Лента контента

Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве

Статья 17 нояб. 12:08

Личный бренд писателя: впервые без розовых очков — что работает, а что отнимает время

Личный бренд писателя: впервые без розовых очков — что работает, а что отнимает время

Книга вышла, а читателей нет. Знакомо? Автор полгода сидел над рукописью, переписывал третью главу в четвёртый раз — и вот итог: двенадцать лайков, из них семь от родственников. Обидно. Причём текст может быть вполне достойным; дело не в нём.

Дело в том, что читатель покупает не только книгу — он покупает автора, точнее, представление о нём, ту невидимую связку «я знаю, чего ждать от этого человека». Это и есть личный бренд. Слово заезженное, согласен (маркетологи затаскали его до дыр), но суть проста: узнаваемость плюс доверие. Всё.

Шаг первый — понять, о чём вы. Не «пишу фэнтези», а «пишу фэнтези про уставших чиновников в мире, где магия облагается налогом». Чувствуете разницу? Первое — ярлык на полке, второе — крючок. Возьмите лист бумаги и ответьте на три вопроса: кому я пишу, что эти люди получат от меня (смех, мурашки, утешение, пользу) и чем я отличаюсь от десятка похожих авторов. Третий ответ обычно даётся тяжелее всего, и это нормально: с него-то работа и начинается.

Шаг второй — голос. Читатель должен узнавать вас по трём строчкам, даже если подпись закрыта ладонью. Для этого нужна последовательность: одна и та же интонация в романе, в постах, в письмах подписчикам. Если в книге вы язвительны и лёгки, а в соцсетях вдруг изображаете сурового мастера слова, получается диссонанс; люди его чувствуют кожей, хотя объяснить, что не так, вряд ли смогут.

Теперь площадка. Не распыляйтесь! Пять аккаунтов, которые ведутся через пень-колоду, проигрывают одному живому. Посмотрите, где обитает ваша аудитория: подростки с young adult — это одно место, читатели деловой нон-фикшн литературы — совсем другое. Выберите одну площадку и держите ритм хотя бы три месяца. Три. Месяца. Не неделю.

Что публиковать? Закулисье. Черновики, вырезанные сцены, споры с редактором, фото рабочего стола (или хаоса на нём — кому как повезло). Людям нравится подглядывать, как рождается текст. Представьте автора детективов, который выкладывает карту вымышленного городка и понемногу дорисовывает улицы: к выходу книги у него уже есть сотня человек, знающих каждый переулок наизусть. Продавать им ничего не нужно, они сами спрашивают: «Ну когда же?»

Отдельно про рассылку. Соцсети — это арендованная земля: алгоритм поменяется, аккаунт заблокируют, и аудитория испарится за один вечер. Электронная почта принадлежит вам. Собрать сто адресов сложнее, чем тысячу подписчиков, зато эти сто действительно откроют письмо. Предложите что-нибудь за подписку — рассказ-приквел, бонусную главу, список книг, на которых вы выросли как автор.

С технической стороны жить сегодня проще, чем десять лет назад. Современные инструменты вроде яписатель помогают набросать идеи для сюжета и персонажей, довести текст до ума и — об этом часто забывают — быстрее выпускать небольшие вещи: рассказы для подписчиков, заметки, анонсы. Но предупреждение одно, и оно важное. Голос должен остаться вашим. ИИ — помощник, а не подмена; пропустите через него всё подряд без правки, и бренд превратится в безликую кашу, которую не отличить от тысячи других.

Отвечайте людям. Каждому, пока их немного. Поблагодарили за отзыв — ответьте; поспорили с вами — поспорьте в ответ, но по-доброму; задали вопрос про героя — расскажите то, чего нет в книге. Читатель, с которым поговорил автор, превращается почти в соавтора: приводит друзей, защищает вас в комментариях, ждёт следующую книгу, как письма с фронта... нет, пожалуй, всё же проще: как хорошего знакомого.

Теперь про ловушки, их три. Первая — ждать идеала: пост должен быть «достойным», и он не выходит месяцами. Выпускайте живое, а не безупречное. Вторая — бесконечное «купите, купите, купите». Работает простое правило: четыре интересных или полезных публикации на одну продающую. Третья — сравнение с чужими цифрами. У соседа десять тысяч подписчиков? Прекрасно. Только вот сколько из них дочитали хоть одну его книгу — кто считал.

Хватит теории.

Вот план на тридцать дней, самый скромный. Неделя первая: позиционирование, три ответа на листе бумаги, одна фраза о себе. Неделя вторая: оформление профиля, нормальное фото, блок «об авторе» в два-три предложения без пафоса. Неделя третья: десять публикаций — закулисье, цитаты, вопросы к читателям. Неделя четвёртая: запуск рассылки с маленьким подарком за подписку. Затем — повторять и смотреть, что откликается, а что проходит мимо.

