Лента контента

Краска умирает медленнее человека, но все равно умирает. Синий уходит первым — лазурит выцветает, небо на фресках становится серым, будто и там, наверху, кто-то погасил свет. Я возвращаю его. По пигменту, по крупице. Оживляю лица святых, которым пятьсот лет.

Меня зовут Глеб. Реставратор. Уже двенадцать лет живу во Флоренции, в Ольтрарно, за рекой, на виа Маджо, где в мастерских пахнет скипидаром, олифой и кофе. Профессия приучает к странному спокойствию перед мертвым: я целыми днями смотрю в глаза нарисованным покойникам — мадоннам, мученикам, — и они смотрят в ответ, и это нормально. Живые пугают меня больше.

Кофе пью двойной эспрессо, стоя у стойки, как местные, залпом. Вечером — бокал кьянти и рибольита, густая тосканская похлебка на вчерашнем хлебе. Люблю ее за то, что она из ничего, из остатков, а сытная. Как хорошая реставрация.

Работаю я и по виллам в холмах. Богатые синьоры зовут подновить капеллу или фамильную фреску, и я езжу за город, в Скандиччи, где кипарисы стоят вдоль дорог черными свечами, а между ними — оливы, оливы, оливы. Днем красиво до слез. А ночью холмы становятся другими.

В ту ночь я задержался на вилле дотемна и возвращался пешком к припаркованной внизу машине. Тропа шла через оливковую рощу. В наушниках плеера — старая пленка, привез из дома, «Аквариум»:

«Под небом голубым есть город золотой, с прозрачными воротами и яркою звездой».

А внизу лежала она — Флоренция. Огни, купол Дуомо, золотая нитка Понте Веккьо через Арно. Город золотой. Я остановился, засмотрелся.

И увидел машину.

Она стояла в стороне от дороги, на грунтовке между оливами, носом в темноту. Внутри горел слабый свет — салонная лампочка. Двое. Молодая пара, судя по силуэтам. Обнимались. Приехали, как здесь принято у молодежи, подальше от родительских глаз, полюбоваться городом. Обычное дело в этих холмах.

Я хотел пройти мимо. Правда хотел.

Но в роще, шагах в тридцати от их машины, стоял еще кто-то.

Человек. Неподвижный. Лицом к машине. Он стоял так, как не стоят случайные прохожие, — терпеливо, вжавшись в тень кипариса, и смотрел на освещенный салон, на эту пару. Долго. И в руке у него что-то было. Небольшое. Тускло блеснуло под луной.

У меня разом пересохло во рту.

Я знал эту историю. Ее тут все знают, только вслух не любят. Много лет по этим самым холмам кто-то охотился на влюбленных в машинах. По ночам, в новолуние, приходил из темноты, гасил свет — и уходил, забрав что-нибудь на память. Маленьким калибром, аккуратно. Его так и не поймали. Судили каких-то бедолаг, но холмы знали: настоящий все еще здесь. Приходит. Ждет.

И вот он стоял передо мной. Или не он. Или он.

Салонная лампочка в машине погасла — сами выключили, целовались в темноте, счастливые. И человек у кипариса шевельнулся. Сделал шаг к машине. Мягко, по-кошачьи, по палой листве — беззвучно.

Я должен был крикнуть. Предупредить их. Открыл рот —

и в этот момент он повернул голову. Ко мне. Медленно. Будто все это время знал, что я тут, на тропе, стою и смотрю, и просто ждал, когда я осознаю: я тоже в холмах. Ночью. Один.

Лица я не разглядел. Только глаза — два тусклых блика, как салонная лампочка за секунду до того, как ее выключат.

Плеер в кармане доиграл куплет, и Гребенщиков пел дальше, тихо, про золотого орла небесного, чей так светел взор незабываемый, — а человек между кипарисами уже шел. Не к машине.

Ко мне.

И шел он не спеша. Ему ведь спешить некуда: город внизу золотой, ночь длинная, а я — вот он весь, на ладони, на светлой тропе, как святой на фреске, которому пятьсот лет никто не подновлял небо.

Я побежал. Оливы хлестали по лицу. А сзади — ни шагов, ни дыхания. Тишина. И это было хуже всего: он не бежал за мной. Он просто знал, что этой тропой я все равно спущусь к машине. К своей. Куда он, не торопясь, уже направлялся другой дорогой.

Внизу горел город золотой. С прозрачными воротами. И яркою звездой.

Печь у нас держит тысячу сто градусов. При такой человек уходит за полтора часа — остается горсть, которую я потом дроблю в кремуляторе и ссыпаю в урну. Вот и все, что от нас останется, если по-честному. Горсть да табличка.

Я привык. Оператор крематория привыкает быстро. Профессия такая: я про смерть говорю, как пекарь про тесто. Поднялось, не поднялось, сколько держать. За чаем могу спокойно объяснить, почему зубные пломбы плавятся, а титановые протезы — нет, их потом выбираешь магнитом из пепла. Жену этим доводил, пока она не ушла. Теперь ем один.

Зовут меня Ержан. Работаю в крематории на окраине Алматы, за Тастаком, где город уже редеет и начинаются сады. Осенью тут пахнет яблоками — знаменитый наш апорт, огромные, с детскую голову, — и этот сладкий яблочный дух мешается с тем, другим, из трубы. Привыкаешь и к такому сочетанию.

Чай пью с курутом. Кисло-соленый шарик кину в пиалу, размешаю — вот и весь мой ужин часто. Еще лепешка с Зеленого базара, где по утрам горы урюка и кураги.

Работаю в ночную. Днем — люди, венки, плач, а ночью только я, гул горелок да длинный коридор с мигающей лампой.

И есть один человек. Ходит на похороны. На чужие.

