Лента контента

Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве

Ключевые слова, или Как я понравился роботу

Ключевые слова, или Как я понравился роботу

Вы вдумайтесь: сел я писать резюме. Простое. Я ж не космонавт — бухгалтер. Двадцать лет цифры складываю, и все сходится до копеечки.

Сел. Написал. «Работал. Умею. Не опаздываю». Все честно.

Показываю дочери. А она на меня смотрит, дорогие мои, как на мамонта. С жалостью. «Папа, — говорит, — так нельзя. Твое резюме сначала читает не человек».

А кто?

Робот. Оказывается, теперь на входе сидит робот. И он твою бумагу — не читает. Он ее сканирует. Глазами-лазерами. Ищет слова. Правильные. И если правильных слов нет — все, живой человек тебя даже не увидит. Никогда. Ты для него не родился.

То есть раньше как? Раньше тетя Валя из отдела кадров брала твой листочек, надевала очки, вздыхала и говорила: «Ну, бухгалтер и бухгалтер, пусть зайдет». По-человечески! А теперь между мной и тетей Валей стоит он. Железный. Бездушный. И у него — список слов, которые я должен сказать, чтобы меня пропустили к живым.

И вот я сел. Переписывать. Для робота.

Знаете, что оказалось? Я, выходит, всю жизнь не тем занимался. Я-то думал — я цифры считаю. А нет. Я, дорогие мои, «осуществляю оптимизацию финансовых потоков в условиях многозадачности». Вот чем я занят. Двадцать лет. А не знал.

Дочь диктует — я пишу. «Пиши: клиентоориентированный». Я говорю: доченька, я в глаза этих клиентов не видел, я в подвале сижу с калькулятором. «Неважно, — говорит, — робот любит это слово». Робот любит! У него, значит, любовь есть. К словам. А ко мне — нет.

Пишу дальше. «Стрессоустойчивый». Это правда, думаю, хоть одно честное. Двадцать лет с главбухом Зинаидой Петровной — кремень будешь, не то что устойчивый.

«Нацеленный на результат». А на что мне еще целиться? На процесс? Чтоб я считал-считал и нарочно не досчитал?

И вот смотрю я на эту бумагу — и не узнаю себя. Там какой-то другой человек. Молодой. Блестящий. Весь в английских словах. «Проактивный». «Многозадачный». «С развитыми софт-скиллами». Я это вслух произнести не могу — язык вывихну. А робот — пускай. Роботу нравится.

И главное — вдумайтесь! — чем меньше я понимаю то, что написал, тем лучше. Чем бессмысленней фраза — тем выше балл. Напишешь честно «умею работать» — ноль. Напишешь «обладаю компетенциями в области реализации задач» — и робот аж засветился. Своего почуял.

Я его обманываю, а он радуется.

Отправил. Жду. И приходит мне ответ. Знаете от кого? От него же. От робота. «Спасибо за отклик. Ваше резюме не соответствует требованиям вакансии».

То есть он мне наврал в ответ! Я ему — красивые слова, он мне — красивые слова. Два чужих человека — а один из нас даже не человек — стоят и врут друг другу. Через экран. Вежливо. С уважением.

И тетя Валя где-то там, за роботом, так меня и не увидела. Сидит, бедная, ждет живого бухгалтера. А я тут. Живой. Только робот решил, что я недостаточно живой.

Вот и думаю я, дорогие мои. Раньше человек человеку говорил: «будь собой». А теперь? Теперь — будь ключевым словом. И чтоб частотность правильная. И релевантность. Потому что любить тебя, может, и некому — а вот соответствовать требованиям вакансии обязан каждый.

Сижу, переписываю себя в третий раз. Скоро, чувствую, сам себя по лазеру сканировать начну. На предмет соответствия. А то — вдруг я и для жизни не прошел? Отклонен. За недостатком ключевых слов.

Одна звезда, или Герой в майке с телефоном

Одна звезда, или Герой в майке с телефоном

Вы замечали? Ночь на дворе. Все спят. А один человек — не спит. Он мстит. Тихо, в темноте, одним пальцем. Пишет отзыв.

Это я, дорогие мои. Я.

Сходил вчера в кафешку. Угловая такая, у дома, «Уют» называется. И, знаете, все хорошо было. Вот честно, положа руку: суп горячий, котлета мягкая, девочка-официантка улыбается — принесла, унесла, «приятного аппетита», все как у людей. Счет — восемьсот сорок рублей. По-божески.

Прихожу домой. Сытый. Довольный. Ложусь.

А уснуть — не могу.

Потому что душит меня одно. Одна деталь. Салфетки у них, дорогие мои, бумажные. Тоненькие. Берешь ее — а она в руке тает, как снег в апреле. Не салфетка — намек на салфетку. Воспоминание о салфетке.