Личный бренд не вырастает за ночь, и тот, кто обещает обратное, продаёт вам что-то другое. Зато он копится, как проценты на вкладе: каждый пост, каждый ответ, каждая рассылка добавляет по капле доверия. Начните сегодня — с чистого листа и трёх честных вопросов к себе. А если хочется набрать скорость, загляните на yapisatel.ru: там можно и книгу довести до ума, и идеи для новых историй собрать в одном месте. Остальное — за вами.

Статья 17 нояб. 11:38

Сказка о налогах, которая вызвала резонанс: что на самом деле сделала Астрид Линдгрен

Сказка о налогах, которая вызвала резонанс: что на самом деле сделала Астрид Линдгрен

Что общего между рыжей девчонкой, которая поднимает лошадь одной рукой, и налоговой инспекцией? Казалось бы, ничего. А вот шведские политики семидесятых годов могли бы рассказать на эту тему многое — и желательно не при свидетелях.

Сегодня 119 лет со дня рождения Астрид Линдгрен. Родилась она 14 ноября 1907 года в Виммербю, на хуторе Нэс, где отец арендовал землю, а мать вела дом. Детство было, по её собственным словам, счастливое: игры во дворе, сеновал, прыжки с крыш сараев. Тут и придумывать особо нечего, материал лежал под ногами.

Но вот что обычно остаётся за скобками юбилейных открыток. В восемнадцать лет она осталась без работы, зато с беременностью от женатого главного редактора местной газеты, у которого подрабатывала. Для маленького городка середины двадцатых — приговор, причём без права апелляции. Она уехала в Стокгольм, потом в Копенгаген (в Дании можно было родить, не называя имени), и в декабре 1926 года на свет появился сын Ларс. Дальше — годы, когда мальчик жил у приёмной матери, а Астрид приезжала к нему, как приезжают к больному: на несколько часов, с вокзала на вокзал, давясь слезами в поезде. Забрала она его только в 1931-м. Вот откуда, если уж на то пошло, растёт её интонация, когда она пишет про детское одиночество. Не из теории. Из вокзалов.

Секретарша. Именно так выглядела её жизнь в следующие годы: машинопись, шеф в автомобильном клубе, замужество за Стуре Линдгреном, второй ребёнок — дочь Карин. А потом война. Швеция формально была нейтральной, и Астрид сидела в службе военной цензуры, вскрывая чужие письма и читая то, что люди пишут, когда им страшно. Она вела дневник — позже его опубликуют как «Война. Дневники 1939–1945», и там, между сводками и бытовой мелочью, виден взрослый человек, который всё понимает про насилие задолго до того, как начнёт писать для детей.

Пеппи родилась в 1941 году, причём случайно, как рождаются самые долговечные вещи. Карин слегла с воспалением лёгких, мама сидела у кровати, и девочка вдруг потребовала: «Расскажи про Пеппи Длинныйчулок». Имя придумала сама Карин, никто никогда не узнает откуда. Астрид, не имея ни плана, ни сюжета, начала импровизировать — и вышла девочка, которая живёт одна на вилле «Курица», у неё обезьянка господин Нильссон, чемодан золотых монет и лошадь на веранде. Полное имя героини, к слову, Пилотта Виктуалия Рульгардина Крисминта Эфраимсдоттер Длинныйчулок; попробуйте-ка выговорить это после рабочего дня.

Издатели морщились. Крупный шведский дом рукопись отверг: ребёнок без родителей, который врёт, дерётся и командует взрослыми, выглядел скорее диверсией, чем литературой. Педагоги потом тоже возмущались вполне всерьёз — мол, детей так воспитывать нельзя, они же захотят жить так же. Ну да. Захотели. Книга вышла в 1945 году в издательстве «Рабен и Шёгрен», после того как Линдгрен получила там премию на конкурсе, и разошлась так, что про отказавших издателей пришлось вспоминать с кислым лицом. Сегодня её переводы существуют больше чем на сотне языков, а Пеппи давно стала нарицательным именем свободного ребёнка.

Дальше было интереснее, потому что Линдгрен перестала играть по правилам жанра, в котором её считали милой тётушкой. «Братья Львиное Сердце» (1973) — книга, где два брата после смерти попадают в страну Нангияла, и да, речь там именно о смерти, без ваты и увёрток: старший брат Юнатан, младший Карл по прозвищу Сухарик, драконица Катла, тиран Тенгиль. Родители в то время хватались за голову, дети читали взахлёб. «Рони, дочь разбойника» (1981) устроена хитрее: разбойничий замок раскололся молнией надвое, две враждующие шайки, Ронья и Бирк, которые решили, что вражда — глупость взрослых. Вот и всё. Остальное — лес, волчьи дыры и страшные сказочные твари, которым в этой книге почему-то веришь больше, чем людям.

