Лента контента

Деньги на наш двор свалились нежданно. Прямо с неба.

Пришла в город программа — «Комфортная среда». Слыхали? Название такое, что уже от одного его на душе делается уютно. И вот на наш двор — обыкновенная пятиэтажка, где отродясь ничего не менялось, кроме управдомов да перегоревших лампочек в подъезде, — выделили полтора миллиона. На благоустройство. Официально.

Я как в чате прочитал — так и сел.

Чат у нас, надо сказать, солидный. «Наш двор», картинка — домик с сердечком, двести тринадцать душ. Обычно там что? То кошка чья потерялась, то машину поперек проезда бросили, то Семеныч ночью опять на баяне «Амурские волны» выводит. А тут — миллионы. И, значит, голосование. Народ сам решает, на что тратить. Демократия, братцы мои. Прямо на телефоне.

Варианта три. Первый — расширить парковку. Второй — детская площадка, с этим, как его, безопасным покрытием, чтоб дите падало и не ушибалось. А третий — фонтан.

Фонтан.

И вот на этом самом слове во мне что-то и щелкнуло. Потому как парковка — это, извините, низко. Это железо. Это выхлоп. Площадка — тоже не мое; своих внуков я по субботам и на закорках доношу, покрытие мне без надобности. А фонтан — это, я вам доложу, культура. Это Петергоф. Это чтоб выйти вечером, сесть на лавочку под струю и — созерцать. Да нет. Наслаждаться.

Ну я и завелся.

Пишу в чат: «Уважаемые соседи! Предлагаю остановить выбор на фонтане как на объекте, повышающем эстетический уровень нашего двора». Складно ведь вышло? Я в молодости стенгазету вел, у меня к слогу способность.

А мне в ответ Витек из второго подъезда — тот самый, что три машины во дворе держит, а сам худой, как жердь: «Дядь Кондрат, какой фонтан. Ставить негде. Давай парковку». И смайлик. Рожа желтая, недовольная.

Вот тут, братцы, во мне гордость и встала на дыбы.

Потому как одно дело — просто голоснуть. А другое — когда тебе поперек. Я, может, и не думал в атаманы лезть. А как Витек смайликом ткнул — все. Понесло.

Стал я, значит, агитировать. По-настоящему. Пенсия у меня свободная, времени — вагон. С утра выхожу с лавочки на пост. Клавдию Ивановну с пятого перехватил у подъезда: «Клавдия Иванна, а помните, как в кино? Струи, брызги, радуга. У вас душа-то есть?» Душа у нее оказалась. Проголосовала за фонтан.

Семеныча взял через баян. «Семеныч, — говорю, — под журчание воды оно и играется задушевнее». Растрогался мужик.

В чате я не вылезал. Что ни час — картинка: фонтаны Барселоны, фонтаны Рима, фонтан «Дружба народов». Народ уж стонать начал, а я знай гну свое. Меня, между прочим, за неделю в этом чате зауважали. «Наш культурный деятель», — Клавдия написала. С сердечком.

А мне только того и надо. Хожу по двору — павлин павлином. Ко мне уж и подходить стали, как к депутату: «Кондрат Иваныч, а лавочку новую пробьете? А качельку?» Я рукой так, значительно: «Проведем вопрос в рабочем порядке». Слыхали, а? Рабочий порядок. У меня и портфеля-то отродясь не было, а тон — министерский.

И вот — день голосования.

Сижу над телефоном, как над картами. Витек со своей парковкой рвется вперед, я — не отстаю. К вечеру народ повалил, и оно, братцы мои, качнулось. В мою сторону. Фонтан — восемьдесят шесть голосов. Парковка — восемьдесят один. Площадка где-то там, в хвосте, с малыми детьми своими.

Победа.

Я в тот вечер, не скрою, коньячку выпил. Одну рюмочку. За культуру. Клавдия в чате написала: «Ура! Спасибо Кондрату Иванычу, пробил!» — и я эту строчку раза четыре перечитал. Как орден примерял.