Я его приметил не сразу. Оператор редко в зал выходит. Но он стал попадаться: то на одних поминках, то на других, всегда в стороне, всегда в хорошем костюме. Скорбит красиво. А родню при этом никто не знает — ни та сторона, ни эта. Просто аккуратный обходительный мужчина, который приходит проводить незнакомых людей.

И улыбка.

Зубы у него — металлические. Не золотые, как у наших стариков, а белые, стальные, будто из ложек отлитые. Улыбнется — и по залу словно холодком потянет. Он это, кажется, знает и улыбается редко, бережет.

Как-то ночью он остался. Все ушли, а он подошел к моей каморке, где я чай пил под приемник. А из приемника как раз — «Наутилус», Бутусов тянул:

«Я хочу быть с тобой. Я так хочу быть с тобой».

Он послушал, покивал в такт. И говорит — тихо, вкрадчиво, с легким акцентом:

— Хорошая песня. Про любовь. А ведь любовь и смерть — соседи, знаешь? И то и другое хочет быть с тобой. Насовсем.

Я плечами пожал. Мало ли философов ходит.

— Я тебя тут часто вижу, — говорю. — Родственник кому?

Он улыбнулся. Впервые в открытую. Сталь блеснула в мигающем свете лампы.

— Я всем немножко родственник, — сказал. — Я их провожаю. А потом... — он запнулся, подбирая слово, — потом приглашаю к себе. На ужин. У меня дом за городом, у реки Каскелен. Тихо, сады, вода шумит. Я хорошо готовлю, Ержан. Мясо особенно. Приходи как-нибудь. Ты ведь тоже один ужинаешь, я вижу.

Я не помню, чтоб называл ему имя.

И про то, что ужинаю один, — тоже не говорил.

Он еще постоял, разглядывая меня. Так разглядывают не человека — так мясник смотрит на тушу, прикидывая, где резать. Профессиональный взгляд. Я такие знаю, у меня самого такой на печь.

— Подумай, — сказал он ласково. — Я терпеливый. Я всегда дожидаюсь.

И ушел в коридор, в мигающий свет, и лампа над ним то гасла, то вспыхивала, и с каждой вспышкой он был все дальше, а потом лампа мигнула в последний раз — и коридор был пуст.

Утром я узнал: тех похорон, на которых он вчера скорбел, не было. Никого вчера не хоронили. Зал стоял пустой весь день.

С тех пор он приходит каждую ночь. Стоит в конце коридора, под мигающей лампой, и ждет. Не заходит. Просто ждет, когда я устану бояться и сам выйду к нему. И улыбается своей ложечной улыбкой.

А сегодня на пороге моей каморки появился сверток. В вощеной бумаге. Теплый еще. И записка тем же почерком, что я нигде не мог видеть, но узнал:

«Раз ты не идешь на ужин — ужин пришел к тебе. Не разогревай. Я люблю, когда свежее».

Приемник молчит. Печь гудит. А я все сижу и не решаюсь развернуть.

И знаете, что страшнее всего? Что я — оператор крематория, я про смерть все знаю — а руки трясутся. Потому что впервые за двадцать лет я не хочу знать, что там, внутри.

Он все еще в коридоре. Я слышу, как он тихонько напевает. Про то, что хочет быть со мной. Насовсем.

В детском саду двадцать четыре ребенка. Значит, двадцать четыре кроватки. Простая арифметика.

А их двадцать пять.

Одна лишняя. В углу спальни, под окном, у самой батареи. Всегда застеленная — синее одеяльце уголком, подушка взбита. Пустая. «Запасная, Валентина, на случай если новенького приведут посреди года», — объяснила заведующая, когда меня оформляли. Ну запасная так запасная. Мне-то что.

Зовут меня Валентина. Шестьдесят один год, вдова, ночной сторож в саду «Родничок». Это Углич, если по карте — тихий городок над Волгой, где зимой в шесть вечера уже глухая ночь и снег скрипит так, что слышно за квартал. На эту работу я пошла не от нужды. От тишины. Дома, после Коли, тишина стала какая-то не та — давит. А тут хоть здание живое, теплое, детьми пахнет.

Работа нехитрая. Приходишь к восьми, когда последнего малыша уводят. Обход: коридоры, актовый зал, кухня, спальни. Фонариком поводишь, батареи потрогаешь — не текут ли, окна проверишь на щеколды. И сидишь себе в каморке под лестницей, чай пьешь, вяжешь. До семи утра.

Спальня младшей группы — самое спокойное место на свете. Двадцать пять кроваток в три ряда, маленьких, деревянных, крашенных белым сто раз. На стене — рисунки, каждый с именем воспитателя выведен печатными буквами: «Соня К.», «Тимоша», «Даша В.». Пахнет молоком и стиральным порошком. Я туда захожу и будто выдыхаю.

Первую неделю ничего.

А потом.

Пришла как-то на утренний обход, часов в шесть, свет еще не включала — фонариком. Веду лучом по рядам. И зацепилась глазом за угол. Запасная кроватка смята. Одеяло откинуто, подушка с вмятиной, простыня сбита в складки — будто кто-то только что встал.

Я, честно, сначала подумала на уборщицу. Или на воспитательницу — присела днем, забыла поправить. Взяла да и застелила сама. Уголком, как положено, я в этом деле рука набитая, двоих вырастила.

Назавтра — опять смято.

И послезавтра.

Каждое утро одно и то же: двадцать четыре кроватки идеальные, стоят по струнке, а двадцать пятая — разворошенная. И вот что странно. Я стала приглядываться. Вмятина на подушке — маленькая. Детская. И теплая. Я руку клала — теплая, будто грелку положили, будто минуту назад голову подняли. А на наволочке однажды нашла волосок. Тонкий, светлый, короткий. Детский.