Налоги.

В марте 1976 года в газете «Экспрессен» вышла её сатирическая сказка «Помперипосса в Монизмании»: писательница, которая зарабатывает пером, вдруг обнаруживает, что государство забирает у неё больше ста процентов дохода. Это была не метафора, а реальная арифметика: предельная ставка для самозанятых тогда дошла до 102 процентов, и Линдгрен выложила её цифры на стол в виде злого и смешного текста. Резонанс вышел такой, что отмахнуться было невозможно. В сентябре того же года социал-демократы впервые за 44 года потеряли власть. Обвинять в этом одну сказку, конечно, глупо — причин было много. Но то, что шведская пресса десятилетиями связывала эти события, говорит само за себя. Автор детских книг, получается, провела самую успешную налоговую проверку в истории страны. Причём проверяли не её, а государство.

И это только начало. В 1978 году, получая Премию мира немецких книготорговцев, она рассказала историю, которую потом цитировали везде: мать хотела наказать сына и отправила его в сад за прутом; мальчик вернулся в слезах и сказал, что прут не нашёл, зато принёс камень — «чтобы ты бросила его в меня». Мать заплакала, потому что поняла: он решил, что для побоев нужно орудие потяжелее. Речь называлась «Никакого насилия!». Через год Швеция стала первой страной мира, прямо запретившей телесные наказания детей. А в 1985-м Линдгрен вместе с ветеринаром Кристиной Форслунд опубликовала в той же «Экспрессен» открытое письмо о содержании скота — «Моя корова хочет веселиться». В 1988 году появился закон, который в Швеции называют «законом Линдгрен». Согласитесь, для женщины, которая начинала с рассказов у детской кровати, неплохой послужной список.

Русскому читателю она знакома ещё и как автор «Малыша и Карлсона, который живёт на крыше»; в СССР эту книгу перевела Лилианна Лунгина, и благодаря её живому, чуть озорному слогу толстый хвастун с пропеллером стал почти родным. Сама Лунгина потом вспоминала, как знакомство с этой повестью буквально вытащило её из тяжёлых лет. Такое вот литературное эхо: шведская сказка, русская интонация. После смерти Линдгрен в 2002 году (ей было 94) шведское правительство учредило премию её имени — премию памяти Астрид Линдгрен, одну из самых крупных в мире детской литературы, и вручают её авторам из разных стран.

Так что же она оставила? Не только рыжие косички и обезьянку. Она оставила простое и неудобное правило: ребёнок — человек, а не заготовка, и разговаривать с ним надо всерьёз, пусть даже про смерть, страх и несправедливость. Звучит скромно. Пока не попробуешь следовать — тогда понимаешь, почему для этого понадобился целый век и хутор в Виммербю.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Утюг, или Как я целый коридор нагладил, а один сосед меня пожалел

Утюг, или Как я целый коридор нагладил, а один сосед меня пожалел

Прогресс я, братцы мои, уважаю. Только с опаской.

Другой купит вещь — и живет с ней тихо, в обнимку, никому не казав. А я не таковский. Мне, чтоб радоваться, надо, чтоб и соседи видели. Иначе радость не радость, а так — трата денег в потемках.

И вот через эту самую тягу я прошлой зимой на весь коридор и прогремел. На одном утюге. Электрическом. Шесть рублей восемьдесят копеек.

До того гладили по-старинке. Чугунным, угольным. Наложишь в нутро жару из печки, раздуешь через дырочки — он и пышет. Вещь с характером: то потухнет на середине простыни, то плюнет искрой — и прожег. У Марьи Фоминичны от такого утюга кофта вся в подпалинах, будто ее кто звездами обсыпал.

А этот — никелированный. С проводом. Воткнул в розетку, он сам, без печки, без возни, наливается теплом. Я его в лавке держал бережно, обеими руками. Продавщица: «Осторожнее, гражданин, вещь дорогая». А я и не спорю. Я уже решил.

Розетка у нас в коридоре одна. Общая, под лампочкой, над вешалкой. И вот я к ней в первый же вечер и пристроился. С доской. С простыней. Нарочно в самый час, когда народ с работы идет, — чтоб видели.

Идут.

Марья Фоминична прошла — скосилась. Потом Зыбины всем семейством. Потом управдомова свояченица. И каждый, значит, притормаживает, глядит, как у меня из-под утюга пар идет культурно, ровно, без всякого огня. Я глажу и будто не замечаю. А сам весь внутри пою.

С того и пошло.

