Сказки на ночь

Тула спала.

Снег падал на улицу Металлистов — тихо, по-домашнему, словно стелили перину на ночь. Фонари горели желтым, старым, добрым светом — таким, какой бывает только в провинциальных городах после полуночи, когда дворники уже ушли, а первые молочники еще не вышли.

Я — Григорий Палыч. Пряничник. Тридцать восьмой год пеку тульские пряники в полуподвале старого купеческого дома — того самого, с зеленой крышей и кривым водостоком, что напротив храма Сретения. Дом помнит еще прабабку мою; она тут квасила капусту, а я теперь — мну тесто.

В ту ночь я задержался.

Обычно к одиннадцати уже наверх ухожу, в квартирку над пряничной, чай пить с женой Антониной. А тут — заказ срочный, к утру надо. Сорок медвежат для детского сада на Демидовской. Воспитательница, Светлана Игоревна, просила: «Палыч, миленький, чтобы у каждого имя сверху сахаром, ладно?»

Ладно.

Я выложил последнюю партию на деревянную доску. Печь остывала, потрескивая, будто старая собака во сне. Пахло медом, корицей и теплым липовым деревом. И еще — почему-то — мокрой шерстью. Откуда взялся этот запах, я не понял. Окно закрыто. Кошки у меня нет. (Хотя кошка иногда заходит — соседская, рыжая, наглая; зовут ее Маша. Но это другая история.)

Я сел на табурет.

Погасил верхний свет, оставил только лампочку над печью — слабую, в сорок ватт, с пожелтевшим абажурчиком, который Тоня вязала еще в восемьдесят девятом.

И вот тогда.

Медведь на нижней полке моргнул.

Я, конечно, подумал, что мне померещилось — ну сами посудите, какие медведи моргают, тем более пряничные, тем более в час ночи. Усталость, кофе, низкое давление — у меня всегда низкое осенью. Я даже посмеялся про себя: «Допекся ты, Палыч».

Но медведь сказал:

— Дядя Гриша, мне домой надо. К Сонечке. Она ждет.

Голос был тонкий, как у ребенка лет пяти. И серьезный — будто этот пряник всю жизнь знал, что у него есть дело, и наконец дождался часа его выполнить.

Я молчал.

Что я мог сказать.

Медвежонок был самый обыкновенный: темно-коричневый, с белым сахарным брюшком, изюминами вместо глаз и крошечным мятным носиком. Я его сам слепил час назад. Имя на нем еще не было выведено — собирался утром, перед глазурью.

— Какая Сонечка? — спросил я наконец. Голос у меня был хриплый.

— Соня Лебедева. Демидовская, дом четырнадцать, квартира двадцать три. Она сегодня заболела, у нее температура, и она очень-очень хотела пряничного медведя. А ей не достанется — ее в садике не было. Понимаете?

Я помолчал. Снег за окном падал еще гуще.

— Понимаю.

В полуподвале сделалось тихо-тихо. Только в углу, в старой бочке для муки, шуршала мышь. Я ее не гонял; пусть живет, мне не жалко. Я даже клички ей дал — Феня. (Сам с собой иногда разговариваю с Феней. Стыдно, но что поделаешь.)

— А как же я тебя донесу? — спросил я медведя. — Ты ж пряник. Развалишься.

— Не развалюсь, — сказал он спокойно. — Сегодня ночь такая. С двенадцати до четырех. Бабушка моя, прабабушка тоже моя — она рассказывала. В эту ночь любое тесто, замешанное на липовом меде, может ходить. Один раз в году. Под Рождество.

Да, вспомнил я: завтра — Сочельник. Шестое января. Самый длинный сон у города.

Я встал.

Надел пальто — старое, драповое, с заплаткой на рукаве; Тоня все грозится выбросить, а я не даю. Замотался шарфом. Взял с полки картонную коробочку, выстелил ее льняным полотенцем. Медвежонок сам — сам! — спрыгнул с полки и пошел к коробке. Лапки его постукивали по доске, как маленькие глиняные камешки.

— Полезай.

— Залажу.

Он залез. Я закрыл крышку.

Мы вышли на улицу Металлистов.