И вот лежу я в темноте. И внутри закипает. И я понимаю: молчать нельзя. Люди должны знать. Встаю. Беру телефон. И начинаю.

«Уважаемая администрация...»

Нет. Мягко. Стираю.

«Был у вас сегодня и хотел бы...»

Нет. Где боль? Где крик души? Стираю.

И тут меня прорывает. Я пишу — и сам себя не узнаю. Откуда что берется! «Никогда. Слышите? Ни-ко-гда больше нога моя не переступит порог этого, с позволения сказать, заведения!» Заведения! Я такого слова днем не выговорю. А ночью — само идет. Прямо льется.

И пошло, и пошло. Я уже не про салфетки. Я про все. Про то, что стул подо мной качнулся — хотя он не качнулся, мне показалось. Про то, что музыка орала — хотя музыки и не было вовсе. Про парковку, которой у них нет, а должна быть, а я, между прочим, пешком пришел.

Я уже не человек. Я — голос обиженных. Я — меч справедливости. В трусах и майке.

Три часа ночи. Перечитываю. Красиво написал. Как классик, только злой. Ставлю одну звезду. Одну! И то — жалко, что меньше нельзя. Отправляю. И засыпаю. Счастливый. Как будто дело сделал. Как будто спас кого.

А утром просыпаюсь — а мне ответ. От кафе. Вежливый такой: «Дорогой гость, нам очень жаль. Салфетки уже заменили на плотные, трехслойные. Приходите, мы вас ждем, для вас — компот за счет заведения».

И вот тут, дорогие мои, мне стало стыдно.

Потому что я-то воевал. Я-то всю ночь громил, крушил, обличал. А они — компот. За счет заведения.

И сижу я теперь, и думаю. А ведь днем-то я кто? Тихий человек. Кефир, маршрутка, здрасьте — до свидания, уступите место. Мышь. А ночью, с телефоном в руке, я — гроза. Герой. Воин.

Потому что воевать-то, дорогие мои, больше не с кем. Враги кончились. Начальнику — не скажешь. Жене — себе дороже. Соседу с перфоратором — страшно. И остается у меня один противник на всем белом свете. Достойный. По зубам.

Кафе «Уют». И бумажные салфетки.

Пойду, что ли, за компотом схожу. Поставлю им пять звезд. А то неудобно как-то — победил безоружных.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Индикатор, или Как я весь подъезд на чистый воздух проверял

Индикатор, или Как я весь подъезд на чистый воздух проверял

Здоровье я, братцы мои, уважал всегда — но, так сказать, со стороны. Чтоб оно было, а я его не трогал. Другой с утра приседает, кефир пьет, в форточку дышит, как паровоз. А я больше по лежачей линии: лежу — и здоровеньким себя чувствую. И дешевле, и спокойнее.

А тут зять, Виталик, привез коробку.

«Это, — говорит, — тесть, очиститель воздуха. С датчиком. Четыре тысячи девятьсот. Будете дышать, как в сосновом бору».

Поставил на тумбочку. Белый такой, гладкий, сбоку глазок. И глазок этот, братцы, меняет цвет. Воздух хороший — горит зеленым. Так себе — желтым. А если уж совсем беда — наливается красным и попискивает. Тоненько. Будто комар, который кончил университет.

Первый вечер я на него смотрел, как на телевизор. Зеленый. Ну и слава богу. Лежу, дышу, зеленею вместе с ним.

А на второй день пожарил я котлеты.

И глазок — хлоп! — красный. И пищит.

Я, не поверите, подскочил. Думаю: травят. Кто травит — неизвестно, но травят определенно. Распахнул окно, машу полотенцем, Рае кричу: «Дыши глубже, пока не поздно!» Рая стоит с половником, смотрит на меня, как на новую мебель, которую завезли без спросу.

Потихоньку позеленело.

И вот с того котлетного вечера я, братцы мои, переменился. Раньше жил и не знал, чем дышу. А теперь — знал. И это знание, доложу я вам, покою не дает хуже зубной боли.

Стал я с датчиком ходить по квартире. В прихожей — зелено. У плиты — желто. В ванной, где Рая белье сушит, — опять желто. А как на лестничную клетку дверь приоткрою — так глазок сразу наливается кровью и пищит комаром-отличником.

Подъезд! Вот где зараза. Вот где оно все.

И пошло.

Надо вам сказать, что до этого я в подъезде был человек незаметный. Поздороваюсь, пройду, и все мое участие. А тут во мне открылся, как бы сказать, государственный ум. Инспекторский. Хожу по этажам с белой коробкой на вытянутой руке, будто дьякон с кадилом, и всех на свежий воздух проверяю.

