкка не стал уточнять.

Пилой он свалил четыре. На пятом смесь кончилась.

Оставшиеся три он валил вручную — местным топором, узким, неудобным, с рукоятью не под его руку, — по восемь часов на ствол, с подпилом, с направляющим клином, с веревками, которые тянули сорок человек. На третьем у него сорвало спину; он потом неделю спал на полу и вставал, держась за стену.

Седой лег ровно туда, куда Юкка показал. В просеку между домами, не задев ни одной крыши.

А свет вошел в лес, как вода в сухое русло.

Плату с него взяли в тот же вечер, и никто его не предупреждал — просто здесь все это знали с детства, и никому в голову не пришло, что чужой может не знать.

Кто уронил Стоящего, отдает свои годы. По году за ствол.

Семь.

Юкка увидел себя в бочке с водой на следующее утро: седина по вискам сплошняком, вокруг глаз сетка, которой в марте не было, и суставы на руках стали болеть к сырости, а сырость тут была всегда.

Он посидел, посмотрел на свое отражение и сказал вслух: «Ну, зато кредит за снегоход теперь не мой проблем».

Смешно не было. Но сказать было надо.

К середине лета в световых окнах поднялся подрост — по колено, густой, наглый, — и Ветла ходил между молодыми елками, трогал их и молчал, потому что за шестьдесят лет ни разу такого не видел.

Юкку теперь звали Резчиком. Из четырех соседних деревень уже приходили просить, и он объяснял им, что двадцать деревьев — это двадцать лет, и что таких лет у него нет, и что поэтому надо учиться самим, а он покажет.

Вечером он сидел на крыльце с местным подобием кофе — горькая дрянь из корней, но горячая — и слушал лес.

И услышал.

Далеко на севере, за грядой, тонко и ровно выл двигатель.

Пила. Не его — у него бензин кончился месяц назад, до последней капли, он вылизал канистру. Чужая, работающая долго, без пауз, взахлеб — так пилят, когда не выбирают, а берут подряд.

Юкка встал.

Над северной грядой, там, где вчера была ровная черно-зеленая стена, теперь виднелся вырез. Прямоугольный. Аккуратный.

Сплошная рубка.

Он допил свою горькую дрянь, сходил в дом за топором и стал прикидывать, сколько идти до гряды и сколько лет запросят за то, что придется сделать там.

Двадцать девятое декабря, семь вечера, Минск, четвертый этаж административного корпуса мебельной фабрики. На экране крутится синяя полоска: «Идет закрытие периода. Не выключайте компьютер».

Артем Дубовик, тридцать четыре года, бухгалтер по расчету заработной платы, честно не выключал. Он сидел и смотрел на эту полоску, как люди смотрят на костер или на воду. В кабинете уже никого. В термосе чай. В контейнере — драники, которые он взял в столовой в обед и не съел, потому что в обед закрывали ноябрь, а ноябрь у них в этом году выдался как война.

Свет мигнул.

Один раз. Коротко. Как ресница.

Полоска дошла до конца, и на экране появилось не «Готово», а что-то другое, и Артем успел прочитать первое слово — «Принято» — а второе уже не успел, потому что стула под ним не стало.

Он оказался в очереди.

Очередь — это то, что узнаешь мгновенно, в любом мире, при любом освещении. Люди стояли плотно, боком, кто-то держал место, кто-то ругался вполголоса, у стены сидела бабка с узлом. Впереди было окошко. Окошко — это святое, окошко везде окошко.

Артем посмотрел на свои руки.

На левом запястье, там, где у него часы, лежала нить. Красная, тонкая, вроде шерстяной. Она не была завязана — она росла из-под кожи, шла вверх и терялась в воздухе, как будто ее конец находился где-то далеко и выше.

У всех в очереди были такие. У кого одна, у кого пучок, у бабки с узлом — штук шесть, толстых, спутанных.

— Дубовик! — крикнули из окошка.

Он подошел, потому что а куда деваться.

За окошком сидел человек с лицом сельского нотариуса и раскрытой книгой. Книга была ужасная: не разграфленная, а исписанная сплошняком, строчка за строчкой, без полей, без итогов.

— Долг Лозы Матвея, четыреста мер, переходит на тебя. Расписывайся.

— Простите, а кто такой Лоза Матвей?

— Покойник.

— А я тут при чем?