Тула в ту ночь была — как картинка из детской книжки. Снег. Фонари. Купола Успенского собора в перспективе. Какой-то одинокий троллейбус прополз по проспекту Ленина, светясь окнами, и пропал за поворотом. Я свернул на Менделеевскую, потом — дворами — к Демидовской. Этот маршрут я знаю наизусть. Я тут вырос. Вот тут — котельная, где работал мой отец. Вот — пирожковая, в которой я первый раз поцеловал Тоню, в семьдесят восьмом, на втором курсе. Сейчас там салон сотовой связи. Жаль.

По дороге медведь говорил из коробки.

Тихим, теплым голосом. Про то, как ему хорошо было в тесте. Про то, что мед — это солнечный свет, который запомнили пчелы. Про то, что у каждого пряника есть имя — мы его просто не всегда слышим. Я слушал и почему-то не удивлялся. В час ночи, когда снег и фонари, удивляться вообще трудно. Все кажется естественным.

Демидовская, четырнадцать.

Старый кирпичный дом, пятиэтажка, лампочка на козырьке мигает. Я поднялся на четвертый. Двадцать третья квартира. Звонить я не стал — час ночи все-таки. Просто положил коробочку у двери, на коврик.

— Спасибо, дядя Гриша, — сказал медведь изнутри. — Можно я еще одно скажу?

— Скажи.

— Антонине Сергеевне передайте, что варежки ее — самые теплые в городе. Я знаю. Я видел.

Я растерялся. Потом улыбнулся.

— Передам.

Я постучал в дверь — тихонько, в три коротких — и быстро спустился вниз. На лестнице пахло борщом и стиральным порошком; обычные, домашние, человеческие запахи.

Когда я вышел на улицу, снег уже не падал.

Луна стояла над Демидовской — большая, рябоватая, словно тоже выглядывала: ну как там медвежонок, доехал?

Доехал, луна. Спи.

Я шел домой не торопясь. Думал о Соне Лебедевой, которую никогда не видел. О том, что в каждом доме сейчас спит ребенок, и каждому ребенку нужно что-то маленькое — пряник, варежка, тихая песенка, чтобы сон был мягкий. О том, что города вообще-то живые; просто мы их слышим только ночью, когда уши не забиты дневным шумом.

Дома Тоня уже спала. Я разделся в коридоре. Зашел на кухню. На столе стояли две чашки — Тонина и моя, — и в моей был чай, еще теплый, с долькой лимона. Жена меня знает.

Я выпил чай. Сел у окна.

За окном — Тула, спящая, тихая, в снегу. Где-то там, на Демидовской, под одеялом в горошек спала Соня Лебедева. И ей снилось — я почему-то знаю это — что у ее кровати сидит маленький пряничный медведь и тихонько-тихонько напевает песенку про мед и липовый цвет.

Я улыбнулся.

И пошел спать.

На следующее утро в детский сад на Демидовской я отнес тридцать девять медведей — не сорок. Светлана Игоревна не заметила. А Сонечка Лебедева в тот день впервые за неделю проснулась без температуры.

Совпадение, конечно.

Конечно.

Но я с тех пор каждый Сочельник пеку на одного медведя больше, чем заказывают. Так, на всякий случай. Мало ли кому из них захочется куда-то дойти.

Спокойной ночи, дорогие. Спите крепко.

И если вдруг услышите ночью шорох на кухне — не пугайтесь. Это просто кто-то маленький идет по своим маленьким, очень важным делам.

В Ереване ночью Конд молчит особенно. Старый квартал — глиняные крыши, кривые лесенки, домишки, прилепившиеся друг к дружке, будто боятся свалиться с холма. Сверху, с проспекта Сарьяна, доносится последний троллейбус — гудит, кашляет, исчезает. Потом — все. Только где-то поет сверчок, да у соседей мяукает старая шелудивая кошка по имени Шушан.

Я сидела у бабушки на айване и не спала. Бабушка — Анаит-татик — спала. И не спала. То есть лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок так, будто что-то потеряла в трещинах побелки.

— Татик, что у тебя?
— Сон, — сказала она. — Сон ушел.

Я не поняла. Подумала, что бабушка просто устала. Ей восемьдесят три, она печет лаваш в тонире, ходит на рынок ГУМ за зеленью, ругается с продавцом сыра — какая ей разница, какой именно сон.