У Горшкова со второго — красный. Я в чат: «Уважаемый сосед Горшков, у вас опять рыба? Прибор фиксирует превышение». Горшков отвечает одним словом, которое я тут, при дамах, повторять не стану.

У Семеновны с четвертого — красный, да еще и мигает. У нее котов, между прочим, не то шесть, не то восемь — кто их считал, они же не стоят на месте. Я ей культурно: «Семеновна, воздух тяжелый. Численность животных сказывается». Семеновна открыла дверь на цепочку, глянула на меня одним глазом и этот глаз был нехороший.

А на пятом ремонт. Там вообще датчик зашелся — красный, пищит без передышки, чуть из рук не выпрыгнул. Я постоял, подышал этой известкой и почувствовал себя почти героем. Будто не на лестнице стою, а на передовой борьбы за человечество.

К концу недели меня в доме знали все. Старшая по подъезду, Нина Павловна, даже руку подала. «Вы, — говорит, — наш общественный контроль. Нам такие нужны». Я приосанился. Я, братцы, за всю жизнь контролем ни разу не был, меня самого все контролировали, а тут — на тебе. Общественный.

Завел я в чате отдельную тему. «Чистый воздух — наш подъезд». Писал туда сводки. Утром красный у мусоропровода, вечером красный у Горшкова, ночью подозрительно зелено — не иначе, все притихли и дышат в тряпочку. Народ сперва читал. Потом перестал. Один Горшков заходил — выругаться и выйти.

И дошло до собрания.

Собрали жильцов — вроде как по поводу домофона, но все знали, что про воздух. Я подготовился. Папочка, цифры, я даже галстук надел — тот, в котором на свадьбу к племяннице ходил. Поставил коробку на стол, как вещественное доказательство.

«Граждане, — говорю, — подъезд наш болен. Прибор не врет. Прибор, он без интереса, ему все равно, кто виноват. А виноваты, если по совести, все».

И тут Горшков, рыбный этот, человек, прищурился и спрашивает:

«А дома у себя ты его включал? Прибор-то?»

Я говорю: включал. Еще бы.

«И что он у тебя кажет, когда ты свои знаменитые котлеты жаришь?»

Я хотел сказать «зеленое», да язык не повернулся. Потому что красное он кажет. Красное, братцы, и еще как пищит.

Замолчал я. А Нина Павловна — та самая, что руку подавала, — достает телефон и зачитывает из моего же чата, из моих же сводок: шесть раз красный у плиты. У моей плиты. Я ж сам, дурак, туда все и писал, для научности. С числами. С временем. Как на себя протокол.

Вышло, что главный источник, который я по всему подъезду с кадилом искал, жил у меня под окном. Жарил. И писал сводки.

Домой я шел, братцы, тихо. Коробку нес под мышкой, выключенную. Зеленого в тот вечер мне не хотелось — хотелось, чтоб вообще никакого.

Рая встретила у двери.

«Ну что, — говорит, — нашел отравителя?»

Нашел, говорю. Давно, говорю, его знаю. Лет шестьдесят уже как знаком.

А прибор я зятю вернул. Пусть, говорю, Виталик, у тебя зеленеет. У меня от него одно расстройство нервной системы и позор на весь дом. Я уж как-нибудь по-старому — лежа. Лежишь — и дышишь, и воздух чистый, и никто тебя за полотенце не хватает.

Одно теперь и утешает. Котлеты Рая стала жарить получше. С лучком. Знает, подлая, чем меня до красного довести.

Присоска, или Как я на весь двор одно окно до звона вымыл

Присоска, или Как я на весь двор одно окно до звона вымыл

Хозяйственным человеком я, братцы мои, сроду не был. Другой мужик в доме — как гвоздь: вбит и держит. А я больше по созерцательной части. Сяду у окна, гляжу во двор — и доволен. Только окно, оно ведь на то и окно, чтоб сквозь него глядеть. А у меня за зиму стекло стало такое, что не двор за ним, а туман да мухи прошлогодние.

Жена, Зоя, пилила. «Вымой», — говорит. Я говорю: «Высоко». Восьмой этаж. С тряпкой туда не полезешь — не кошка.

И вот подвернулось.

Лежу ночью, листаю маркетплейс. Ночью человек, братцы, храбрый; днем бы не решился. И — вот оно. Робот. Для мытья окон. Семь тысяч двести. Картинка: ползет по стеклу этакий черный жук, присосался — и ни туда ни сюда, сам моет. «Умная навигация», — пишут. «Не упадет».

Я нажал.

Приехал он через два дня в пункт выдачи на Советской. Коробка увесистая. Девушка в окошке подает, а я ей — небрежно этак, будто мне такие коробки каждый божий день возят: «Техника». Она и бровью не повела. А жаль. Хотелось, чтоб повела.