Стали ко мне ходить. Марья Фоминична первая не выдержала — принесла ту самую кофту в созвездиях: «Иван... как вас... дайте разок попробовать вашей машинкой». Я ей разрешил. Милостиво. Будто министр, который подписывает бумагу и на просителя не глядит.

И завертелось. Один несет наволочки, другой — брюки к празднику, третий — пионерский галстук сыну. А я при розетке сижу, как при должности. Выдаю тепло народу. Разве что не под расписку.

Жена моя, Шура, сперва радовалась — почет. А после забеспокоилась. «Ты, говорит, Вася, что ж это — на весь коридор задаром? Люди к тебе прут, а ты знай накаляй. Утюг-то один, износится». А я ей: «Шура, ты мещанка. Тут не в утюге дело. Тут во мне».

И правда — не в утюге. Утюг что. Железка. А вот что весь коридор мимо меня без поклона пройти не может — это, братцы, стоило всяких денег.

Одно меня точило. Иван Кузьмич.

Иван Кузьмич — сосед из угловой, тихий, в отставке, при усах. Все ходят, а он нет. Ни разу ничего не принес. Пройдет мимо, кивнет вежливо — «доброго вечера» — и к себе. И так меня эта его отдельность задела, что я по ночам думал: отчего не идет? Чем я ему нехорош? Весь коридор у меня в гладких брюках ходит, один он — сам по себе.

Стал я его зазывать. То нарочно громче утюгом пристукну, когда он в коридоре. То вслух рассуждаю, какой у меня нагрев усиленный. Молчит. Кивает.

Наконец, уж под самую весну, не стерпел. Перехватил его у двери.

«Иван Кузьмич, говорю, вы, часом, не обижаетесь? Милости прошу — несите что погладить. Для соседа мне не жалко. У меня, сами видите, аппарат». И показываю на утюг — как на родного.

Он поглядел на меня. Как-то мягко поглядел, с жалостью даже. И говорит:

«Благодарствую. Только у меня свой. С осени. За восемнадцать рублей, с колесиком — жар сам отмеряет, не перекалишь. Я молчал, чтоб вас не конфузить. Вы уж больно радовались».

И ушел к себе.

Тихо ушел. А я остался при розетке. С доской. С этим своим, за шесть восемьдесят.

Вот оно, значит, как. Целую зиму я павлином ходил, тепло народу раздавал, министра из себя строил. А один человек, выходит, все это время смотрел на меня сверху — и из одной только деликатности молчал, чтоб я, дурак, своей копеечной железкой подольше погордился.

С колесиком у него. Жар сам отмеряет.

Я в тот вечер гладить не стал. Свернул провод, унес утюг в комнату. Шура спрашивает: «Ты чего?» А я и сказать ничего не могу. Стыдно. Будто меня при всем коридоре раздели — а я до самой весны и не чуял, что голый.

Погладил свои брюки — и спать.

Утром, правда, отошел. Вынес утюг обратно к розетке. Марья Фоминична уже с наволочками стоит, ждет.

Куда ж я от народа денусь. Привыкли.

Напрокат, или Как я на один вечер в барыни выходила

Напрокат, или Как я на один вечер в барыни выходила

Красивой я была всегда. Не вызывающе — вызывающе красивыми бывают дуры, — а тихо, со вкусом. Так красива бывает хорошая брошь в закрытой шкатулке: вещь знает себе цену и ждет случая.

Случай вышел осенью. Племянница Лелечка выходила замуж.

Ресторан. На самой воде. Двести человек, арка из белых роз, ведущий в тесной бабочке, который называл нас «дорогие гости» таким голосом, будто продавал всем по дивану в рассрочку.

И я поняла страшное.

Надеть мне было нечего. То есть надеть-то было что — синее, проверенное, в котором я являлась и на юбилей Тамары Львовны, и, год спустя, на ее же похороны. А это, согласитесь, уже не платье. Это биография. Но Лелечкина свадьба требовала не биографии. Она требовала величия.

Вот тут мне и подвернулось одно приложение.

Платья там давали не насовсем — напрокат. Представляете? Берешь вечерний туалет на сутки, как берут лодку на пруду: покатался — верни. Три тысячи двести за день. Залог двадцать тысяч, но залог ведь возвращают; залог — это так, формальность, честное слово между приличными людьми.

Я выбрала изумрудное. В пол. Модель называлась «Фелиция» — и уже от одного этого имени делалось в груди щекотно, будто кто-то провел по ребрам гусиным перышком.

Привез его курьер в сером чехле, длинном, как гроб для очень тонкой особы. Я надела — и не узнала себя. В зеркале стояла не Антонина Сергеевна, пенсионерка, корректор на покое, а дама. Женщина с прошлым. С виллой, которой не было, и с драмой, которой тоже, слава богу, не было.