Но Анаит-татик села. Накинула на плечи серый платок с дыркой, ту самую дырку она каждый год собирается зашить и каждый год забывает. Посмотрела на меня поверх очков — старых, с одной треснутой дужкой, обмотанной синей изолентой.

— Анушик-джан. У меня была джезва. Бронзовая. Маленькая, на одну чашку. Я в ней варила кофе, а вечером — клала туда сон. Свой сон на ночь. Утром доставала. И спала.

Я хотела сказать, что сон нельзя положить в джезву. Не сказала.

Потому что бабушка встала и пошла к серванту. В серванте у нее хранится все: фотографии, четыре сахарницы, портрет дедушки в военной форме, маленькая иконка Григория Просветителя и какие-то ленты. Она пошарила, долго пошарила, выдвинула нижний ящик. Достала тряпицу. Развернула.

Джезва.

Крохотная. С длинной деревянной ручкой, потемневшей от времени. Бронза тусклая, в зеленоватых пятнах окиси. И что-то на ней выбито — арабская вязь, не то армянская, не то и вовсе черт знает какая. Точнее — бабушка бы за это слово меня шлепнула полотенцем.

— Эту джезву мне подарил дед в сорок седьмом году. Он привез ее из Тебриза. Сказал — внутри живут сны. Я смеялась. А потом — однажды — у меня болел Грикор, твой папа, маленький, два года. Кашлял. Я три ночи не спала. На четвертую — я заварила в этой джезве кофе, а потом перевернула вверх дном на блюдце. И заснула. Утром на блюдце был сон. Свернувшийся, как кошка.

Я молчала.

Я смотрела на джезву и думала, что бабушка немножко того. Любя думала. С нежностью. Но — того.

— А теперь, — сказала Анаит-татик, — сон ушел из джезвы. И мой ушел. Ты понимаешь?

Нет. Я не понимала.

Но вышла из дома.

Конд ночью — это не улицы, это лабиринт. Узкие проходы между домами, ступеньки вверх, ступеньки вниз, во двориках — виноградные лозы, сухие, скрипучие; кое-где из окна льется желтый свет, кое-где — темнота, в которой пахнет тутовником и чем-то жареным с вечера. Луна висела над Араратом. Большая. Желтоватая, как лаваш, передержанный в тонире.

Я шла и держала джезву. Она была холодная. Совсем холодная. Никаких снов в ней не было — я точно знала.

Или не знала?

У старого арочного прохода, где когда-то жил жестянщик дядя Карен, на каменной ступеньке сидела кошка. Та самая Шушан. Серая, с одним рваным ухом, с глазами, как две капли расплавленного желтого меда.

— Куда идешь, Анушик? — сказала кошка.

Я села на ступеньку. Очень аккуратно села. Так, будто если резко двинуться, мир расколется.

— Кошка, — сказала я. — Ты говоришь.

— А ты слушаешь, — ответила Шушан. — Это редкость. В этом квартале мало кто слушает. Тут все говорят. С утра до вечера. Армяне же.

Она зевнула. Розовый язык, мелкие острые зубы.

— Ты ищешь сон бабушки. Я знаю. Я слышу — ночью все джезвы перешептываются. У вашей джезвы голос как у старой певицы — хриплый. Она плачет.

— Куда сон делся?

Кошка посмотрела на луну.

— Сны иногда уходят сами. Когда хозяин слишком долго не клал в джезву своих новых снов. Бабушка твоя, Анаит, — она перестала мечтать. Не было повода. Дед умер, сын вырос, внучка приехала — все хорошо. А когда хорошо — мечтать забывают. И тогда старые сны устают сидеть в джезве и уходят. Гулять. По крышам.

— И мне его вернуть надо?

— Не вернуть. Поймать новый.

Шушан спрыгнула со ступеньки. Пошла впереди, хвост трубой. Я — за ней.

Мы прошли мимо дома, где жил старый художник Левон, который рисовал гранаты и больше ничего. Прошли мимо колонки, из которой течет вода — днем и ночью, и днем и ночью — потому что в Конде так заведено, кран не закрывают, иначе обидится. Поднялись по лесенке туда, где Конд кончается, и начинается обрыв, и видно весь Ереван — россыпь огней, тусклых и желтых, как старое золото в шкатулке у бабушки.