— Ты принял, — сказал нотариус и ткнул пальцем в строчку. — Вон запись. «Принято».

Артем вспомнил экран и подумал, что зря он тогда не выключил компьютер.

Город назывался Долгий Двор.

За сутки Артем выяснил основное — не потому что умный, а потому что двенадцать лет расспрашивал людей про их расчетные листки и научился задавать вопросы, от которых не отвертишься.

Долг здесь материален. Нить на запястье. Набрал больше пятисот мер — «сгораешь»: не умираешь, а становишься пустым, теряешь имя и до конца дней таскаешь мешки в Казне. Пустых на улицах много, они вежливые.

Учет ведут Счетные — гильдия с медными печатями.

И есть правило, на котором все стоит. Артем услышал его от старшего счетчика по имени Свида, и услышал раза три, прежде чем поверил:

— Записанное нельзя отменить. Записанное — правда. Ошибку можно только дописать.

— То есть у вас в книге одни приходы?

— Естественно. Что записано, то было.

Вот тут Артем Дубовик, который двенадцать лет исправлял чужие ошибки в начислениях, впервые за эти сутки перестал бояться.

Потому что он знал одну вещь, которой в Долгом Дворе не знал никто.

Ошибку не стирают. Ошибку исправляют встречной записью. Той же суммой, тем же местом, только с обратным знаком. У них это называлось красным сторно, и делалось оно, когда-то давно, буквально красными чернилами.

Три дня у него было. Через три дня нить затягивалась и начинала тянуть — в сторону Казны, к мешкам.

Он начал с того, с чего начинает любой нормальный бухгалтер, когда на него вешают чужое: с акта сверки.

Слова такого тут не было. Была «тяжба» — это когда двое орут перед счетчиком, и кто громче, тот прав. Артем попросил другое: посадить его и вдову Лозы рядом, дать обоим по листу, и пусть каждый напишет, что должен и кому, за последние два года.

— И что это даст? — спросил Свида.

— Увидим, где не сходится.

Не сошлось сразу.

Вдова Лозы Матвея, тихая женщина с тремя нитями, показала свою запись: долг мужа, четыреста мер, перешел на нее в день похорон. Все честно, все по правилам.

Артем показал свою: тот же долг, те же четыреста, тот же покойник — перешел на него.

Один долг. Два должника.

— Ну и что, — сказал Свида, пожав плечами. — Обе записи верны. Обе сделаны.

— Обе не могут быть верны, — сказал Артем и почувствовал, как у него пересохло во рту, потому что дальше начиналось то, за что тут, кажется, могли и придушить. — Долг — это чье-то право получить. Если должников двое, значит, у кредитора в книге стоит восемьсот. А выдал он четыреста. Проверьте Казну.

В Казне стояло восемьсот.

И не только по Лозе. Артем попросил выборку — просто наугад, десять покойников за год — и по семи из десяти долг переписывался дважды: на семью и на «случайного», того, кто в этот день оказался рядом с записью. Двойной актив. Казна росла на воздухе, потому что записанное — правда, а правду никто не сверял.

Гильдия молчала минут пять. Потом Свида сказал очень тихо:

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал с городом?

— Я его сверил.

Ворона — так звали держателя Казны — Артем увидел один раз, издалека. Тот сидел в кресле и был совершенно спокоен, потому что за тысячу лет к нему не приходили с бумагой. К нему приходили с криком, и это было безопасно.

Сторно писали при свидетелях, на главном развороте.

Артем объяснял процедуру, как объяснял бы практикантке: не зачеркиваем, не подтираем. Пишем ту же сумму, тем же днем, красным. Смысл не в том, чтобы стереть прошлое. Смысл в том, что итог становится правильным.

— Нужна подпись второй стороны, — сказал Свида. — Того, чей долг сторнируем. Лозы Матвея.

— Он покойник.

— Вот именно.

В книге на этом месте была пустая строка, и она ждала.

Артем стоял над разворотом с красным грифелем и считал в уме — как считал всю жизнь, быстро и в столбик. Если подписать за покойника, часть его долга принимаешь на себя. Не четыреста. Сорок — десятая, за право подписи. Пожизненно, без списания, тянет все время, чуть-чуть, как больной зуб на холоде.

Сорок мер. Против восьмисот на нем и восьмисот на вдове. И против семи из десяти всех, кто умрет в этом городе в следующем году.