На свадьбе меня спрашивали про платье. А как же.

— Антонина Сергеевна, какая прелесть! Где брали?

И я, глядя куда-то поверх арки из роз, в туманную даль, отвечала небрежно:

— О, это? Милан. Случайно забрела в один бутик... сами понимаете.

Никто не понимал. Но все уважительно кивали. В Милане я, к слову, не была никогда. Самое дальнее — Анапа, да и то в восемьдесят девятом. Но «Фелиция» требовала Милана, и Милан был выдан.

А дальше началась служба.

Потому что платье, едва надетое, тут же забрало меня в полное свое подчинение. Сесть нельзя — помнется. Облокотиться нельзя. Кремовый салат — мимо, майонез есть враг изумрудного шелка. Соус к рыбе — и думать забудь. Я стояла у колонны прямая, как гвардеец на параде, и улыбалась, улыбалась, а внутри вела опись: не капнуло ли, не задели ли, не село ли пеплом от чужой искры бенгальского огня.

Лелечку, невесту, я, кажется, толком и не разглядела. Тост говорила — а сама косилась на подол. Горько-сладкое дело: быть на празднике и весь праздник сторожить саму себя.

И вот тут — она.

Из-за колонны, с другой стороны зала, выплыла дама. Дородная, в летах, из родни жениха. И на даме — «Фелиция». То же изумрудное. Тот же вырез. В пол.

В груди у меня что-то дернулось и перевернулось, как рыба в ведре.

Мы сошлись у окна. Медленно. Две изумрудные ладьи, идущие на абордаж.

— Какое у вас дивное платье, — проговорила она, щурясь. — Прямо один в один мое. Я свое, представьте, в Петербурге покупала. В бутике.

— А я в Милане, — отрезала я. — Так что это, душенька, совпадение чисто внешнее. Модели нынче все на одну колодку. Массовое производство. Увы.

— Увы, — согласилась она с достоинством линкора.

И мы разошлись, обе гордые, обе при своем Милане и своем Петербурге, обе — прямые, как две свечки, боящиеся капнуть воском.

А назавтра я поехала платье сдавать.

Девушка на пункте — молоденькая, в наушниках — приняла «Фелицию», разложила на свету и повела по подолу пальчиком. Остановилась.

— Пятнышко.

— Какое еще пятнышко. Я его на себе носила, как ребенка.

— Соус. Вот тут. По регламенту — химчистка деликатная. Четыре тысячи. Плюс пени за цвет, может не отойти.

В голове моей тоненько пискнуло. Соус к рыбе. Тот самый, которого я весь вечер в рот не брала, — а он, подлец, все-таки нашел меня. Должно быть, когда мы с той дамой расходились у окна. Две изумрудные ладьи, да.

Из залога в двадцать тысяч мне вернули одиннадцать. Девять ушло. Плюс три двести за сутки. Итого за один вечер величия я заплатила столько, что на эти деньги могла бы купить платье. Свое. Насовсем. И капать на него соусом до скончания века, никому не отчитываясь.

Пришла домой. Достала синее, проверенное. Повесила на видное место.

Стоит оно, скромное, в морщинках, пахнущее то ли юбилеем, то ли похоронами Тамары Львовны, — и глядит на меня с тихим укором верной старой прислуги, которую барыня сгоряча хотела рассчитать, да одумалась.

А «Фелиция» теперь, поди, катается на новой даме. На пруду-то лодок много. Все изумрудные.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

Правда или ложь? 17 нояб. 14:08

Океан вместо кабинета

Океан вместо кабинета

Эрнест Хемингуэй написал повесть «Старик и море» на борту своей яхты «Пилар», дрейфуя посреди Гольфстрима.

Правда это или ложь?

Благоразумный Лещ

Благоразумный Лещ

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Сказки (Премудрый пискарь и другие)» автора Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Оригинальный отрывок

Жил-был пискарь. И отец и мать у него были умные; помаленьку да полегоньку аридовы веки в реке прожили и ни в уху, ни к щуке в хайло не попали. И сыну то же заказали. «Смотри, сынок, — говорил старый пискарь, умирая, — коли хочешь жизнью жуировать, так гляди в оба!»

— Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, «Сказки (Премудрый пискарь и другие)»

Продолжение

Жил-был Лещ, и был он рыба обстоятельная. Не то чтобы умный — умных в реке не любят, — а именно что благоразумный: такой, который прежде чем плавник шевельнуть, подумает, как бы этим плавником кого не задеть, и не выйдет ли ему за то неприятности.

Отец его, тоже Лещ, помер в ухе. И дед в ухе. И прадед, сказывают, в ухе же, только в постной, монастырской. Оттого-то наш Лещ с самой икринки затвердил себе правило: живи тихо, не высовывайся, и будешь цел.