И Арарат.

Арарат ночью — это даже не гора. Это присутствие. Будто кто-то очень большой и очень спокойный сидит на горизонте и смотрит на тебя.

— Сюда, — сказала кошка. — На крыше, видишь?

Я посмотрела.

На крыше соседнего дома — глиняной, плоской, с торчащей жестяной трубой — что-то шевелилось. Маленькое. Кудрявое. Как клочок тумана с лапками.

— Это сон, — сказала Шушан. — Чей-то старый сон гуляет. Не твоей бабушки. Чужой. Тебе нужен новый.

— А где новый брать?

— Сама придумай. Налей в джезву воды — настоящей, ереванской, из колонки. Поставь на луну. И загадай сон. Для бабушки. Такой, какой ей нужен.

Я задумалась.

Какой бабушке нужен сон?

Я не знала. Я знала, что ей восемьдесят три. Что у нее болит колено. Что она каждый день в семь утра ходит за хлебом, хотя дома есть лаваш. Что она любит, когда я остаюсь ночевать. Что она боится — я уеду обратно в Москву и больше не приеду.

Я спустилась к колонке. Налила в джезву воды. Холодная — аж пальцы заломило. Поднялась обратно на обрыв. Поставила джезву на каменный парапет так, чтобы луна отражалась в воде — кругленькая, дрожащая.

И загадала.

Я загадала бабушке сон про дедушку. Про молодого. Про сорок седьмой год. Как дед приезжает из Тебриза, входит во двор в военном кителе, держит в руках сверток. В свертке — джезва. И говорит: "Анаит, я тебе сны привез". А она смеется. И они пьют кофе на этом самом айване, где сегодня бабушка не могла уснуть. И виноград над ними — молодой, зеленый, еще не созревший. И впереди — целая жизнь.

Вода в джезве чуть-чуть колыхнулась. Луна в ней мигнула. И — я не уверена — но мне показалось, что на дне что-то блеснуло. Маленькое. Как монетка. Или как зрачок.

— Готово, — сказала Шушан у меня в ногах. — Неси.

Я понесла.

Осторожно. Будто несла не джезву, а хрустальный стакан, налитый до краев.

Домой я вернулась — Анаит-татик уже не сидела. Лежала. С открытыми глазами. Платок с дыркой на стуле.

Я поставила джезву на стол. Перевернула на блюдце — так, как она рассказывала. Не знаю зачем. Просто чтобы поверить.

И села рядом.

Бабушка повернула голову.

— Анушик-джан. Я что-то вспомнила. Деда. Как он приехал в сорок седьмом. Привез джезву. Мы кофе пили. Виноград был зеленый. Помнишь?

— Помню, татик, — сказала я. Хотя я этого помнить не могла. Меня тогда даже в проекте не было.

Она закрыла глаза.

Заснула.

Я сидела и смотрела на нее. Платок с дыркой. Очки на тумбочке. Дыхание ровное, тихое.

За окном Конд молчал. Где-то наверху, на крыше, прошла кошка — легкими лапами, будто извинялась, что вообще существует. Луна сползла за Арарат. Стало светлеть. Совсем чуть-чуть — серенько, нежно, как изнанка голубиного крыла.

Джезва на столе была пустая.

В ней больше ничего не было.

Ни воды, ни сна, ни даже отражения. Только бронза. Старая, в зеленых пятнах. И вязь, которую я так и не прочитала.

Я легла рядом с бабушкой — на ее жесткий топчан, под колючее шерстяное одеяло, которое она вязала еще при Брежневе. И тоже закрыла глаза.

И мне приснился сон.

Про деда. Про сорок седьмой год. Про молодую Анаит — черные косы, смех, передник в муке.

Я его никогда не видела. А приснился — как родной.

Наверное, бабушкин сон был слишком большой для одной джезвы. И она поделилась.

Спите, мои хорошие. В Конде уже почти утро.

В Плесе зимой ночь приходит рано — часам к четырем уже синева ложится на крыши, на резные наличники, на узкую Калашную улицу, что петляет вверх, к Соборной горе. Снег здесь падает тихо. Будто кто-то его не сыплет, а кладет — горсткой, бережно, как муку на стол.