Дома распотрошил. Черный, тяжелый, с резиновой губой и присоской посередине. Инструкция на четырех языках, и ни на одном толком; картинки — и те какие-то обиженные. Зоя ходит кругом, руки под фартуком держит, будто от меня прячет: «Деньги выбросил». А я молчу. Я, братцы, в тот вечер был уже не Петров с пятого подъезда, пенсионер по слесарной части. Я был — оператор.

Утром, чуть свет, присобачил я его к стеклу. Пискнул он, моргнул синим глазом, прилип — и пополз. Сам! По вертикали, вверх, против всякого, можно сказать, земного притяжения. Урчит тихонько, водичку свою прыскает, губой возит. А я стою рядом — и, не поверите, горжусь. Будто это не он, а я сам по стеклу ползу, роду человеческому честь оказываю.

И тут меня повело.

Подумал: что ж я один-то любуюсь? Радость, которую никто не видел, — и не радость вовсе, а так, трата денег в потемках. Высунулся в форточку, кричу вниз, во двор:

— Граждане! Гляньте, как работает! Без рук!

Внизу сперва — никого. Голуби да лужа. Потом вышла Нинка с собачкой. За ней — дед Кузьмич со скамейки; этот всегда первый, где людей собирают. Потом еще подтянулись: баба из третьего, двое с самокатами, курьер с коробом — и тот встал, задрал голову.

Стоят. Глядят, как мой жук ползет по восьмому этажу.

— Это чего у тебя? — кричит Кузьмич, ладонь козырьком.
— Робот! — ору. — Семь двести! Сам моет, я и пальцем не тронул!
— А не сорвется?
— Не таковский, — говорю гордо. — Умная навигация.

И так мне, братцы, в ту минуту сделалось хорошо, что и сказать совестно. Стою над двором, как капитан на мостике. Жук ползет, а за ним стекло остается — чистое, звонкое, аж голубое. Солнце в него ударило — и зайчик во весь двор, людям в глаза. Народ внизу: «ах». Нинкина собачка и та гавкнула — с уважением.

Домыл он. Пискнул три раза — готово, стало быть. Снял я его, отер, любуюсь. А стекла-то будто и нет. Воздух один. Горд я был в ту минуту — ну как, прости господи, именинник.

А к вечеру пришла беда. И пришла, как ей теперь положено, — из чата.

Сижу, пью чай. Телефон дзынькает. Домовой чат, «Наш дом, 4-й корпус». Пишет Нинка: «А у Петрова-то со двора вся кухня видна. Обои над плитой отходят». Я — к окну. И верно: сумерки, свет я зажег, а занавеску не задернул. И через мое чистое, через мое хрустальное стекло весь двор меня видит — как рыбку в банке.

Дальше — пошло. «И Зоя Васильевна в бигудях», — пишет баба из третьего. «А холодильник у них желтый еще, советский», — это Кузьмич, вражина, с лавки, под моим же окном сидит и строчит. «Петров, задернись», — пишет управдом. Коротко, по-начальственному.

Я занавеску рванул так, что карниз охнул.

Вот и весь сказ, братцы мои. Мыл я окно, чтоб на двор глядеть. А вышло — это двор теперь на меня глядит, да еще и в протокол заносит. Робот мой стоит на антресоли, отдыхает; семь тысяч двести, умная навигация. Окно — хоть святых выноси, до того чистое. Только я в него больше не гляжу.

Сижу за занавеской, как сыч.

И думаю: может, оно, грязное-то, и правильнее было. За туманом да за прошлогодней мухой человек хоть сам себе хозяин.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

Байки 18 нояб. 15:38

Теща мистера Дэвида

Теща мистера Дэвида

Двадцать два года я тру спины в серных банях Тбилиси, в Абанотубани. Купол кирпичный, пар густой, мраморная плита теплая, как печка, у меня рукавица из жесткой ткани, которая называется кисе, и мешок, из которого я делаю пену, выдувая ее так, что приходят смотреть соседи. По-английски знаю три слова: «okay», «tea» и «money». Хватает.

Первый раз Дэвид из Лидса вошел как на допрос. Высокий, бледный, как вареная курица, в полотенце, которое держал двумя руками. Говорит:

— Gently, please. Skin very sensitive.

Я кивнул: «Gently, gently». И начал тереть, как положено.

Пять минут. Лежит, смотрит в кирпичный свод, на лице у него написано завещание. Потом я показал ему результат: серые такие скатанные катышки, ровной дорожкой, как макароны. Он смотрит: «Is that... me?» Я говорю: «Yes. Old you. New you — here». И похлопал по плечу. Он расплылся в улыбке, как ребенок. Заплатил вдвое. Ушел красный, как рак из ресторана, и счастливый.