Сквозняк, сказала я себе. От окна дует, одеяло сползает. Батарея под кроваткой горячая — вот и тепло. Уборщица Люда сядет передохнуть, волос обронит. Все объяснимо. Углич, старое здание, дом еще купеческий, тут полы дышат и стены помнят — какие только сквозняки не гуляют.

Кстати о живом. В котельной у нас живет кошка, Мурка, рыжая, наглая, греется у котла. Иногда шастает по саду. Вот вам и вмятина, вот и тепло, подумала я с облегчением. Кошка, конечно. Пробирается ночью, спит на кроватке, к утру удирает. Все встало на места.

На две ночи встало.

А на третью я услышала.

Половина четвертого. Я в каморке, вяжу, радио бормочет тихонько. И сквозь него — звук из спальни. Дыхание. Много. Тихое, ровное сопение, как бывает в тихий час, когда двадцать детей спят разом и воздух в комнате будто качается. И где-то среди этого — тонкая, дребезжащая мелодия. Музыкальная шкатулка. Или карусель над кроваткой — знаете, такие крутятся и играют «баю-бай».

Я встала. Ноги ватные. Пошла по коридору, фонарик трясется в руке, луч по стенам скачет.

Открыла дверь спальни.

Тишина. Пустые кроватки, все двадцать пять, застеленные — я же вечером застелила. Никого. Луна в окне, батарея пощелкивает. И все. Ни сопения, ни музыки. Только мое собственное сердце — стучит где-то в горле, как будто я на пятый этаж без лифта бежала.

Батареи, сказала я вслух, чтоб себя услышать. Трубы поют, воздух в системе, старое здание. И знаете — это ведь правда. Батареи в таких домах и не такое выдают. Ночью, в тишине, любой стук в трубе покажется чем угодно.

Я почти успокоилась.

Почти.

Потому что наутро, когда я в последний раз обходила спальню перед сдачей смены, меня опять потянуло к той кроватке в углу. Смятая, теплая — я уж и не удивилась. Стала поправлять, руку под подушку сунула, разгладить.

И нащупала бумагу.

Вытащила. Листок из альбома, сложенный вчетверо. Детский рисунок, восковыми мелками, ярко так, старательно. Я развернула у окна, на свету.

Комната. Ряды кроваток — я их пересчитала, двадцать пять, как есть. А между ними стоит женщина. В халате, с фонариком в руке — луч желтой полосой через всю картинку. Волосы седые, короткие. Это я. Ошибиться нельзя, даже очки мои пририсованы, кружочками.

А рядом со мной — маленькая фигурка. Держит меня за руку.

И сверху, над рисунком, печатными буквами, старательно, с зеркальной «я»: дата.

Завтрашнее число.

Мелки в группе заперты в шкафу. Ключ у воспитательницы, второй у заведующей, у меня своего нет и быть не может. Ночью в саду — ни души, я одна, я это точно знаю, я тут за все отвечаю. А воск на рисунке еще чуть липкий. Свежий. Пахнет мелками.

Я ту бумажку домой не унесла. И выбросить рука не поднялась. Положила обратно, под подушку, разгладила. И кроватку застилать больше не стала — пусть будет как есть.

В ту же ночь я принесла из дома маленький ночник. Грибок такой, теплый, желтый — у меня от внуков остался. Поставила на подоконник в углу, возле запасной кроватки. Чтоб не в темноте.

Теперь, когда обхожу спальню, я считаю до двадцати пяти. Не до двадцати четырех.

А в дверях, уходя, всегда говорю: «Спокойной ночи». Тихо. Мало ли.

Вчера, между прочим, в саду появилась вторая кошка. Серенькая, откуда — никто не знает. Заведующая руками разводит. Дети ее уже подкармливают и зовут — почему-то тем именем, что на рисунке под моей рукой было подписано.

Ветер в степи не дует. Он пасется.

Кто этого не знает, тот и гибнет первым — идет напролом, а ветер поднимает его, как коршун суслика, и роняет уже за три холма, переломанного. Ветра надо кликать. По имени. Тогда идут за тобой послушно, трутся боками о повозки, играют в гривах у лошадей.

Меня зовут Таир. Я погонщик.

Ремесло у нас редкое, отцовское. Дед гнал, отец гнал, теперь я. Караван без погонщика через Голодную степь не пройдет — сожрут суховеи, засыплют солью, разотрут в порошок и развеют. А со мной — пройдет. Я иду впереди верблюжьей вереницы, свищу в костяной манок, и ветра сходятся. Прохладный Синий с северных озер. Ленивый Пыльник, что любит валяться в лощинах. Молодой Свистун, дурной, как стригунок, — этого держу на коротком.

Каждому ветру нужно имя, чтоб слушался. А имя — это слово. И слово я беру у себя.

Вот цена. Приручишь ветер — отдашь ему слово из своей речи, навсегда. Скажешь его в манок, ветер проглотит — и ты больше это слово не выговоришь. Оно есть в голове, ты его помнишь, тянешься к нему языком — а на губах пусто, будто дырка на месте выпавшего зуба.

За тридцать лет я раздал полтабуна слов.

Отдал «мягко» — приручая Синего. Отдал «завтра» — за Пыльника. Отдал «мама» одним дурным летом, когда солевые бури шли стеной, и я вязал ветер за ветром, лишь бы люди дошли живыми. Мать тогда еще была жива. Я приехал, хотел позвать ее — и не смог. Стоял у порога юрты и мычал, как немой. Она поняла. Погонщицкие матери все понимают. Обняла и сказала: «Зови меня как хочешь, сынок». Но «сынок» я уже тоже отдал — годом раньше, за Свистуна.

Так и живешь. С каждым годом все тише. Погонщики к старости почти не говорят — сидят у огня, смотрят в степь и молчат, потому что слов на язык не осталось. Их уважают. Их боятся. К ним не подходят с пустой болтовней.

В то лето я вел малый караван — восемь верблюдов, соль и медные котлы на обмен, да с ними шла Айла.