И жил.

Река, в которой он жил, была устроена, как и всякая река на Руси: наверху щука, пониже окунь, а в самом низу, в иле, — те, об ком и говорить-то неловко, пискари да мелочь, которая дрожит и за дрожание свое почитает себя благополучной. Щука была особа чиновная. Она не то чтобы ела — она блюла порядок. А что при блюдении порядка ей иной раз в рот что попадало, так это уж, извините, издержки должности. Без издержек никакой порядок не стоит.

Лещ щуку уважал. Горячо, искренне, до самозабвения. Встретит, бывало, — и сейчас бочком, бочком, и хвостиком вильнет почтительно: вы, дескать, Щука Щуковна, наше солнышко, наша заступница, без вас бы нам, лещам, и воды не видать. А про себя думал: только бы не съела. Только бы мимо. И думал это с таким умилением, что со стороны и впрямь выходило похоже на любовь.

Перезнакомился он со всеми. С ершами — потому что ерши колючи и могут пожаловаться. С налимом — потому что налим себе на уме и неизвестно, что донесет. С лягушкой — потому что лягушка хоть и дура, а горласта, а горластых надо держать в приятелях. Всем он поддакивал. Карась заведет, что надо бы жить по правде, — Лещ кивает: ах, по правде, как это верно, как благородно. Окунь рыкнет, что правда — крамола и за нее хвост оторвут, — Лещ и тут кивает: ах, конечно, крамола, и как я сам не додумался.

И так он всем кивал, что к старости шея у него от кивания сделалась гибкая-прегибкая, а в голове — ровно ничего. Пусто. Чисто. Как в выметенной горнице, откуда и мебель вынесли, чтоб не пылилась.

Однажды собрался в реке собор. Щука объявила: отныне всякая рыба должна чувствовать благонадежность, а кто не чувствует — тот и неблагонадежен, и подлежит. Чему подлежит — не договорили, да и так ясно. Рыбы всполошились. Карась было заикнулся: а в чем, мол, благонадежность-то состоит? Карася тут же и не стало. То есть он просто куда-то уплыл, очень поспешно, навсегда.

А Лещ — Лещ вышел вперед. И сказал речь.

— Рыбы! — сказал он, и голос его дрожал от благоразумия. — К чему нам сомневаться? Сомнение есть первый шаг в уху. Доверимся Щуке! Щука знает. Щука видит дальше нашего, ибо глаза у ней выпуклые и устроены для высшего обзора. А мы — что мы? Мы малы, мы илисты, наше дело — радоваться, что нас пока не.

Речь имела успех необычайный. Щука прослезилась (у щук, оказывается, и это бывает) и назначила Леща старшим по илу. Должность пустая, без жалованья, зато почетная: Лещ теперь имел право первым кивать, когда щука проплывала мимо, и другие кивали уже после него, глядя, как кивает он.

И вот тут бы сказке и кончиться благополучно, по-лещиному. Да только жизнь, читатель, устроена не по-лещиному. Жизнь устроена глупо, грубо и безо всякого благоразумия.

Пришел невод.

Простой мужицкий невод, которому решительно все равно — благонадежен ты или нет, кивал ты или не кивал, старший ты по илу или последняя плотвичка. Невод тащит всех. В том и ужас его, в том и, если угодно, высшая справедливость: перед неводом щука и лещ равны, и даже пискарь премудрый, всю жизнь дрожавший в норе, — и тот, выходит, дрожал напрасно, ибо ячея на него нашлась.

Бился Лещ в неводе и думал — в первый, может, раз в жизни думал по-настоящему. «Кому я кивал? — думал он. — Кого боялся? Щуку? А где теперь щука?» А щука билась тут же, рядом, выпучив свои высшие глаза, и была в неводе ничуть не почетнее прочих, а пожалуй, что и жирнее, оттого мужик ее первой и выбрал.

Сварили Леща. В ухе, как деда и прадеда. И говорят, что был он на вкус пресный — ни рыба ни мясо, как и при жизни. Потому что рыба, которая весь век боялась иметь вкус, и на столе вкуса не имеет.

А пискари в реке и доныне рассказывают про него детям: вот, мол, был Лещ благоразумный, жил тихо, никого не трогал. И детки слушают, и дрожат, и думают, что это они так спасаются. Бедные детки.

Новости 17 нояб. 13:08

Сестра сожгла большую часть писем Джейн Остин: что уцелело и что думают исследователи

Сестра сожгла большую часть писем Джейн Остин: что уцелело и что думают исследователи

Джейн Остин умерла в июле 1817 года в Винчестере, ей было сорок один. Ее романы к тому времени уже вышли, но без имени на обложке. «Гордость и предубеждение» значилась как написанная «автором „Разума и чувства“». Читающая публика догадывалась, кто стоит за псевдонимом, но официального признания пришлось ждать дольше, чем хотелось бы.