Вернулся через год. Потом еще. Пятнадцать минут до открытия стоял у двери. Привел друзей, пять человек, все с одинаковым испуганным выражением, которое через десять минут сменялось на блаженное. Я стал для них, наверное, чем-то вроде Лондонского моста: смотреть и вздыхать.

На четвертое лето Дэвид приводит тещу.

Пожилая англичанка, лет семьдесят, прямая спина, лицо человека, которого привезли сдавать налоговую декларацию. Подозрительно осмотрела кирпичи, плиту, меня, мой мешок. Дэвид шепчет мне: «She is very... how to say... serious».

Я уложил ее, включил пену, и начал.

Минут через двадцать из-под белой горы доносится голос, ровный, спокойный, с интонацией королевы, говорящей о погоде. Я зову Дэвида: давай переводи. Он стоит весь бледный, в полотенце, топчется босиком.

— She says, — выдавливает он, — that for forty years she has been washing... incorrectly.

Пауза.

Я ответил единственным, что знал: «Money». Она кивнула: «Of course». И заплатила втрое, с таким видом, будто купила собственное детство.

Потом мы сидели в предбаннике, на скамейке, Дэвид, я и теща, она уже в халате, тихая, румяная, молчала и смотрела на купол. Дэвид посмотрел на меня и говорит:

— Знаешь, Важа. В Англии про себя правду не любят.

— У нас тоже, — говорю. — Только мы ее просто смываем. С мылом. И сразу легче.

Микроистории 18 нояб. 15:08

Нога в пустоту

Нога в пустоту

Палыч двадцать лет учил людей водить и ни разу не повысил голос. Ни когда Рита из бухгалтерии вылетела на встречку. Ни когда студент газанул вместо тормоза — ну, почти в гараж; почти не считается. «Спокойно, — говорил он. — Не торопись». Курсанты шептались: нервы железные, как у сапера.

Сегодня за рулем сидела Марина Викторовна, пятьдесят три года, пальцы белые на оплетке. Права она хотела с юности, а потом муж, дети, дача, что-то еще. Ехала по Садовой, потела и каждые сто метров спрашивала:

— Если что — вы же затормозите?

— Конечно, — отвечал Палыч. Правая нога его стояла где положено.

Дублирующей педали там не было с девятого года: отлетела на ухабе, а новую ставить он поленился. Двадцать лет он учил людей не бояться, упираясь ногой в пустоту.

Хайку 18 нояб. 14:38

Пыль на корешках

Пыль на корешках

Пыль на корешках
стрелка скользит по строке
тишина дрожит

Цитата 18 нояб. 14:08

Вирджиния Вулф о творчестве и независимости

Женщине, чтобы писать художественную прозу, нужны деньги и собственная комната.

О платформе, которая никого не нанимает: ненаписанная глава «Капитала»

О платформе, которая никого не нанимает: ненаписанная глава «Капитала»

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Капитал. Критика политической экономии» автора Карл Маркс. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Оригинальный отрывок

Товар есть прежде всего внешний предмет, вещь, которая благодаря ее свойствам удовлетворяет какие-либо человеческие потребности. Тайна товарной формы состоит просто в том, что она является зеркалом, отражающим людям общественный характер их собственного труда как вещный характер самих продуктов труда.

— Карл Маркс, «Капитал. Критика политической экономии»

Продолжение

Буржуазный экономист, созерцая работника, развозящего по городу обеды на велосипеде, умиляется: вот, восклицает он, свободный человек! Он сам себе хозяин, он «партнер», он работает когда хочет и сколько хочет. Какая эмансипация! Какой триумф предприимчивости!

Мы же, не разделяя этого умиления, позволим себе спросить скромно: а чем, собственно, этот свободный партнер владеет? И получив ответ, увидим, что владеет он ровно тем же, чем владел ткач в Манчестере полтораста лет тому назад, — а именно своею рабочей силой, и ничем сверх того.

Велосипед — его собственный. Телефон — его собственный. Даже сумка за спиной, в которой стынет чужой обед, — и та куплена на его деньги. На первый взгляд перед нами мелкий собственник, хозяйчик, almost* буржуа. Но присмотримся. Орудия производства он и впрямь приобрел сам — однако приобрел их для того, чтобы работать на чужой капитал. Капиталист старого закала покупал станок и сажал за него рабочего. Капиталист новой формации поступил остроумнее: он заставил рабочего купить станок самому, да еще и благодарить за позволение. Издержки на орудия труда, амортизацию, ремонт и топливо — все, что прежде ложилось на владельца мануфактуры, — ныне переложено на плечи того, кто этот станок крутит. И переложено под видом свободы.

Где же здесь капиталист? Вот в чем фокус, вот где фетишизм достигает совершенства, о котором старый фабрикант и мечтать не смел.