Дочь караванщика. Быстрая, языкастая, смеялась так, что даже Свистун затихал послушать. Она не боялась молчаливого погонщика. Наоборот — трещала за двоих, будто нарочно, чтоб заполнить пустоту, что от меня шла. «Ты, Таир, как колодец, — говорила. — Кинешь слово, а эха нет. Ну ничего. Я поговорю, ты покиваешь».

Я кивал. И берег те немногие слова, что еще держались на языке, чтоб иногда сказать ей. «Хорошо». «Идем». «Пей». Немного. Но она радовалась каждому, как ребенок медяку.

На шестой день с солончаков поднялся Бурый.

Я его сразу узнал — по цвету неба, по тому, как заскулили собаки и легли верблюды. Бурого не приручал никто. Он не ветер даже — вся степь, вставшая на дыбы. Он глотает караваны целиком, вместе с погонщиками. Про него у нас поют, но негромко.

— Ложись! — крикнул я. Это слово я держал для беды, не тратил. — Всех вниз, за верблюдов, головой в песок!

Айла не легла. Стояла, смотрела, как на нас идет бурая стена в полнеба, и лицо у нее было — не страх, а как у меня когда-то в детстве, когда впервые увидел море ветра. Восторг и смерть в одном.

Я поднес манок к губам.

Бурого нельзя прогнать. Его можно только приручить — впервые за всю память степи. А чтоб приручить такого, ему нужно имя под стать. Не «Пыльник», не «Свистун». Большое слово. Самое большое, что у тебя есть.

Я перебрал в уме, что осталось. Скудно. «Идем». «Пей». «Ложись». «Хорошо».

И еще одно. Одно я прятал на самом дне тридцать лет, ни разу не сказал вслух, боялся истратить попусту. То, ради чего вообще-то и слова нужны.

Бурый навис. Соль хлестнула по лицу. Айла — вот же дура, храбрая дура — шагнула ко мне, а не от бури, и что-то кричала, но ветер рвал крик в клочья. Я разобрал по губам только: «...живой?»

Я вдохнул всю степь.

И сказал в манок то самое слово. Последнее большое. То, что берег для себя, для одной-единственной ночи, которой, видно, теперь не будет.

«Люблю».

Бурый вздрогнул. Стена качнулась. И — пошел за мной. Огромный, тяжелый, злой, но пошел, обтекая караван, задирая песок кольцом вокруг нас, будто пес, наконец признавший хозяина. Я вел его прочь, к пустым солончакам, где он никого не заденет, и свистел, свистел, пока не осип.

Когда все стихло, Айла нашла меня на гребне холма. Живого. Верблюды целы, люди целы, соль цела.

— Ты его увел, — сказала она, и глаза у нее блестели. — Никто не мог, а ты увел. Таир, я думала... — Она осеклась, набрала воздуха, вся зарделась и выпалила, как в омут прыгнула: — Я тебя люблю. Вот. Сказала. А ты? Скажи, если тоже. Скажи, мне надо услышать.

Я открыл рот.

Я помнил это слово. Все еще помнил — в голове оно было, целое, теплое. Я потянулся к нему языком.

Пусто. Дырка на месте выпавшего зуба.

Айла ждала. Ветер утих совсем — даже Свистун притаился, слушал.

Я взял ее лицо в обе ладони, в мозолистые, в соляной корке. И покивал. Сильно, отчаянно. И сказал единственное большое, что еще оставалось, хоть оно было и не про то, но лучшего у меня уже не имелось на всем языке.

— Идем, — сказал я. — Идем. Идем.

Она поняла.

Погонщицкие женщины все понимают.

Прибор называется «Лад». Белая коробочка в прихожей, чуть больше пачки сигарет, с одним кольцом-индикатором. Зеленое — молодцы. Желтое — осторожнее. Красное — минус скидка.

Меня зовут Елена. Я бухгалтер, сорок четыре, второй брак — и, если честно, последний: на третий уже нет ни сил, ни фигуры. Живем с Игорем в новостройке под Люберцами, в «тихом доме». Слыхали про такие? Управляющая компания ставит в квартиры «Лад», а он слушает.

Не музыку. Не соседей.

Он слушает нас.

Меряет он не громкость — децибелы ему без разницы, хоть телевизор на всю. Он ловит тон. Ту особую злую ноту, на которую срывается голос, когда ты уже не разговариваешь, а бьешь словами наотмашь. Крик, всхлип, шипение сквозь зубы — все это индекс. Копится за месяц. Зеленый месяц — минус тридцать процентов с квитанции. У нас квитанция под четырнадцать тысяч. Тридцать процентов — это, между прочим, мои новые очки. Или колесо на дачу. Считать я умею, работа такая.

Первый год мы старались честно.

Раньше-то мы, чего греха таить, орали. Не по-страшному — по-семейному: он про мою маму, я про его рыбалку и долги, тарелка иногда об пол, потом мирились, потом снова. Обычная жизнь, в общем. А тут — нельзя. Тридцать процентов на кону.

И мы научились.

Научились ссориться шепотом. Проговаривать самое злое — ровным, ватным голосом, глядя на белую коробочку, как на тещу. «Ты. Опять. Не. Заплатил.» — по слову, без ноты. Кольцо остается зеленым. Игорь отвечает так же, цедит — и оно молчит, довольное. Мы сидим на кухне двое взрослых людей и грыземся так тихо, что прибор считает нас образцовой семьей.

За тишину нам приходит скидка. Каждый месяц. Как медаль.

А потом мы вообще перестали. Не ссориться — разговаривать. Потому что любой настоящий разговор — про деньги, про его сына от первой, про то, что я, кажется, больше не хочу, — любой настоящий разговор рано или поздно сползает в ту самую ноту. И проще не начинать. Проще — про погоду, про «купи хлеб», про сериал. Ровно. Тихо. Зелено.