Что осталось от ее переписки? Немного, и это болезненная тема. Старшая сестра Кассандра, самый близкий человек Джейн, после ее смерти уничтожила значительную часть писем. Сохранилось около 160, и большинство адресовано самой Кассандре.

Почему она так поступила? Исследователи расходятся. Одни считают, что Кассандра хотела защитить приватность семьи и доброе имя родных. Другие полагают, что некоторые фрагменты она сочла слишком личными или резкими для чужих глаз. Прямых свидетельств о мотивах почти не осталось. Это, честно говоря, главная загадка.

Уцелевшие письма интересны не столько новостями, сколько интонацией. В письме января 1813 года, где Остин обсуждает свой роман, есть фраза, которую цитируют до сих пор. В переводе она звучит примерно так: «Три-четыре семьи в деревенском приходе — вот что нужно, чтобы писать роман». Неплохая рабочая философия: никаких гигантских полотен, только люди, которых видишь каждый день.

Письма полны иронии. Соседи, визиты, неудачные ужины, балы, скучные родственники. Остин писала о мелочах так, что мелочи становились смешными. Именно поэтому ее проза до сих пор кажется живой. Письма словно показывают кухню, где готовились романы.

Потеря ощутимая, спорить тут не о чем. Но то, что сохранилось, помогает понять, как работала писательница, которая из нескольких гостиных сделала целую вселенную. Дом в Чотоне, где Остин жила и писала в последние годы, по-прежнему принимает посетителей, а исследователи продолжают искать и сверять каждый уцелевший фрагмент.

Совет 17 нояб. 12:38

Ваши личные штампы: составьте список и ловите их при вычитке

Ваши личные штампы: составьте список и ловите их при вычитке

У каждого автора есть привычные слова: «вдруг», «как будто», «почему-то», «буквально», «в этот момент». Они проникают в текст незаметно, потому что рука пишет их сама. Читатель же замечает их сразу, и через десять страниц начинает слышать одного и того же рассказчика, который то и дело «вдруг» что-то понимает.

Способ поймать штампы простой. Выгрузите главу в файл, посчитайте частотность слов (в любом редакторе это есть), выпишите десять слов, которые повторяются чаще остальных. Не все они плохие, но каждое нужно проверить.

Личный штамп не ошибка, а отпечаток пальца. Он вырабатывается годами, и автор его почти не видит, как не слышит собственного акцента. Пока текст лежит в ящике стола, штампы живут спокойно. Как только рукопись читают другие люди, они начинают торчать, как гвозди из доски.

Составьте личный словарь. Возьмите одну главу объемом три-четыре тысячи слов и прочитайте ее дважды: сначала глазами, потом с карандашом. Подчеркивайте все, что повторяется: слова-связки, усилители, одинаковые начала предложений. Затем сравните с другой главой. Если «вдруг» стоит в обеих, это уже не случайность, а привычка, и она живет в вашей руке, а не в сюжете.

Дальше разбираем каждый случай. «Вдруг» почти всегда можно выбросить: событие и так неожиданно, если оно показано. «Как будто» полезно, но только один раз на сцену, иначе сравнения превращаются в морфин для текста (звучит резко, но проверено). «Почему-то» означает, что вы не знаете причины. Тогда пора ее придумать или честно признать, что герой сам не понимает, что происходит.

Не устраивайте охоту на ведьм. Цель не в стерильном тексте. Иногда штамп становится голосом, и без него рассказчик делается безликим. Вопрос один: это выбор или привычка? Если выбор, оставьте. Если привычка, замените конкретным глаголом или просто уберите.

Заведите файл со списком своих штампов и держите его рядом при каждой правке. Через пару книг список станет короче, а вы начнете ловить штампы прямо в черновике, пока они не успели прижиться.

Анекдот 17 нояб. 11:08

Берегу нервы

Берегу нервы

Жена мужу за завтраком:
– Десять лет женаты, а ты мне ни разу цветы просто так не подарил. Только восьмого марта.
– Так это ж забота.
– Это график, а не забота.
– Люся. Подарю я тебе букет во вторник, ни с того ни с сего, — и ты весь месяц будешь ходить и гадать, что я натворил. Перероешь карманы, проверишь телефон, к маме сходишь посоветуешься.
– ...
– Вот. Я, можно сказать, тебе нервы берегу. Заодно и себе.

Байки 17 нояб. 09:38

Простите, перестраиваю

Простите, перестраиваю

Таксую в Перми четырнадцать лет, «Рено Логан» цвета мокрого асфальта. В бардачке валидол: не мой, достался от прежнего водителя, но выбрасывать рука не поднимается. Мало ли.