Вера приехала к бабушке на каникулы — в маленький деревянный дом на улице Ленина, прямо напротив Волги. Дом старый, скрипучий; печка топится березовыми поленьями, и от них в комнатах пахнет так, как пахнет только в детстве. Сладко. Дымно. Немножко смолой.

Бабушка уснула рано. А Вера — нет.

Она лежала под лоскутным одеялом и слушала, как где-то на горе бьет колокол.

Один удар.

Потом — долгая, плотная, как сметана, тишина. Потом еще удар, поменьше. И снова молчание.

Часы на стене показывали без четверти час. В это время в Плесе обычно никто не звонит — церковь Воскресения Христова на горе зимой закрыта, ключи у отца Михаила, а отец Михаил, как известно всему городу, в это время спит и видит сны про большую щуку.

«Странно», — подумала Вера. И встала.

В сенях она сунула ноги в бабушкины валенки — те самые, серые, подшитые рыжей кожей, что пахли сеном и чем-то еще, чему названия нет. Накинула пуховый платок. И вышла.

Улица была пустая. Совсем. Ни собаки, ни кошки, ни одного следа — будто город забыли где-то на полке, между банками с вареньем.

Вера пошла вверх.

Калашная улица в темноте казалась длиннее, чем днем. Сугробы по бокам — выше колена; фонари редкие, желтые, с дрожащим светом, как у керосиновых ламп. Один фонарь, у поворота к дому-музею Левитана, моргнул. И погас. И снова зажегся — будто передумал.

Вот тут она и увидела лису.

Лиса сидела прямо на коньке музейной крыши. Белая, как первый снег — нет, белее: будто ее специально выкатали в сахарной пудре. Хвост свешивался вниз, ушки торчком. Глаза — два мокрых угля.

— Долго же ты шла, — сказала лиса.

Вера остановилась. Подумала: «Ну вот, доигралась. Это сон. Или я заболела. Или это все бабушкина наливка из черной смородины — она у нее, между прочим, ого-го».

— Не сон, — сказала лиса. Спрыгнула. Села на сугроб напротив. — И не наливка. Я тебя жду с восьми вечера, между прочим. Замерзла вся.

— Ты говоришь, — глупо сказала Вера.

— Естественно. А ты что думала — буду тявкать? У меня к тебе дело.

Дело было такое.

Давно, очень давно — лиса махнула лапой куда-то в сторону Волги, как будто там лежало это «давно», свернутое в клубок — один художник потерял на Соборной горе кисточку. Маленькую, беличью, с потертой деревянной ручкой. Кисточка эта была не простая: ею художник писал не картины, а утра. Настоящие, плесские утра — те самые, с туманом над водой, с розовыми сараями, с дымом из труб.

— Левитан? — догадалась Вера.

— Тс-с-с. Имен не называют ночью. Услышит — обидится. Он, знаешь, обидчивый был.

Кисточка, рассказывала лиса, упала в старый колодец — тот, что во дворе за церковью, заколоченный досками, забытый всеми. И с тех пор плесские утра стали обычные. Красивые, конечно. Но не те.

— А мне-то что? — спросила Вера. Зябко переступила. — Я рисовать вообще не умею. Я в музыкальном училище, по классу фортепиано.

— А руки у тебя бабкины, — спокойно сказала лиса. — А бабка твоя, между прочим, дочка Анны Тимофеевны, которая прислуживала в доме… ну, ты поняла. И руки у вас в роду — особенные. Найдешь.

Вера хотела возразить. Что-то про то, что это вообще ерунда, что лисы не разговаривают, что колодцы заколачивают не просто так. Но почему-то промолчала. Просто пошла следом.

За церковью — двор. Маленький, заметенный. Старая береза с обломанной верхушкой. Сарай. И посередине — холмик из снега, под которым угадывался сруб.

Лиса принялась раскапывать. Лапками — быстро, ловко, как будто всю жизнь только этим и занималась. Вера присоединилась — голыми руками, в варежках было неудобно.

Доски оказались трухлявые. Одна треснула под нажимом — глухо, тихо, как ломается сухарь во рту.

Внутри пахло не сыростью, как ожидала Вера. Пахло старой краской. Льняным маслом. И почему-то — яблоками.