Поставили фонтан к августу.

Круглый, из серого камня, три струи. Днем — и правда красиво. Радуга, брызги, все как обещал. Стою рядом, руки за спину, принимаю поздравления. Гордость меня распирает — хоть самого в тот фонтан ставь, заместо статуи.

А ставили его, между прочим, вот где. Аккурат под моим окном. Я и не сообразил сперва — обрадовался даже: мне, культурному деятелю, самый вид. По заслугам.

Первую ночь я узнал, что у фонтана есть насос.

Насос, братцы мои, гудит. Ровно, басовито, без передыху — вжжж. Всю ночь. Будто под окном стоит холодильник размером с автобус и думает тяжелую думу. К нему бы я, может, и притерпелся. Но к насосу прилагается молодежь.

Потому как фонтан — это, оказывается, не только Петергоф. Это еще место сбора. И вот они собираются. С гитарой. С колонкой, из которой ухает так, что у меня стекло дрожит. Сидят на бортике, где я мечтал созерцать, и созерцают до четырех утра. А в перерывах — вжжж.

Я было в чат. Робко так: «Уважаемые соседи, а нельзя ли насос на ночь отключать?» А мне Витек — тут как тут, не забыл: «Дядь Кондрат, так это ж культура. Наслаждайтесь». И смайлик. Тот самый. Желтый, довольный.

Сплю я теперь урывками. Купил беруши, оранжевые, в аптеке, за триста сорок. Не берут. Насос сквозь них — как совесть: приглушенно, а насквозь.

В чате меня, конечно, до сих пор помнят. «Культурный деятель». Только теперь без сердечка. А Клавдия Ивановна, та самая, у которой я душу нашел, — она-то на девятом этаже живет. Ей сверху и струй не слыхать. Ей — красиво.

Вот и выходит, братцы мои. Хотел я себе выхлопотать красоту под окно — и выхлопотал. Полную. С радугой, с брызгами и с насосом на всю оставшуюся жизнь.

Парковку-то, между прочим, все равно потом сделали. Где детскую площадку хотели. И Витек там теперь свои три машины держит.

Спит, гад. Как убитый.

Стенгазету у нас в отделе никто делать не хотел.

Дело хлопотное, неблагодарное, а главное — бесплатное. Раз в квартал профорг Лихачева обводила отдел скорбным взглядом, и все разом начинали изучать свои бумаги с таким усердием, будто в них была зашифрована судьба пятилетки.

А я поднял руку.

Не то чтобы мне очень хотелось. Просто есть во мне эта пружинка: когда все отводят глаза, взять и сказать — давайте я. Красиво же. Благородно. Лихачева посмотрела на меня, как на добровольца, шагнувшего под трамвай. С уважением и легкой жалостью.

«Ну, Слонимский, — говорит, — вся надежда на вас. Вы же пишете».

Я действительно писал. В том смысле, что раз в год сочинял заметку в районную газету про наш институт, и ее печатали, урезав до трех строк. Но в отделе это считалось литературой. Инженер, который пишет, — фигура. Вроде говорящей лошади.

Газета называлась «За качество». Ватман, гуашь, заголовок красной тушью — все как у людей. И я решил: сделаю не абы что. Сделаю с огоньком.

Вводить я задумал рубрику. «Уголок сатиры». Чтоб не одни надои перевыполненных планов, а живое слово, легкая шпилька, дружеский, так сказать, укол. Про наши же мелкие грешки. Гуманно. С теплотой.

Затея имела успех, какого я не ждал.

Первым прибежал Мурашкин из планового. Бочком, как всегда, и шепотом: «Аркадий Львович, а вы про меня чего не пишете? Я ж вчера отчет на день раньше сдал». Ему, вишь ты, обидно стало — не попал в сатиру. Как будто это доска почета.