В четверг, часов в девять вечера, вызов с Академика Королева. Садится мужик лет пятидесяти, в руках клетка, накрытая платком. Едем на Пермь-вторую, ему на электричку до Кунгура, на двадцать один сорок. Я говорю: «Успеем». Он молчит, нервно мнет ремень сумки. А потом из-под платка — скрипучий, женский, с металлом в голосе:

— Через пятьсот метров поверните направо.

У меня за четырнадцать лет такой навык: голос сказал — сделал. Руки сами. Вправо! А до вокзала, между прочим, прямо.

— Это Гоша, — вздохнул пассажир. — Жако. От брата достался, тот дальнобойщиком был. Двенадцать лет в кабине, вместо навигатора. Выучил трассу Пермь — Кунгур — Екатеринбург наизусть.

И Гоша, довольный:

— Вы отклонились от маршрута. Перестраиваю.

Я — дурак, или профессионал, не разберешь — продолжал слушаться. Налево. Через мост. За город. Пассажир кричит: «Не слушайте его!» — а я уже на трассе, и что-то внутри меня упрямо твердит: голос лучше знает. Гоша выдает: «Через два километра камера. Скорость — шестьдесят». Я сбросил до шестидесяти. Камера стояла. Тут я его зауважал по-настоящему.

Электричка, конечно, ушла. Пассажир сидит бледный, как мел, и говорит: «Я к сестре. У нее завтра юбилей, шестьдесят лет. Все». Гоша из-под платка, сухо: «Расстояние до пункта назначения — девяносто три километра».

Ну, думаю, раз такое дело. Спрашиваю: «Довезти?» Он: «У меня три тысячи». Я: «Вот три и берем. Договор — с попугаем».

Кунгур, одиннадцать вечера, улицы пустые, снег. Гоша командует на каждом повороте, ни разу не ошибся — я потом специально смотрел по карте в телефоне. Подъезжаем к дому сестры, свет в окнах, на крыльце уже стоит женщина в пуховом платке. Гоша выдохнул: «Вы прибыли».

Счетчик я выключил. Взял три тысячи, как договорились. Гоше насыпал семечек, которые хранил на черный день.

Еду обратно один, по навигатору в телефоне. Голос у него мужской, строгий, надменный. Когда я заехал в тупик, он молчал минуту, а потом холодно: «Маршрут пересчитывается».

А вот Гоша, когда мы в промзоне уперлись в забор, сказал: «Простите, перестраиваю».

Простите! Вы слышали когда-нибудь, чтобы навигатор извинялся?

Микроистории 17 нояб. 09:08

Маршрутка у дома 14

Маршрутка у дома 14

В 8:14 маршрутка № 31 встает у дома 14. Не на остановке — посреди дороги, с аварийкой. Ровно минуту (пассажирам кажется — вечность).

Кто-то вздыхает, кто-то демонстративно смотрит на часы. Новенькая в белой куртке не выдержала:
— Мы из-за вас опаздываем!

Равиль не обернулся. Он смотрел на балкон второго этажа: линялая занавеска, банка с геранью, больше ничего. Секунд сорок — ничего.

Потом занавеска дернулась, высунулась ладонь — просто ладонь, без лица — и пошевелила пальцами.

Равиль мигнул фарами и поехал.
— Родственник? — буркнула она.
— Нет. Нас шестеро на маршруте, по очереди. Как его зовут — не знаем.
— А если рука не покажется?
— Тогда узнаем, как его зовут.

Перчатка на перилах

Перчатка на перилах

Творческое продолжение поэзии

Это художественная фантазия на тему стихотворения «Сжала руки под темной вуалью...» поэта Анна Ахматова. Как бы мог звучать стих, если бы поэт продолжил свою мысль?

Оригинальный отрывок

Сжала руки под темной вуалью...
«Отчего ты сегодня бледна?»
— Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.
Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот...

— Анна Ахматова, «Сжала руки под темной вуалью...»

Ты говорил со мной в дверях,
не сняв пальто, не глядя прямо.
А за окном, в сырых ветрах,
качалась вывеска упрямо.

Я помню: чай в стакане стыл,
дрожала ложечка о блюдце.
Ты что-то главное забыл
сказать — и не успел вернуться.

Перчатку левую свою
ты обронил у самой двери.
Я подняла ее. Таю
теперь не горе — так, потери:

вот эту мелочь — стол, графин,
осколок неба в хмуром марте,
и серый на перчатке клин,
как недописанное в карте.

Теперь живу. Варю обед.
Хожу к обедне по субботам.
А он — ни весточки, ни бед.
И слава богу. Что уж там-то.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Вы пишете, чтобы изменить мир." — Джеймс Болдуин