— Лезь, — сказала лиса.

— Куда лезть?! Там же темно.

— Не темно. Ты глянь.

Вера глянула.

И правда — на дне колодца теплился свет. Слабенький, голубоватый, как будто там, внизу, кто-то держал ладонь над свечкой. Лестница в стене — железные скобы, ржавые, но крепкие.

Она полезла. Считала про себя ступени, потом сбилась. Минут пять прошло. Или десять. Или две — кто считал, когда вокруг такое.

Дно оказалось сухое. И никакой воды. Только земля, утоптанная, и старый деревянный ящик. И на ящике — кисточка.

Маленькая. Беличья. Ручка потертая, лак облез. Ворс слипшийся — но целый.

Вера взяла ее в руку. Кисточка была теплая. Как живой воробышек.

Когда она поднялась обратно, лиса уже сидела на краю колодца и смотрела на восток.

— Светает, — сказала она. — Идем.

Они поднялись на самую макушку Соборной горы. Отсюда был виден весь Плес — крыши под снегом, черная лента Волги, не замерзшая еще у фарватера, дальние огоньки Левашихи на том берегу. Небо над лесом начинало розоветь — но как-то неуверенно. Будто стеснялось.

— Макни в небо, — велела лиса. — Вон туда, где облако.

Вера протянула руку. Кисточка коснулась воздуха — и в воздухе осталась полоска. Теплая, медовая, с примесью розового. Полоска расползлась, потекла вниз, на сараи, на крыши, на снег.

И Плес — настоящий, тот самый, прежний — проснулся.

Из труб поднялся дым — ровными столбиками, как нарисованный. Над водой пополз туман — не зимний, едкий, а тот, летний, молочный (хотя стоял январь, и это было невозможно — но кому ночью объяснишь, что возможно, а что нет). Колокольня засветилась изнутри. Где-то залаяла собака — лениво, по-доброму, как лают только спросонья.

Вера стояла и смотрела. И ей казалось, что она вспоминает что-то очень давнее — то, что было до нее, и до бабушки, и до бабушкиной мамы. Какое-то общее, теплое, родовое.

— Ну вот, — сказала лиса довольно. — Теперь утра будут правильные. До весны хватит, а там посмотрим.

Она потянулась. Потерлась мордой о Верину варежку — коротко, по-кошачьи. И добавила:

— Кисточку оставь себе. Спрячь. Если когда вдруг утро покажется тебе серым — макни в чай. Или в варенье. Или просто в воздух. Поможет.

— А ты?

— А я тут. Я всегда тут. Соборная гора — мой двор.

Лиса прыгнула в сугроб — и пропала. Только белая шерстинка повисла на ветке березы и закружилась, оседая.

Вера спустилась по Калашной. Дом бабушки стоял, как стоял. В окнах — темно. Печка еще дышала теплом. На столе — чашка с недопитым чаем, корка хлеба, ходики тикают.

Она разделась. Положила кисточку под подушку. Легла.

И уже засыпая, услышала, как бабушка из соседней комнаты бормочет во сне:

— Верунька… ты, что ли, опять на горе была? Совсем как мать твоя… совсем как…

Дальше Вера не расслышала. Она уже спала — крепко, тепло, без снов. А может, и со снами — но такими хорошими, что их и пересказывать жалко.

За окном падал снег. Тихо. Будто кто-то клал его горсткой, бережно, как муку на стол.

И где-то на горе, на коньке музейной крыши, сидела белая лиса и смотрела, как над Волгой встает правильное, медовое, плесское утро.

В Тобольске зимой ночь начинается рано. Часа в четыре над Иртышом синеет, к шести — уже густо-чернильный купол с прорезями звезд, а к полуночи мороз так схватывает воздух, что дышишь — и слышно, как вдох звенит.

Я живу в нижнем посаде, на улице Кирова, в деревянном доме с резными наличниками, которые мой дед сам вырезал в шестьдесят восьмом году. Дом скрипит. Печка трещит. И где-то на чердаке — кто-то ходит. Каждую ночь.