Фабрикант был видим. Он имел лицо, имел трубу над заводом, имел ворота, у которых стоял сторож. На него можно было указать пальцем, против него можно было бастовать. Новый же капитал растворился. Он сделался приложением в телефоне — светящейся табличкой, набором цифр, безликим распорядителем, который не кричит, не бранится, не грозит увольнением. Он просто перестает присылать заказы. И работник, не уволенный никем, ибо никем и не нанятый, остается без хлеба — и не знает даже, кому предъявить счет. Отчуждение, которое мы описывали как разрыв работника с продуктом его труда, завершилось здесь разрывом работника с самим образом его хозяина. Пролетарий потерял и цепь, и того, кто держит цепь. Осталась одна цепь.

Рассмотрим же механизм извлечения прибавочной стоимости, ибо в нем вся суть, а остальное — болтовня.

Платформа, уверяет нас ее владелец, ничего не производит и никого не эксплуатирует. Она лишь «сводит» — спрос и предложение, голодного и повара, едока и курьера. За сведение берет процент. Невинное посредничество! Но спросим: откуда берется этот процент? Не из воздуха же. Воздух, при всех достижениях, прибавочной стоимости покуда не дает. Процент берется из разницы между той стоимостью, какую курьер создает своим трудом, и той, какую ему за этот труд отдают. То есть ровно из того источника, из какого капитал пил всегда. Переменилась лишь декорация: вместо фабричного гудка — сигнал телефона, вместо надсмотрщика с плетью — рейтинг, звездочки, баллы.

О, рейтинг! Вот подлинное изобретение эпохи, достойное отдельного исследования. Прежде надсмотрщик был один, и платил ему капиталист. Теперь надсмотрщиков — тысячи, и это сами потребители, которые надзирают бесплатно, из удовольствия, полагая, что осуществляют свою «власть клиента». Капитал сумел превратить в своего неоплачиваемого приказчика всякого, кто нажимает кнопку. Работник же, дабы не упала его оценка, улыбается, торопится, терпит и благодарит — и улыбка его есть такой же товар, как и доставленный обед, только за нее ему не платят вовсе. Это прибавочный труд в чистейшем, дистиллированном виде: труд, которого будто бы и нет.

Буржуазный мыслитель назовет сие «экономикой услуг» и «гибкой занятостью». Прекрасные слова. Гибкость — да. Но гибка здесь спина работника, а не воля капитала. Воля капитала как раз тверда и неподвижна, как чугун: она требует своего процента в дождь и в зной, в болезнь и в здравие, не зная ни праздников, ни жалости, ибо алгоритм, в отличие даже от самого черствого хозяина, вовсе лишен той случайной человеческой слабости, которую можно было бы разжалобить.

И вот что замечательно, читатель. Нам говорят, будто наступил конец пролетариата. Будто классы растворились, и всякий сделался «предпринимателем самого себя». Но предприниматель, у которого нет ничего, кроме собственной спины, есть не предприниматель, а пролетарий, которого обманули дважды: раз — отняв продукт его труда, другой раз — отняв у него даже сознание, что он пролетарий. Первое делали и встарь. Второе — изобретение свежее, и в нем-то и состоит весь прогресс, каким так гордится наш век.

Экспроприаторов, впрочем, экспроприируют. Это не пожелание и не угроза — это вывод, столь же сухой и неизбежный, как всякий вывод из верных посылок. Вопрос лишь в сроке. А срок, как показывает история, назначают не те, кто рассылает заказы, а те, кто однажды, все разом, перестает их принимать.

______________
*Выражение, которое буржуазный публицист употребляет всякий раз, когда хочет назвать рабочего собственником, не осмеливаясь, однако, назвать так прямо.

Новости 18 нояб. 13:08

Лето без солнца и пари о привидениях: как в Женеве родился «Франкенштейн»

Лето без солнца и пари о привидениях: как в Женеве родился «Франкенштейн»

Лето 1816 года выдалось в Европе холодным и дождливым. Причина оказалась далеко: извержение вулкана Тамбора в Индонезии годом раньше выбросило в атмосферу огромное количество пепла. Небо над Швейцарией было серым, а англичане, снявшие виллу Диодати на берегу Женевского озера, оказались заперты в четырех стенах.

В их числе были поэт Перси Биши Шелли, лорд Байрон, врач и писатель Джон Полидори и восемнадцатилетняя Мэри Годвин, будущая Мэри Шелли. Дождь шел почти без перерыва. Байрон предложил простую забаву: каждый должен написать историю о привидениях.

Соревнование вышло неравным. Полидори написал рассказ «Вампир», который увидит свет в 1819 году и станет одним из первых подобных текстов в английской литературе. Мэри долго не могла придумать сюжет. Идеи не приходили, а вечера тянулись.