Потом явилась машинистка Зоя. Эта, наоборот, просила пощады. «Только про мои опечатки не надо, — говорит, — а то Пал Иваныч опять припомнит». И положила мне на стол мандарин. Взятка. Первая взятка в моей карьере, и та цитрусовая.

Я ходил по институту большим человеком. Со мной здоровались первыми. В курилке уступали место у окна. Начальник соседнего отдела, который меня отродясь не замечал, вдруг стал звать по имени-отчеству и однажды угостил папиросой. Власть, братцы мои, — штука приятная. Даже такая. Нарисованная гуашью на листе ватмана.

И вот тут-то во мне и разыгралось.

Главной мишенью я выбрал опозданий. Явление у нас было повальное. Народ подтягивался к девяти, к половине десятого, а иные — так, будто заходили в институт по пути, из вежливости. И я развернулся.

Нарисовал я человечка. Заспанного, взъерошенного, с портфелем наперевес — бежит, а часы над проходной показывают без четверти десять. Внизу подписал в рифму, сам сочинил, гордился ужасно:

«Кто приходит на работу,
Как к обеду, — раз в субботу,
Тот, товарищ, не жилец
В нашем деле. Вот и все».

Последняя строчка хромала. Но зато от души.

Человечка я нарисовал обобщенного. Нарочно. Чтоб никого не обидеть, а чтоб каждый узнал себя и устыдился. Тонкая работа. Педагогика.

Вывесил я газету в четверг вечером, в коридоре у лифта, на самом видном месте. Полюбовался. Красиво вышло. Заголовок горит, надои цветут, а в углу — мой человечек бежит и опаздывает на веки вечные.

Пошел домой окрыленный.

А дома, братцы мои, случилась беда простая и вечная, как мир. Будильник.

То ли я его с вечера не завел, увлекшись рифмой, то ли завел, да он в отместку за что-то смолчал — не знаю. Проснулся я от солнца. Солнце било в окно нагло, по-хозяйски, как оно бьет только тогда, когда ты безнадежно проспал.

Часы показывали без десяти десять.

Дальше — как в тумане. Штаны. Рубашка на голое тело, галстук в карман. Портфель. Трамвай, который, разумеется, ушел перед носом — они это чувствуют. Бег. Одышка. Проходная.

Влетаю я в институт — взъерошенный, заспанный, портфель наперевес — и на всем ходу торможу у лифта.

Потому что у лифта — толпа.

Весь отдел. И плановый. И машинистки. И Пал Иваныч. Стоят и смотрят. Не на меня. На газету. А потом — на меня. А потом опять на газету. И обратно.

Я проследил за их взглядами.

Человечек на ватмане бежал, взъерошенный, с портфелем наперевес, а часы над ним показывали без четверти десять. И я стоял под ним — взъерошенный, с портфелем наперевес. Без десяти.

Живая иллюстрация к собственной сатире.

Тишина стояла торжественная. Мурашкин первым не выдержал — хрюкнул. За ним пошло. Смеялись хорошо, от души, без злобы — а это, братцы мои, обиднее всего.

Пал Иваныч подошел, посмотрел на человечка, посмотрел на меня. Долго. Потом крякнул и говорит:

«А что, Слонимский. Похоже. Талант».

Рубрику «Уголок сатиры» с той поры я закрыл. По собственному, можно сказать, желанию.

А человечка того из газеты вырезать не дали. Пал Иваныч лично распорядился оставить. Для, как он выразился, воспитательной работы.

Так я и провисел в коридоре у лифта до самого Нового года. Наглядным пособием. Единственный, между прочим, случай в моей жизни, когда сатира попала точно в цель.

В меня.

Герой не боится того, что должен бояться. Евгений Замятин создавал персонажей, которые панически боялись совершенно бытовых вещей: звука дверного скрипа, определенного запаха, определенного времени суток. Этот страх — не напускной. Это вся психология персонажа, сжатая в одной фобии. Исследуй, откуда этот страх, и ты найдешь сердце персонажа.