Мы стали идеальными жильцами. «Лад» на нас не нарадуется.

А в июне пришло обновление. Прошивка. И в приложении — я его редко открывала, там только цифры скидки — вылезла вторая шкала. Мелкая, серенькая. «Индекс тепла».

Оказывается, «Лад» все это время слушал не только злость. Он ловил и другое — смех, тот особый тон, каким люди говорят друг с другом, когда им хорошо. Ласку в голосе. За нее, выходит, полагался еще бонус, отдельный, о котором в рекламе молчали, потому что его почти никто не набирал.

Я открыла график. За два года.

Злость — ровная, низкая, почти в нуле. Молодцы, чего.

А тепло…

Тепло падало. Медленно, месяц за месяцем, как температура у больного, которого забыли смерить. Последний всплеск — прошлый сентябрь. Потом — прямая. Ровная зеленая прямая по самому дну.

Прибор давно поставил нам диагноз. Просто в квитанции его не печатают.

Я сидела на кухне и смотрела на эту прямую, и в груди было не больно даже — а тихо. Так тихо, как «Лад» любит. Зелено.

Игорь пришел с работы, разулся, спросил, не сорвавшись ни на ноту: «Ужин есть?» Я сказала: «В холодильнике». Ровно. Идеально. Кольцо в прихожей мигнуло довольным зеленым.

А потом я подумала: если сейчас в этой квартире не станет ни его, ни меня — если оба возьмем и уедем, каждый к своим, — прибор ведь ничего не заметит. Индекс злости — ноль. Индекс тепла — ноль. Ровно то же самое, что и с нами. Пустая квартира и наша семья для «Лада» звучат одинаково. Тишина и тишина.

За эту тишину нам каждый месяц капает тридцать процентов.

Я встала, открыла холодильник, достала ему тарелку. Разогрела. Поставила. Молча.

Скидку жалко.

Цифры не врут. В это я верил всю жизнь — тридцать два года на приборном заводе кого угодно приучат к простой мысли: стрелка либо показывает правду, либо сломана. Третьего не дано.

Зовут меня Аркадий Львович. Пенсионер. Старший по подъезду в доме девять по Юбилейной — это Подольск, если вам вдруг интересно. Панельная девятиэтажка семьдесят восьмого года, из тех, где лифт пахнет всеми ужинами сразу, а на площадке между пятым и шестым вечно перегорает лампочка.

Работа у меня нехитрая. Двадцать пятого числа обхожу подъезд и переписываю показания счетчиков. Вода, электричество. В тетрадь, шариковой ручкой, по графам — я эти графы сам расчертил по линейке. Потом свожу на один листок, отношу в управляющую. Скучно? Может, и скучно. Зато честно.

Квартира тридцать четыре.

Она стоит пустая третий год. Хозяйка, Нина Петровна, умерла позапрошлой зимой — тихо, во сне, соседи хватились, только когда кот три дня орал под дверью. Сын ее живет где-то под Штутгартом; приезжать не спешит, а ключи оставил мне. «Вы уж присмотрите, Аркадий Львович, вдруг прорвет». Я и присматриваю. Раз в месяц захожу, стояк проверю, показания спишу.

Ноль. Всегда ноль. Мертвая квартира воды не пьет.

Так было. До апреля.

В апреле счетчик показал плюс два куба.

Я сначала не поверил своим глазам — снял очки, протер, надел обратно. Два кубометра. За месяц, в квартире, где никто не живет, где я сам перекрыл вентиль еще в позапрошлом январе. Ну, думаю, протечка. Стояк дал слабину, капает где-то, набегает. Обычное дело для такого дома.

Зашел. Открыл. Пахнуло тем особым запахом — пылью, старой мебелью и чем-то еще, сладковатым, что въедается в квартиры одиноких стариков и не выветривается никогда. Прошел на кухню. Пол сухой. Под раковиной сухо. Труба сухая, вентиль как я его закрутил — намертво, я специально краской мазок поставил, чтоб видеть, если кто трогал. Мазок на месте.

А счетчик тикает.

Последняя цифра, та, что сотые доли крутит, — она шевелилась. Медленно, будто нехотя, но шла. Я минут десять простоял на карачках перед этой раковиной, светил фонариком телефона, слушал. Где-то в доме шумит вода — у соседей, наверное. Но по трубе, что в эту квартиру, вода не шла. Я руку положил на трубу. Холодная, сухая, неподвижная. А ролик крутится.

Вот тут под ребрами и появился этот мерзкий холодок. Знаете, будто сквозняк изнутри.

Я списал показания. Ушел. Всю дорогу до своей сорок первой убеждал себя: воздух в системе, вибрация, дом старый, машина у подъезда газует — вот стрелка и дрожит. Инженер во мне кивал. А кто-то другой, тот, что помладше инженера, молчал и не соглашался.

В мае я пришел двадцать пятого, как всегда. Открыл тетрадь на нужной странице, наклонился к счетчику.

Цифра стала меньше.

Понимаете? Меньше. Счетчик воды — прибор накопительный. Он считает вперед и только вперед, как календарь, как возраст, как все на этом свете. Он физически не может пойти назад. Внутри крыльчатка, магнит, шестеренки — они крутятся в одну сторону. Чтобы цифры уменьшились, надо счетчик разобрать. Или заменить.

Я и подумал — заменили. Может, сын нанял кого, может, УК меняла по программе. Новый счетчик с нуля пошел, вот и число другое.

Нагнулся к пломбе.

Пломба стоит с девятнадцатого года. Синяя, УК-шная, с оттиском, проволочка не тронута. Номер прибора — тот же, я его в тетради записал еще когда принимал квартиру: 04-т-118904. Совпадает до цифры. Тот же счетчик. Та же пломба. И показания — меньше апрельских на четыре с лишним куба.