Он подписал.

Жгло не запястье — жгло всю руку, до плеча, и минуты три он не мог дышать носом. Красная нить втянулась и на ее месте остался белый рубец, тонкий, ровный, похожий на след от лески.

Книга закрылась сама.

По всему Долгому Двору в ту ночь у людей срывались с запястий нити. Не у всех — у тех, кого записали дважды. Тихо, без грома, просто отпускало.

Ворон не пришел. Ворон прислал человека, и человек сказал одну фразу: «Он вас запомнил», — и ушел, и это было, конечно, гораздо хуже любого разговора.

Медную печать Артему выдали через день.

Он стал Счетным — младшим, с правом сверки, без права выхода из города до полного погашения сорока мер, что при местных ставках означало «никогда». Ему дали каморку с окном, стол, три грифеля (черный, красный и запасной) и практикантку — девчонку-писца по имени Гуля, которая на второй день сама, без напоминания, разграфила лист на столбцы. Артем чуть не прослезился.

Первое поручение легло на стол утром, в свертке с сургучом.

«Провести сверку с Казной. Реестр кредиторов прилагается».

Реестр был длинный, писан мелко, в четыре колонки. Артем вел по строчкам пальцем, привычно, механически, ища знакомые имена — и нашел на седьмом листе.

«Фабрика мебельная, г. Минск. Счет 60. Сальдо кредитовое».

Он посмотрел на эту строчку долго. Потом еще раз, потому что бухгалтеры всегда смотрят два раза.

Потом взял черный грифель, придвинул чистый лист, разлиновал его на четыре колонки и написал сверху: «Акт сверки взаимных расчетов. Период: с 29 декабря».

Год он не поставил. Он еще не решил, чей год брать.

В Мироханове почта работает три дня в неделю, и все три дня в ней пахнет мокрым картоном. Это не метафора. Это крыша.

Нина Аркадьевна возила сумку на «Аисте» двадцать восемь лет. Велосипед был старше ее трудовой, скрипел на левой педали и не имел одного крыла, зато знал дорогу до Ошуркова сам. Пенсии по вторникам. Квитанции за свет. Газета «Вестник» — четыре экземпляра на всю деревню, из них два выписывала библиотека, которую закрыли, но газету все равно везли.

Жизнь ровная, как маршрутный лист.

В коридоре отделения, у самой батареи, стоял шкаф с абонентскими ячейками. Крашенный коричневым, с фанерными дверцами. Двадцать четыре штуки. И одна лишняя, слева внизу — без номера, с дыркой вместо замка. Ее называли нулевой. Ключа к ней не было с восемьдесят шестого года, и никто, включая начальницу Любу, не помнил, чей это ящик.

В четверг из нее зашуршало.

Нина сначала подумала — мышь. Потом — что мышь не шуршит бумагой так ровно, слоями, будто кто-то там перебирает пачку.

Она поддела дверцу отверткой.

Внутри лежали письма. Штук тридцать. Конверты старые, разные, некоторые с марками по четыре копейки, некоторые вообще самодельные, из тетрадных листов. И на всех — адрес.

«В Забыв».

Без индекса. Без района. Без области. Просто: кому — и в Забыв.

Нина Аркадьевна двадцать восемь лет носила чужие письма и ни одного не открыла. Это не гордость, это просто работа. Она и сейчас не открыла. Она их разложила по столу и стала смотреть на имена, потому что имена — это еще не тайна переписки, это адресат.

«Кузьмину Славику. В Забыв».

Славик Кузьмин.

Нина повторила про себя. Ничего. Пусто. Как будто читаешь фамилию из телефонной книги чужого города.

Но рука ее при этом сама, безо всякого участия головы, потянулась к маршрутному листу. Ошурково, дома с первого по двадцать второй. Кузьмина Оксана — дом четырнадцать.

Оксану она знала. Тридцать шесть лет, работает в Судиславле в аптеке, живет одна, забирает пенсию за мать.

Одна.

В пятницу Нина поехала в Ошурково не по расписанию.

Дом четырнадцать стоял, где стоял. Крыльцо, синие наличники, кот на перилах — рыжий, наглый, с обрубленным ухом. Все как всегда, кроме одного: на веревке между столбами висели детские вещи. Штаны на девять лет. Футболка с динозавром. Носки, штук пять пар.