Рациональный герой скучен. Герой, который боится черной кошки и обходит ее стороной, интереснее. Не потому что это смешно. Потому что этот страх рассказывает всю его историю.

Замятин писал о людях, которые боялись не врагов — боялись символов. Числа. Звука. Цвета. И каждый страх был отражением власти, которой герой подчинялся. Герой боялся не смерти. Герой боялся того, что его страх выдаст. И этот вложенный страх — страх быть узнанным — был сильнее любого врага.

Это работает, потому что иррациональный страх разоблачает героя. Рациональный герой может скрыться за логикой. Герой, который вздрагивает при звуке определенного шага, герой, который не может войти в комнату с желтыми стенами — этого героя видно насквозь. Читатель видит его боль.

Когда ты пишешь иррациональный страх, не объясняй его. Не нужна история, почему герой боится желтого. Просто показывай реакцию: герой вошел в комнату, увидел желтые обои, и его тело предало его. Пот. Учащенное дыхание. Попытка улыбнуться. Попытка сделать вид, что все в порядке. Но читатель видит. И видит героя полностью.

Практика: дай персонажу страх, который не имеет логического объяснения. Потом напиши сцену, где герой встречается с этим страхом. Не развязывай его. Просто покажи героя в момент встречи со своей слабостью. Этот момент расскажет больше, чем пять страниц предыстории.

Энтони Троллоп служил на почте, а романы писал до работы — по двести пятьдесят слов каждые пятнадцать минут, с карманными часами на краю стола. Дописывал роман раньше срока? Тут же, на той же странице, начинал следующий.

Сорок семь романов. Ни одного сорванного дедлайна, ни одного «я перегорел».

Первый в истории человек, закрывший задачу и без паузы взявший из бэклога новую. Просто никто ему не сказал, что так нельзя.

Вы вдумайтесь: раньше человек ходил, потому что надо было куда-то дойти. В магазин. На работу. К теще, чтоб ее. А теперь я хожу просто так. По кругу. По кухне. Потому что на руке у меня сидит начальник.

Маленький. Черный. Ремешок силиконовый — и командует.

Подарили мне их на день рождения. Дочь. «Папа, — говорит, — будешь следить за здоровьем». Спасибо, доча. До этого я как-то жил и здоровье мое за мной не следило, а тут — на тебе. Теперь оно на запястье и все про меня знает. Сколько я сплю. Как бьется сердце. И — главное — сколько я прошел.

Норма — десять тысяч шагов. Кто придумал десять — я не знаю. Почему не восемь? Почему не пятнадцать? Взяли круглую цифру и повесили мне на руку, как приговор.

И вот сижу я вечером. Устал. День был — не приведи господь. И тут часики так вежливо: «Вам осталось две тысячи двести шагов до цели». До какой цели, родные? Я уже пришел. Я дома. Цель достигнута — я в тапках.

Но им же не объяснишь.

И вот я встаю. Одиннадцать вечера. Жена спит. И я, взрослый мужчина, начинаю ходить по квартире. От окна — к двери. От двери — к окну. Кот проснулся, смотрит на меня, как на дурака. Правильно смотрит.

Жена приоткрыла глаз: «Ты чего бродишь?» Я говорю — шаги добираю. Она: «Каких еще шаги, ложись». Не понимает. Она человек старой формации, она ходит, когда надо. А я хожу, когда велят.

Прошел я коридор туда-обратно раз сорок. Смотрю — прибавилось всего восемьсот. Восемьсот! А коридор у меня, между прочим, шесть метров. Я, получается, уже полкилометра намотал между спальней и туалетом. Марафон местного значения.