Сел я прямо на табуретку Нины Петровны. Достал тетрадь. Стал листать назад, страница за страницей, год за годом. И вот на чем рука у меня остановилась.

Цифра, которую счетчик показывал в мае, — она была мне знакома. Я ее уже видел. Я ее записывал.

Последнее число перед смертью хозяйки. Показания за декабрь, что я снял еще при живой Нине Петровне, за неделю до того, как ее нашли. Тот самый декабрьский расход — женщина мылась, готовила, стирала, жила. А потом три года ноль.

Счетчик открутился ровно к этому числу. К последнему дню, когда квартира еще дышала.

Я сидел долго. Минут двадцать. Или пять — кто их считал. За окном темнело, во дворе кто-то заводил машину, потом заглушил. Обычный вечер обычного вторника.

И тут по коридору, мимо моих ног, из глубины квартиры к прихожей прошло что-то серое и низкое. Мягко. Беззвучно. Я дернулся, обернулся — кот. Серый, дымчатый, старый. Точь-в-точь Нинин Дымок, которого сын забрал к соседке, а та вроде отдала кому-то в частный дом под Климовском. Кот прошел к двери, сел и посмотрел на меня. Спокойно так. Будто это я тут в гостях.

Я моргнул. Кота не было.

Дверь входная — заперта. Я сам запирал, на два оборота. Окна на седьмом этаже. Откуда кот, куда кот — не спрашивайте. Не знаю.

Потом я все-таки нашел объяснение. Не сразу, но нашел, за него и держусь. Магнитная муфта в счетчике могла размагнититься, ролики — сползти, дать ложные показания. Бывает такое с дешевыми приборами, я в интернете читал. Кота я придумал — устал, темно, старику мерещится. Все логично. Все складывается.

Все, кроме одного.

В моей тетради, на странице за этот месяц, в графе «кв. 34», стоит запись. Аккуратная, моей рукой, моей синей ручкой. Показания. И дата рядом.

Двадцать восьмое июня.

Сегодня двадцать пятое. До двадцать восьмого еще три дня, и я эту строчку не писал. А она уже там. И число в ней — на два куба больше майского.

Значит, кто-то в той квартире опять открыл воду. Будет мыться, готовить, стирать. Начнет жить.

Я туда больше не хожу. Ключи отдал соседке. Пусть присматривает — у нее, говорят, как раз кота нового завели. Серого.

Тишина.

В Тутаеве она особая — с запахом реки, с холодком, что поднимается по спуску улицы Ушакова и ложится на подоконники. К полуночи гаснет последнее окно на Романовской стороне, и город будто задерживает дыхание. Волга внизу не шумит — она дышит; медленно, глубоко, как большое усталое животное, которому давно пора спать, да все не спится.

Уле не спалось тоже.

Ей девять, и она знала про свой город больше, чем полагается девчонке: знала, что доски на старом причале скрипят на семь ладов, что кот кузнеца Фомича прячется под перевернутой лодкой у самой воды и оттуда светит двумя зелеными угольками, знала, что если прижаться ухом к печке — слышно, как за стеной, у бабки Насти, тикают ходики. Все она знала. Только вот заснуть не умела — третью ночь подряд.

И не одна она. Весь берег ворочался.

— Это оттого, что колокол умолк, — сказала днем бабушка, разглаживая ей вихор ладонью, сухой и теплой, как печная заслонка. — Был на той стороне, у Бориса и Глеба, маленький колокол. Не набатный — не гуди, не пугай. Голосок с ноготок. Он не звал на службу, он вечером говорил городу: спи. Тихонько так, будто мать над люлькой. Мой дед под него засыпал, и я, и ты. А по весне сорвался с перекладины — да в Волгу. С тех пор река его прячет, а мы третий год толком не спим.

Уля запомнила.

Ночью, когда часы в кухне пробили полночь и замолчали, будто сами устыдились шума, она натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин платок и вышла.

Двор был синий. Весь мир был синий — от луны, от снега, от того особого света, что бывает только в час, когда честные люди спят. Она спустилась переулком к воде. Мимо покосившегося палисадника, мимо колонки, обросшей ледяной бородой, мимо черных яблонь, что стояли, растопырив пальцы, и ничего не говорили. Пахло дымом и рекой.

У причала горел огонек.

Не фонарь — фонарем тут и не пахло, электричество на спуске отродясь еле теплилось. Огонек был живой, масляный, качался на носу низкой плоской лодки, каких Уля отродясь в Тутаеве не видала. А на корме сидел старик.

Борода лопатой. Шапка треухом. Весла — длинные, как удочки на сома.

— Ну, — сказал он, не оборачиваясь. — Долго ждать-то тебя. Садись, коли пришла.

— Я? — Уля остановилась. В валенках подтекало — снег набился, тает. — Куда садись?

— На тот берег. — Старик мотнул бородой за реку, где в темноте угадывались купола Борисоглебской стороны, черные на черном. — Прохор я. Перевозчик. Тебе колокол нужен? Так его на этом берегу нету. Его на сонной стороне искать.

Волга была вся в пару. Туман стоял над ней, как молоко в широкой миске, и в этом молоке тонули огни, звуки, самый край мысли. Уля шагнула в лодку — та даже не качнулась, будто и не по воде стояла, а по льду, по камню, по чему-то очень надежному.

И тут из тумана на нос лодки шагнула цапля.

Серая, длинноногая, с глазом желтым и недовольным. Встала на одну ногу, поджала другую и оглядела девочку сверху вниз — как учительница глядит на кляксу в тетради.

— Опять ребенок, — сказала цапля скрипуче. — Прохор, я тебе сколько раз говорила. Детей возить — морока. Они там все трогают.

— Пелагея, помолчи, — беззлобно отозвался старик и оттолкнулся веслом.

