Лента контента

Жена у меня — существо восторженное. Ей бы в лаборатории служить, где восторги по расписанию выдают. А она в поликлинике, в регистратуре. И весь неистраченный за смену восторг тащит домой. Мне. В тот раз восторг был технический. — Валя! — кричит с порога, и глаза горят, как у кошки в подъезде. — Я его купила! — Кого? — Робота. Пылесос. Сам ездит, сам метет, сам в углы лезет.

Ночь в Мышкине приходит с реки. Сначала гаснет дальний, угличский берег, потом синеет вода, потом синеет все — изразцы на купеческом доме по Никольской, покосившийся забор, водоразборная колонка, которая днем капает, а ночью молчит, будто и она уснула. Тимоше не спалось. Он лежал, слушал, как в стене возится что-то маленькое, и не знал еще, что этой ночью его позовут чинить сны целого города.

Я таксидермист. В Таганроге, на Итальянском переулке, у меня мастерская — полуподвал с окнами вровень с тротуаром, так что с улицы видно только ноги прохожих да лапы собак. Тридцать два года я делаю мертвых похожими на живых. Люди думают, это про чучела. Про лису с оскалом в краеведческом да про сову над камином у какого-нибудь начальника. Отчасти так. Но настоящая работа — про глаза. Вставишь дешевые — зверь смотрит тупо, как пуговица. Вставишь правильные — и посетитель отшатывается. А потом пришел он. С ящиком. И попросил починить то, что чинить нельзя.

Заброшенную психиатрическую больницу под Москвой сторожит Никодим — бывший санитар, которого сократили, а потом взяли обратно, но уже стеречь пустые стены. Он знает тут каждый коридор, каждую щербатую плитку, каждую скрипучую каталку. И знает то, о чем молчат: почему в отделении для тихих всегда умирали именно тихие. А теперь по ночам кто-то заботливо укладывает пыль на койках. И зовет Никодима по имени голосом, который он давно похоронил.

Маяк на Терском берегу Белого моря светит уже сто двадцать лет, и все сто двадцать лет кто-то поднимается по его винтовой лестнице зажигать огонь. Теперь — Игнат. Он любит эту работу: тишину, соль на губах, чаек, приливы, которые честнее людей. А еще он любит порядок. Поэтому его беспокоят бочки — тяжелые железные бочки, что стоят в старом сарае за маяком с прошлого смотрителя. Их одиннадцать. Пахнут они спиртом. И чем-то еще.

Смотровая яма в гаражном кооперативе «Волна» под Тольятти пахла мазутом, кошачьей шерстью и вчерашней шаурмой. Виталик знал этот запах наизусть — семь лет под чужими «десятками» и «приорами». А потом бетон под ботинками просто исчез. Не провалился — именно исчез, как будто кто-то выдернул из-под ног сам факт пола. И вот он уже стоит на брусчатке чужого города, перед ним висит светящаяся табличка «Уровень 1», а местные смотрят на его промасленную спецовку так, будто он спустился с неба. Ну, вообще-то почти.

Степь нельзя пройти всю. Марат знал это лучше многих: двенадцать лет он ходил свой перегон Турксиба — от разъезда до полустанка, семь километров туда, семь обратно, с фонарем и молотком, простукивая рельсы, что честнее людей. Металл всегда скажет, где трещина. А по ночам, когда над Балхашом вставала холодная луна, вдоль путей появлялся еще один. Тот, кто тоже любил ходить по рельсам. И кого не возил ни один поезд.

Заброшенную психиатрическую больницу под Москвой сторожит Никодим — бывший санитар, которого сократили, а потом взяли обратно, но уже стеречь пустые стены. Он знает тут каждый коридор, каждую щербатую плитку, каждую скрипучую каталку. И знает то, о чем молчат: почему в отделении для тихих всегда умирали именно тихие. А теперь по ночам кто-то заботливо укладывает пыль на койках. И зовет Никодима по имени голосом, который он давно похоронил.

Вот говорят: любовь не купишь. Врут, братцы мои. Очень даже купишь. Только денег на нее не напасешься, вот в чем главная загвоздка. Я это на своей шкуре испытал, когда с одной барышней в кинематограф пошел. Барышня была — я вам доложу — не то чтобы писаная красавица, но приятная. Работала в артели, по пуговичной части. И вот эта самая барышня, Клавдия Петровна, обмолвилась как-то, что желает, дескать, культурно провести вечер. В кино. А я человек экономный. Я, может, за копейку удавлюсь. Но виду не подаю — виду я подаю обратный.

Ночь легла на Мышкин осторожно, будто боялась разбудить город. Волга внизу дышала туманом. Где-то на Успенской брехнула собака — и смолкла, устыдившись. Аленка не спала. Восьмой день у бабушки, восьмую ночь глаза не хотели закрываться, а если и закрывались — толку с них было как с дырявого ведра. И вот тогда, ровно в полночь, из-за печки послышался деликатный кашель. Так кашляют, когда очень хотят, чтобы их заметили, но воспитание не позволяет сказать «эй».

В старом саратовском кинотеатре «Пионер» на улице Чапаева уже полвека крутит пленку один и тот же человек — Лев Аронович, киномеханик, который любит запах ацетата, треск склеек и синий луч в пыльной темноте зала. Он знает: пока играет музыка, зал живет. А по городу тем временем ходит другой — тот, кто оставляет короткие записки печатными буквами и обещает не тронуть только тех, в чьих домах этой ночью будет звучать музыка.