И знаете, что обиднее всего? Иногда я реально хожу. По-настоящему. В магазин, обратно, с пакетами — руки оттянул. А часы молчат. Потому что рука занята пакетом и не качается. Не засчитали! Я, значит, груз пер, спину надорвал — а по документам я стоял на месте.

Зато трясу рукой в очереди на кассе — начисляют. Стой и тряси. Со стороны — припадочный. А по статистике — спортсмен.

Дошло до того, что я стал хитрить. Привязал часы к коту. Кот же бегает. Пусть, думаю, отработает. Утром смотрю — двадцать тысяч шагов. Личный рекорд. Дочь звонит: «Папа, ты герой!» Я герой, да. Только герой всю ночь спал, а бегал за него рыжий.

Вот вам и весь прогресс, дорогие мои. Раньше мужик доказывал, что он молодец, делами. Дом построил, дерево посадил. А теперь — трясет рукой в метро и ждет, когда железка похвалит.

И ведь ждешь. И радуешься, когда она вибрирует: «Поздравляем, цель достигнута!» Стоишь дурак дураком посреди кухни, в трениках, и улыбаешься.

Потому что хоть кто-то в этом доме сказал тебе, что ты сегодня — молодец.

Собеседование.
– Кем вы видите себя через пять лет?
– На вашем месте.
– Амбициозно. А почему именно на моем?
– К тому времени вас уволят. Я узнавал.

Королевы, как и все люди, имеют свои вкусы и предубеждения. Вопрос только в том, имеют ли они право их иметь. Вишистокский архив, недавно открытый для исследования в полном объеме, содержит письма королевы Виктории, адресованные ее приватному секретарю, в которых монархиня обсуждает один из ключевых романов викторианской эпохи.

Роман вызвал общественный резонанс. Рецензенты его критиковали. Читающая публика была поделена. Но королева Виктория выразилась о нем с такой остротой, что ее слова кажутся парадоксальными даже спустя полтора столетия. Она писала о произведении как об «отвратительно безнравственном, способном развратить ум любого читателя, особенно женщин и молодых людей».

Но вот что интересно: критики ее времени писали почти то же самое. Рецензенты были скандализированы. Газеты требовали запретить книгу. Церковь вступила в дебаты. Казалось, что королева просто присоединилась к общему хору негодования. Однако анализ ее писем показывает нечто иное.

Виктория не возмущалась произведением в целом. Ее шокировала конкретная сцена — описание женского персонажа в момент его кризиса совести. Королева писала, что эта сцена «посягает на святость женского достоинства» и что автор позволил себе вторгнуться в тот внутренний мир женщины, который должен оставаться приватным. Далее — замечательная фраза: «Если даже я, королева, допускаю, что мои чувства являются моим личным достоянием, неписанной, невидимой святыней, то как может писатель позволить себе раскрыть это на страницах романа для всеобщего потребления?»

Оказывается, критики и королева были возмущены разными вещами. Критиков шокировали сексуальные намеки, социальные вызовы, моральная амбивалентность. Королевы шокировало вторжение в психологическое пространство — нарушение приватности внутреннего мира. Она видела в этом посягательство на святость личности.

В одном письме Виктория даже допускает: может быть, автор и талантлив. Может быть, его техника написания поразительна. Но талант не оправдывает вторжение. Она цитирует строку из романа и рядом пишет: «Это не литература. Это насилие над читателем. Писатель заставляет нас смотреть на то, что не должно быть видимо.»

Самое трогательное письмо датировано несколькими месяцами позже. Виктория признается, что все же прочитала роман полностью, несмотря на свой протест. Ее пересилило любопытство, ее желание понять, что могло побудить писателя на такое. Она пишет: «Я силюсь найти объяснение. Может быть, он сам страдает чем-то, что вынуждает его таким образом вскрывать раны человеческой натуры? Но это не оправдание. Боль автора не должна становиться болью читателя.»