Берег отъехал.

Они плыли. Весло опускалось и поднималось без единого всплеска; туман расступался и смыкался за кормой, и очень скоро Уля перестала понимать, где Романовская сторона, где Борисоглебская, где вообще низ и верх. Луна плыла рядом с ними в воде — целая, круглая, и не разбивалась от весла, будто была не отражением, а настоящей, второй, ручной какой-то луной.

— Слушай сюда, — цапля переступила с ноги на ногу. — На сонном берегу живут все звуки, которые город потерял. Понимаешь? Все, что здесь когда-то отзвучало да пропало. Скрип качелей, которых давно нет. Смех, которому сто лет. Первое слово, что сказал кто-то, кого уж и на свете не осталось. Они там. Тихие. И твой колоколец там же.

— А как я его узнаю? — шепотом спросила Уля. Шепотом — потому что громче тут было нельзя, тут воздух сам был как натянутая нитка.

— Глазами — никак, — отрезала цапля. — Там смотреть без толку. Там все на один вид — серое да сонное. Ты ушами ищи. Тот звук, от которого у тебя самой глаза сами закрываются, — он и есть.

Лодка ткнулась во что-то мягкое.

Берега Уля не увидела — увидела пологий скат, весь заросший высокой седой травой, и трава эта тихонько звенела. Не ветром. Сама по себе. Каждая былинка — свой звук: одна дзинькала, как ложечка о стакан, другая ухала совой, третья бормотала не то колыбельную, не то считалку. Тысячи тысяч. Целое поле потерянного.

Уля пошла.

Валенки утопали в звенящей траве по колено. Голова кружилась — так их было много, этих звуков, все тянули к ней, все шептали: я, возьми меня, я тот самый. Вот заплакал ребенок — где-то, когда-то, давным-давно. Вот засмеялась девушка. Вот скрипнула калитка, которой нет. Уля шла и слушала, и от каждого звука хотелось остановиться, сесть в траву и заплакать — так они были родные и такие потерянные.

Она закрыла глаза.

Так стало легче. Глаза-то и вправду мешали. Она перестала искать глазами и стала просто идти на ощупь, руками разводя звенящую траву, — и слушать, слушать, слушать.

И вот.

Среди тысячи голосов — один. Тоненький, с ноготок. Он не звал и не плакал. Он просто говорил, ласково и без слов: спи. И у Ули сами собой, вот честное слово, начали слипаться веки. Ноги стали ватные. Захотелось лечь прямо тут, в седую траву, под ручную луну, и уснуть на сто лет.

— Не смей! — крикнула с лодки цапля. — Уснешь тут — тут и останешься! Хватай его — и назад!

Уля протянула руки на звук — как за водой из ручья тянутся, горстью. И звук лег ей в ладони. Теплый. Круглый. Живой, как птенец. Она сжала пальцы — осторожно, чтоб не спугнуть, — и побежала к лодке, спотыкаясь, зевая на каждом шагу.

Прохор оттолкнулся. Берег с седой травой ушел в туман и пропал, будто его и не было.

— Держи крепче, — буркнула Пелагея, но уже не сердито. — Не расплескай. Он тихий, ему бы к своему месту — на перекладину, к Борису и Глебу.

К Борисоглебской стороне пристали в самый глухой час.

Уля поднялась по обледенелому спуску к белой церкви — той, что стоит над Волгой уже которую сотню лет и все смотрит на воду. Колокольня была пуста, только на нижней перекладине темнела пустая скоба — то самое место, откуда весной сорвался голосок. Девочка встала на цыпочки. Разжала ладони.

И звук вернулся домой.

Сперва тихо — будто пробуя, не забыл ли он, как это делается. Потом ровнее. По всему заречью, над обеими сторонами, над черными яблонями и синим снегом, над спящей рекой поплыл маленький колокольный голос: спи, спи, спи. С ноготок голосок, а услышали его все.

Уля даже не помнила, как перевез ее Прохор обратно. Не помнила, как поднялась переулком, как стянула мокрые валенки, как забралась под одеяло, еще хранившее ее собственное тепло.

Она спала.

Весь Тутаев спал — впервые за три года по-настоящему, глубоко, до самого донышка. Спала бабка Настя, и часы ее тикали в лад колоколу. Спал кузнец Фомич. Спал даже зеленоглазый кот под перевернутой лодкой — свернулся клубком и урчал во сне что-то свое, кошачье.

А над рекой, в остывающем тумане, старик в треухе сматывал веревку, погасил масляный огонек и сказал цапле:

— Ну вот. Одним спящим городом больше.

— Дети, — проворчала Пелагея, поджимая ногу. — Все-таки от них бывает толк. Изредка.

И лодка растаяла в молоке — до следующей ночи, когда где-нибудь еще какой-нибудь город потеряет свой тихий голос и не сможет уснуть.

А Уля утром так и не поняла — было это или приснилось. Только валенки у печки стояли мокрые. И где-то за рекой, чуть слышно, все говорил и говорил маленький колокол: спи.

Тростник, из которого плетут клятвы, растет в одной-единственной заводи — там, где река Веретенка поворачивает к морю и на миг задумывается, стоит ли вообще туда идти.

Меня зовут Мира. Я плетельщица.

Ремесло простое на вид. Двое приходят, говорят, о чем хотят сговориться, — и я вплетаю их слова в мокрый шнур. Дальше шнур помнит сам. Пока обе стороны держат уговор, он лежит мягкий, теплый, как кошачий хвост. Нарушит один — затягивается. Не на шее, это бабьи сказки. На памяти. Клятвопреступник забывает лицо того, кому солгал, и доживает свой век пустой, будто в его доме кто-то заколотил одно окно, и теперь в комнате всегда чуть темнее, чем должно.

Такова цена для них.

У меня своя.