Однажды ночью ей привиделось то, что она позже назовет полубодрствованием: видение, где собранное из мертвых частей существо открывает глаза. Из этого образа вырос роман, над которым она работала в следующие месяцы. Так появился «Франкенштейн, или Современный Прометей».

Книга вышла в Лондоне 1 января 1818 года анонимно. Предисловие написал Перси Шелли, и многие читатели долго считали автором именно его. Имя Мэри появилось на титульном листе в переиздании 1823 года, а в 1831-м вышло издание с ее собственным предисловием, где она рассказала историю создания книги.

Есть в этом что-то ироничное. Одна из самых известных историй о создании живого существа родилась не в лаборатории, а в дождливой швейцарской вилле, где скучающие поэты пытались напугать друг друга. Проигранное пари, плохая погода и много свободного времени: иногда именно так и рождаются классики.

Совет 18 нояб. 12:38

Пишите сцену в чужом жанре: протокол, опись или телеграмма

Пишите сцену в чужом жанре: протокол, опись или телеграмма

Застряли на сцене, которая не идет? Не пытайтесь писать ее так, как задумали. Перепишите в другом регистре: разговор превратите в протокол допроса, описание дома в опись имущества, драку в телеграмму на десять слов. Сухая форма снимает давление. Вы больше не обязаны быть красивым, нужно лишь сообщить факты. И именно тут часто вылезает то, что нужно сцене.

Потом вернитесь к обычной прозе с готовым материалом. Черновик обычно остается живым, потому что по дороге вы нашли деталь, которую иначе бы не заметили.

Кризис часто выглядит так: сцена три дня стоит на месте, каждая фраза кажется фальшивой, и хочется все бросить. Причина обычно не в таланте. Вы пытаетесь писать сцену, которую еще не понимаете, и мозг упирается. Сменить регистр это способ обойти тупик, не решая задачу в лоб. Звучит как хитрость, и это действительно хитрость.

Выберите документ, подходящий ситуации: протокол, объявление, опись имущества, рапорт, расписание или письмо в редакцию. Перепишите сцену в этой форме минут за двадцать-тридцать. Не нужна стилистика, нужны факты: кто, где, что произошло, что найдено. Если сцена про ссору, записывайте реплики по пунктам. Нелепо? Да. Поэтому и работает.

Пока вы пишете рапорт, часть внимания освобождается, и страх сказать что-то глупое уходит. В протоколе иногда вылезает правда, которой не было в вашей прозе. Например, писарь отмечает, что у пострадавшего не хватает одной перчатки. А эта деталь потом окажется ключевой, и вы о ней даже не подозревали.

Вернитесь к прозе с готовым материалом. Возьмите три-четыре факта из протокола и вплетите их в сцену, не копируя формулировки. Протокол нужен как скелет, плоть нарастает потом. Сухость сохранять не надо, она будет мешать ритму.

Один эксперимент на сцену, не больше. Если после рапорта ничего не поменялось, проблема, скорее всего, глубже: например, в логике сюжета. Ее стоит разбирать отдельно. Но чаще сцена оживает, и вы снова получаете удовольствие от письма.

Статья 18 нояб. 12:08

Эксклюзив: как получить 10% за одну фразу «я знаю, кому это нужно»

Эксклюзив: как получить 10% за одну фразу «я знаю, кому это нужно»

Есть в жизни пишущего человека один узнаваемый вечер. Вы сидите на кухне, перед вами остывший ужин и недописанная глава, а напротив приятель, владелец небольшой фирмы. Он вздыхает: «Сайт морально устарел, клиенты пишут в мессенджеры, учёт ведём в таблицах, которые помнят ещё прежнюю власть. Хорошо бы всё автоматизировать, но кто за это возьмётся?» Вы сочувственно киваете, говорите «да, беда» и возвращаетесь к своей главе. А в этот самый момент мимо вас, едва не задев рукавом, прошла купюра. Возможно, не одна.

Стоп.

Давайте по порядку. И сразу, ради самоиронии: кто я такой, чтобы учить вас зарабатывать? Никто. Человек, который однажды сорок минут выбирал между двумя оттенками синего для обложки собственной книги и в итоге оставил серый. Но арифметику я пока не забыл, а она тут устроена так просто, что даже неловко.

Схема называется реферальной программой, а по-человечески рекомендацией. Вы приводите заказчика на IT-проект, то есть знакомите человека, которому нужна разработка, с командой, которая её делает. Сделка закрывается, и вы получаете 10% от суммы контракта. Не за код, не за переговоры, не за бессонные ночи с техзаданием. За фразу «я знаю, кому это нужно». Контракт на 200 000 ₽ означает ваши 20 000 ₽. Контракт на миллион означает сто тысяч. А проекты бывают от 100 000 ₽ до семи миллионов и выше, и чем крупнее компания, тем щедрее выходит благодарность. Подробности и заявка ждут на странице https://маркетпульт.рф/refer, прямо в этом предложении, чтобы вам не пришлось искать.