Сейчас литературоведы спорят о значении этих писем. Некоторые видят в них консервативный взгляд монархини, которая не готова была к модернистским экспериментам. Другие подозревают нечто иное — глубокое, даже философское понимание границ между искусством и вторжением, между литературой и нарушением приватности.

Одна из современных критиков написала: «Виктория была права, но не по тем причинам, которые она называла. Она интуитивно почувствовала, что модернизм в литературе — это не просто новый стиль. Это принципиальный пересмотр договора между писателем и читателем, между персонажем и автором. И этот пересмотр происходит без согласия персонажей.»

Не просто считай слоги — чувствуй музыку фразы. Фраза с одиночными слогами звучит резко, разломано. Фраза с длинными словами течет медленно, как мед. Героя, который в панике, нельзя описывать предложениями со спокойным ритмом. Его панику должна слышать в том, как запинается сама речь, как спотыкаются слова. Это не метр стиха; это микрофизиология языка, которая отражает психику.

Звук — это психология. Не метафорически, а буквально. Когда читатель видит слово 'щелкнуть', его ухо слышит щелчок. Когда видит 'тянуть', речь замедляется. Это не поэтическая условность. Это физиология восприятия. И если ты пишешь о герое, который в панике, ты должен выбирать слова, которые сами звучат в спешке.

Вот техника: напиши одну фразу о герое, который спокоен. Может быть: 'Он медленно прошел по комнате, размышляя о прошлом.' Длинные слова. Медленный ритм. Теперь напиши о том же герое в панике: 'Он бежал. Ноги. Дверь. Стоп.' Одиночные слоги. Короткие слова. Фраза спотыкается сама о себя.

Или вот еще: герой говорит о своей любви спокойно: 'Я люблю ее медленной, глубокой любовью, которая вросла в меня, как корни дерева.' Звук этого предложения — долгий вздох. Оно течет. Теперь герой говорит о той же любви, но испугавшись, что потеряет ее: 'Люблю. Боюсь. Уходит. Нет.' Фраза распадается. Слова скатываются вниз, как камни с горы.

Нет ничего случайного в звучании слова. Слово 'пыль' звучит мягче, чем 'кровь'. Слово 'прозрачный' течет дольше, чем 'ясный'. Когда ты выбираешь слово, ты выбираешь не только его смысл, но его звуковую психологию. И если герой — это человек, который застрял, его речь должна звучать застрявшей. Если герой освобождается, звучание его слов должно расправляться, как крылья.

Марина Цветаева была почти сумасшедшей по отношению к звучанию слова. Ее стихи — это не просто смысл, это музыка, которая отражает каждый поворот психики героини. Слова в ее стихах не только значат что-то, они звучат как то, что значат. Это внимание к микроритму, к тому, как фраза дышит, как она спешит или медлит, как она поет или кричит. Это самый глубокий уровень писательского мастерства: когда звучание фразы становится зеркалом внутреннего мира.

Есть люди, которые ставят на телефон домофон, чтоб дверь открывать. А я, братцы мои, по гордыне своей поставил его, чтоб за всем подъездом приглядывать.

Разница вроде пустячная. А вышло из нее цельное происшествие.

Внук Валерка настроил. Тыкал пальцем минуты три, а после говорит: «Все, дед. Теперь у тебя камера в телефоне. Кто в подъезд входит — ты видишь». И ушел. А я остался. С камерой.

И, братцы мои, пропал.

Потому как одно дело — жить в подъезде. И совсем другое — этот подъезд, можно сказать, созерцать. Сверху. Как некоторое божество. Лежу на диване, а на экранчике — дверь, коврик, лужа от вчерашнего дождя и весь, как на ладони, наш проходной народ.

Первой попалась Клавдия Ивановна из четвертой. Вошла с двумя пакетами, а в пакетах — я разглядел — не то арбуз, не то дыня, точно не скажу, экран маленький. Но факт зафиксировал. После — Семин со второго этажа. Этот вошел, постоял, чего-то в почтовом ящике поковырял и вышел обратно. Подозрительно. Я так себе и отметил: подозрительно.