В нашей деревне не говорят «здравствуй». Говорят: «Долгих нитей тебе». И отвечают: «И тебе не рваться». Дети боятся заводи — их пугают, что если сунуть туда палец, тростник обмотает и заберет первое слово, которое ты когда-то сказал. Вранье, конечно. Тростник берет не первое слово. Он берет мои.

Каждый шнур, что я плету, стоит мне одного воспоминания. Не чужого — своего. Своего собственного, вырванного с корнем, будто и не росло.

Я поняла это не сразу. В молодости думала — просто память дырявая, у всех к старости так. Сплела свахе Оляне шнур на ее дочку — забыла, как звали мою мать. Сплела рыбакам уговор о дележе улова — потерял вкус первой в жизни ухи, той, что варил отец на камнях. Сначала уходило мелкое. Потом покрупнее. Годы. Лица. Целые зимы, которых будто и не было.

Я не жалуюсь. Кто-то же должен держать деревню в нитях. Без клятв люди грызутся, как собаки над костью.

В то утро туман сошел с реки рано, и заводь дымилась. Я срезала семь стеблей — на семь не соглашаюсь, дурная примета, срезаю всегда четное или девять, — и тут по мосткам заскрипели чужие шаги.

Старик.

Высокий когда-то, теперь сложенный пополам, как удочка в чехле. Руки — сплошь узлы, каких не наплетет ни одна плетельщица. Рыбацкие руки. От него пахло смолой и той горькой травой, что кладут в сети от гнили.

— Ты Мира? — спросил он. Голос сиплый, будто им давно не пользовались по назначению.

— Я. Долгих нитей.

Он не ответил, как положено. Просто смотрел. Долго. И в этом взгляде было что-то — не скажу «знакомое», у меня для «знакомого» половины памяти не хватает. Скорее так смотрят на дом, который сгорел, а ты все равно приходишь на пепелище и стоишь.

— Мне нужно расплести клятву, — сказал он.

Я засмеялась. Тихо, чтоб не обидеть.

— Клятвы не расплетаются, отец. На то они и клятвы. Можно только нарушить — но тогда сам знаешь, чем платят.

— Знаю, — он полез за пазуху. — Эту расплетут.

И достал шнур.

Старый. Выгоревший до цвета кости. Плетение — три пряди в косой набор, с узелком-обманкой на конце, которого нынче никто не вяжет. Так плели только у нас в заводи. Так плела... так плету я. Мой узел. Ни у кого больше нет такого. Я его придумала девчонкой, чтоб отличать свою работу от чужой.

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Откуда это у тебя?

— Ты сама и вязала. — Он положил шнур мне на ладонь, и тот лег мягко. Теплый. Значит, уговор еще держат. Оба. — Сорок один год назад. На той стороне реки, под старой ивой, которой уж нет.

Я держала свой шнур и не помнила ни ивы, ни реки той стороны, ни его.

— Что мы обещали? — Голос у меня сел.

Старик отвернулся к воде. Плечи его ходили — не пойму, смеялся он или наоборот.

— Ты обещала прийти. А я обещал ждать. Каждый год, в ночь, когда река задумывается, — приходить под иву и ждать до утра. — Он помолчал. — Я приходил сорок раз, Мира. Сорок один. Ивы давно нет — стою у пня. Ты не пришла ни разу.

Тростник шелестел у моих ног. Заводь дышала туманом.

И тут я поняла. Не вспомнила — на воспоминание там уже нечему было цепляться, — а именно поняла, холодно и ясно, как понимают, что за окном ночь. Каждый год я плела кому-то шнур. Каждый год отдавала по памяти. И где-то среди тех сотен уговоров — свадеб, дележей, мировых — уплатила однажды и его. Лицо. Иву. Обещание. Себя ту, что любила и клялась прийти.

Я забыла его, чтоб связать чужих.

— Расплети, — сказал он, снова поворачиваясь. Глаза мокрые, но голос твердый. — Освободи меня. Я устал ходить к пню. Пусть уговор отпустит — и я забуду тебя, как ты меня. Тогда мне будет все равно.

Вот в чем дело: расплести клятву можно. Одним способом. Вплести поверх новую — отменяющую. И заплатить, как всегда я плачу.

Одним воспоминанием.

А у меня осталось теперь только одно, за что стоит держаться. То, которого час назад не было. Он. Этот старик у воды. Единственное живое лицо в моей выеденной памяти.

Я размочила стебель. Пальцы делали привычное, пока голова металась. Расплету — он свободен, уйдет, забудет пень и иву, доживет спокойно. А я забуду его. И останусь совсем пустая — но пустая уже без единой дырки, ровно, гладко. Как раньше. Ничего не заболит, потому что нечему.

Не расплету — он будет ходить к пню, пока ноги носят. Ждать той, что не помнит дороги.

Стебель в моих руках уже гнулся в косой набор. Сам. Руки знали.

— Как тебя звать? — спросила я. Чтоб хоть звук унести с собой в ту пустоту.

— Ты и это забыла, — он улыбнулся наконец, и стало видно, каким он был под ивой. — Ничего. Вяжи.

Я завязала последний узел — свой, с обманкой.

И на середине движения, пока река задумывалась, стоит ли вообще идти к морю, я запомнила его лицо изо всех оставшихся сил — так держат воду в горстях, зная, что все равно протечет.

Потом стало легко.

Передо мной стоял какой-то старик. Рыбак, судя по рукам. Он плакал и почему-то благодарил.

— Долгих нитей тебе, отец, — сказала я вежливо. — И не рваться.

Он ушел по мосткам, не оглядываясь. Правильно. Уговор свое взял.

А я срезала еще два стебля — до девяти не хватало, — и не могла понять, отчего у меня мокрое лицо и почему в груди, будто кто заколотил окно, и в комнате теперь навсегда чуть темнее, чем должно быть.