Посредничество ремесло почтенное и старое, как сама словесность. Бальзак всю жизнь гонялся за издателями и кредиторами. Достоевский, вечно связанный авансами и долгами, отдал бы многое за человека, который свёл бы его с щедрым заказчиком, а тот человек, разумеется, взял бы свой процент и был бы совершенно прав. Сводить тех, у кого есть дело, с теми, кто умеет это дело делать, работа, у которой во все времена была цена.

А теперь вспомним Чичикова. Вот уж кто понимал силу связей! Разъезжал по губернии, улыбался Манилову, торговался с Коробочкой и всё ради «мёртвых душ», бумажных призраков, существующих лишь в ревизских сказках. Предприимчивость, нечего сказать. Мы же предлагаем то же самое, только наоборот. Вы приводите не мёртвую душу, а живую: с работающим бизнесом, настоящей задачей и бюджетом.

Без афёр. Без Коробочки.

Механика укладывается в три шага, и ни один не требует знания слова «бэкенд». Первый: вы отвечаете на пару вопросов, чтобы рассчитать своё вознаграждение. Второй: заполняете заявку о компании, которую рекомендуете. Третий: ждёте, пока сделка закроется, и получаете деньги. Всё. Никаких ревизоров, никаких собраний акционеров. Нужны лишь контакты в компании, которой пригодится автоматизация, сайт, приложение или решение на базе искусственного интеллекта. А у кого из пишущих людей таких контактов нет? Есть редактор с двоюродным братом при типографии, однокурсница с сетью салонов, сосед по даче, который «держит три склада и всё записывает в блокнотик». Литератор существо общительное, хоть и притворяется затворником.

Теперь о второй половине медали, для тех, кто не хочет никого приводить, а хочет заказать сам. Девиз тут простой: не умеешь сам, делегируй. Писателю не стыдно не знать, чем админка отличается от интеграции, так же как повару не стыдно не уметь чинить трамвай. Готовые решения под ключ делает команда с опытом больше двадцати лет, и работает она по полному циклу: от первой смутной идеи до запуска. Сайты и веб-сервисы, CRM и ERP, Telegram-боты и мини-приложения, ИИ-ассистенты и чат-боты на больших языковых моделях, мобильные приложения для iOS и Android, интеграции с 1С, AmoCRM и маркетплейсами, парсеры и автоматизация, платежи, подписки, проверка клиентов, серверная часть и инфраструктура. Программные решения под конкретную задачу, а не коробка, которую потом полгода впихивают в чужой процесс. Всё это описано на странице https://маркетпульт.рф/services, и пригодится она и вам, и вашим знакомым.

Теперь о грустном, вернее, о поучительном. Русская литература, если вдуматься, огромный музей упущенных возможностей. Обломов так и не встал с дивана, хотя Штольц, образцовый посредник судьбы, раз за разом подсовывал ему и дело, и Ольгу. Печорин, скучающий лишний человек, имел все шансы заняться чем-нибудь полезным, но предпочёл эффектно разочароваться. А Раневская? Лопахин прямо, как толковый консультант на встрече, предложил ей решение под ключ: нарезать вишнёвый сад на дачные участки и жить спокойно. Она отмахнулась: «Дачи и дачники, это так пошло». Сад ушёл с молотка. Мораль не в том, что вишнёвые сады надо рубить. Мораль в том, что хорошее предложение не имеет привычки ждать, пока вы дочитаете свой скепсис до конца.

Я не призываю бросать рукописи и становиться предпринимателями. Упаси боже. Пишите. Но между главами бывают паузы, а в записной книжке живут люди. Один звонок, одна фраза, одна заявка, и гонорар за чужую удачу приходит без единой правки черновика.

Лет через десять вы будете вспоминать тот вечер на кухне. Либо как вечер, когда приятель пожаловался, а вы кивнули и ушли дописывать главу. Либо как вечер, когда вы сказали: «Подожди, я знаю одних людей». Первая версия, признаюсь, лучше для сюжета: в ней больше горькой иронии и меньше денег. Вторая лучше для кошелька, и в ней у героя, по крайней мере, остаётся сад. Выбирайте, какую главу писать. Реферальная программа ждёт по адресу https://маркетпульт.рф/refer, разработчики по адресу https://маркетпульт.рф/services. Перо, как я понимаю, у вас уже в руке. Финал, как и положено, за автором.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Всё, что нужно — сесть за пишущую машинку и истекать кровью." — Эрнест Хемингуэй