К среде я знал про подъезд больше, чем сам подъезд про себя.

И тут, братцы мои, в человеке просыпается должность. Не служба, нет — а именно должность, которую тебе никто не давал, а ты ее сам себе взял и уже несешь с достоинством. Завел я в домовом чате обычай. Пишу: «14:20. К третьему подъезду подходил гражданин в желтой куртке, звонил, не открыли, ушел». И — точка. Строго. Как в протоколе.

Народ сперва оторопел.

А после — потянулся. «Иван Тимофеич, а к нам-то никто чужой не заходил?» «Иван Тимофеич, гляньте, не мой ли зять во двор въехал?» И я гляжу. И докладываю. И, не скрою, млею. Потому как впервые за семь лет пенсии я сделался в доме человеком нужным. Око. Не хухры-мухры.

Жена говорит: «Ты б, Тимофеич, поел». А я ей: «Погоди. Не видишь — у нас курьер под камерой».

Дошло до того, что стал я курьеров считать. Который к кому, да с каким коробом, да во сколько. Одна дама с восьмого этажа за неделю приняла девять посылок. Девять! Я эту цифру в чат вынес, как ученый — открытие. Дескать, вот куда народные деньги утекают. Дама обиделась. А я что? Я не со зла. Я по науке.

Славы мне было — на весь стояк.

А теперь, братцы мои, про то, как эта самая слава меня и переехала. Аккуратно. Своим же колесом.

Вышел я в ночь мусор вынести. В чем был — в тапках на босу ногу да в трениках, которые, прямо скажу, видали лучшие пятилетки. Дверь за собой — хлоп. И только она хлопнула, я и вспомнил, что ключи-то — там. Внутри. На тумбочке. Рядом с телефоном, в котором весь мой подъезд.

Четвертый час. Темнота. Стою я на площадке в этих трениках — и, между прочим, на той самой камере, под которой две недели весь дом строил.

Звоню в квартиру. Не открывает жена — спит, глухая на левое ухо. Тыкаю кнопки домофона снизу — сам себе, дурак, звоню, будто оттуда кто ответит. Пляшу вокруг двери. Присел к щели, шепчу: «Маруся! Маруся, отвори!» — а сам, чтоб согреться, эдак с ноги на ногу, с ноги на ногу. И руками машу. Картина, прямо скажу, для потомков.

Минут сорок я так проплясал. Или двадцать. Или час — кто ж в тапках считает.

Открыл наконец Семин со второго — тот самый, подозрительный. Спустился на шум, впустил, еще и одеяло свое старое дал. Хороший, оказалось, человек. А я его две недели в чат заносил.

Лег я под утро. И — успокоился было.

Да рано.

Потому как камера, братцы мои, она не только мне в телефон глядит. Она всем глядит. У кого приложение стоит. А стоит оно, как выяснилось, у полподъезда — я ж сам их и научил, я ж сам всех и подсадил на это дело.

Просыпаюсь в девять. А в домовом чате — уже сорок два сообщения. И сверху видеозапись. Три минуты. Как гражданин в трениках приседает к двери, машет руками и что-то нежно шепчет в замочную скважину. И подпись, чужой рукой, аккуратно, точь-в-точь как я две недели писал:

«03:47. К четвертой квартире подходил подозрительный гражданин. Вел себя странно. Личность устанавливается».

Установили. Личность-то. Быстро установили — я ж их сам и выучил, как это делается.

Электронная книга внизу показывает: «прочитано 94%». И как раз на этих девяноста четырех героя ведут на казнь — все, конец.

Я спокоен. На похороны, речь у могилы и эпилог оставшихся шести процентов не хватит. Значит, выкрутится.

Выкрутился. Спойлер мне выдал не злодей — полоска прогресса внизу экрана. Бумага хотя бы молчала до последней страницы.