Они висели, и никто их не снимал, судя по цвету, недели три.

— Оксан, — сказала Нина в открытую дверь. — А это чье у тебя сохнет?

Оксана посмотрела на веревку. Долго. Потом на Нину. И на ее лице проступило такое усталое, вежливое непонимание, от которого у Нины под ребрами стало холодно и как-то кисло.

— Да соседкино, наверно. Или мое старое. Теть Нин, вы за подписью?

В доме была вторая комната. В комнате стояли две кровати. Одна застелена, вторая — нет: одеяло откинуто, на подушке вмятина, на полу тапки, тридцать четвертый размер, носками врозь, как их снимают, когда торопятся.

Оксана прошла мимо этой комнаты, не повернув головы. Просто мимо. Как мимо стены.

Нина вернулась на почту и села.

Думала до темноты. Она была не мистик, не читала книжек про потустороннее, она вообще последние лет пять читала только «Вестник» и то по диагонали. Но она была почтальон, а у почтальона есть профессиональное знание, которое философам не снилось: человек существует ровно настолько, насколько на него оформлены документы.

Прописка. Извещение. Роспись в получении.

Письмо от Славика она вскрывать не стала. Она сделала другое.

Она взяла бланк извещения, форма двадцать два, и заполнила его печатными буквами, как учили в семьдесят девятом: «Кузьмину Вячеславу, 2016 г.р., адрес: Ошурково, 14. Поступила посылка. Получить лично или через законного представителя».

Потом собрала посылку.

В доме четырнадцать, в той самой комнате, под второй кроватью, лежал тряпичный заяц, стиранный до серости, с одним пришитым глазом. Нина взяла его — руки у нее дрожали, а стыдно ей не было ни секунды — завернула в бумагу, обвязала шпагатом, поставила штемпель.

В субботу она приехала снова.

— Оксан, распишись. Посылка.

— Мне?

— Не тебе. Сыну твоему. Ты за него распишешься, ты законный представитель.

Оксана взяла ручку. И остановилась.

Она стояла с шариковой ручкой над бланком, и ее лицо начало меняться — медленно, страшно, как меняется лед на реке в апреле: сначала ничего, потом трещина, потом все сразу.

— У меня... — сказала она.

— Распишись, — тихо сказала Нина. — Просто фамилию и число.

Оксана расписалась.

Потом уронила ручку, потом уронила себя — на пол, на колени, и завыла так, что рыжий кот слетел с перил и ушел под сарай, и не выходил до вечера.

Славик Кузьмин, девять лет, обнаружился на второй кровати, спящий, теплый, со следом от подушки на щеке. Он не помнил, что его не было. Никто не помнил. Только Нина.

Плату с нее взяли в понедельник.

В нулевом ящике лежала квитанция — обычная, с прочерками, — где в графе «обратный адрес отправителя» ее собственным почерком было выведено: «Мирохановское п/о, Н. А. Севрюкова». Она сама это написала, когда оформляла извещение. По привычке. Обратный адрес всегда ее.

В среду продавщица в сельмаге назвала ее «почтальонка» — и это ладно, ее так полдеревни зовет. В четверг племянница позвонила из Костромы, спросила: «А это кто?» — и Нина минуты полторы объясняла, что тетя, мамина сестра, помнишь, у меня ты в третьем классе все лето жила.

Племянница потом вспомнила. Но полторы минуты — были.

В пятницу Нина попыталась вспомнить девичью фамилию своей матери.

Не смогла.

Сидела, стучала карандашом по столу, перебирала все костромские фамилии подряд, и было ощущение, будто щупаешь языком место, где вчера был зуб.

Она не заплакала. Она открыла нулевой ящик и достала следующее письмо.

Потому что там их еще двадцать девять, и все они кому-то адресованы, и кто-то на этих адресах живет в домах, которых нет в маршрутном листе.

А сверху пачки лежал новый конверт. Свежий, белый, еще пахнущий клеем.

«Мирохановское п/о, Севрюковой Нине Аркадьевне. В Забыв».

Штемпель на нем стоял завтрашним числом.

Нина Аркадьевна повертела его в руках, положила во внутренний карман плаща — чужие письма не читают, а свое можно и потом, — застегнула сумку, вывела «Аиста» на крыльцо и поехала в Ошурково.

Вторник же. Пенсии.