Меня зовут Варя. Реставратор. Работаю в мастерской при Софийско-Успенском соборе — это там, наверху, на горе, куда от нашего посада ведет Прямской взвоз, деревянная лестница в сто девяносто восемь ступенек. Зимой ступеньки обмерзают, и я каждое утро поднимаюсь как пьяная: цепляюсь за перила, выдыхаю белым, ругаюсь шепотом — ругаться вслух на горе, перед кремлем, рука не поднимается.

Наверху — другой мир. Кремль белокаменный, единственный в Сибири. Гостиный двор. Дворец наместника. Колокольня, которая зимой кажется выше неба. А внизу, за кручей, — посад, Иртыш, и огоньки, маленькие, как будто кто-то рассыпал угольки по черному снегу.

Вот туда я и хожу. Каждый день. И вот про эту ночь — особую — я и хочу рассказать.

Все началось со старой доски.

Ее принес отец Никодим, келарь, в коробке из-под елочных игрушек. Сказал — нашли на колокольне, под половицами, когда чинили перекрытия. Доска была размером с ладонь, темная, лак потрескался, изображение почти не читалось — но в нижнем правом углу я разглядела крошечную фигурку: то ли птица, то ли ребенок в куколе. И глаза. Два светлых глаза, которые смотрели на меня так пристально, будто ждали — давно, очень давно.

— Посмотри, — сказал отец Никодим. — Может, что-то получится.

Я забрала доску домой. Не положено, конечно. Но в мастерской ночью холодно, а у меня дома — печка, лампа, кот Прокоп и тишина, в которой хорошо думается.

Вечер был обычный. Чай. Сухари. Прокоп на коленях. Доска — на столе под лампой. Я разглядывала ее через лупу и не могла понять: то ли это икона, то ли просто старая роспись, может, светская миниатюра конца восемнадцатого века. Краски — темпера, левкас осыпался, золотой фон почти весь сошел. А фигурка в углу — живая. Я не могу сказать иначе. Живая.

Я заснула за столом. Голова на руках, лампа горит, Прокоп сопит где-то у печки.

И вот тогда — это случилось.

Меня разбудил стук. Тихий. Будто кто-то костяшкой пальца — по дереву. Тук. Тук-тук. Я подняла голову. В доме холодно — печка прогорела. Лампа мигает. А с доски на меня смотрит — уже не фигурка в углу — а целая птица, маленькая, серая, с большими янтарными глазами. Совенок. И он моргает.

— Здравствуй, — сказал он.

Вот так. Запросто. Будто мы с ним сто лет знакомы.

Я молчала. Что тут скажешь. Сижу, смотрю, и в груди что-то дернулось, как рыба на крючке — не страх, нет, скорее удивление пополам с узнаванием. Будто я этого совенка всю жизнь ждала и не знала.

— Меня зовут Филин, — сказал он. — Хотя я не филин. Просто совенок. Меня так нарисовали и так подписали — мастер был с юмором.

— Какой мастер?

— Семен Ремезов. Слышала?

Еще бы я не слышала. Семен Ульянович Ремезов — тот самый, что Тобольский кремль строил, картограф, иконописец, человек-эпоха. Триста с лишним лет назад.

— Это он тебя нарисовал?

— Не совсем. — Совенок повел крылом, будто пожал плечами. — Это он меня сюда посадил. Я — душа одной маленькой девочки, которая в моровое поветрие умерла, не доросши до семи лет. Звали меня Дуняшей. Мастер пожалел — нарисовал меня совенком, чтобы я ночами летала по городу и смотрела, как люди живут. Чтобы не скучно было.

Я сглотнула. В горле сухо.

— И ты летала?

— Летала. Триста лет. А потом доску спрятали под половицы — какой-то монах испугался, подумал, что бесовщина. И я застряла. Не вылететь. Слышу — а лететь не могу. Триста лет, Варя. Триста лет под досками. Знаешь, как это.

Я не знала. Я и трех дней без неба не выдерживаю.

— Что мне сделать?

— Дорисуй. — Совенок смотрел на меня в упор. — Мастер не успел закончить. Тут не хватает одного крыла и одной звезды. Если ты дорисуешь правильно — я смогу выйти. Полетать. Хоть одну ночь.

— А потом?

— Потом — посмотрим. Может, останусь. Может, улечу совсем. Триста лет — это долго, я устала. Но сначала — полетать. Очень хочется.

Я встала. Натянула валенки. Сунула доску за пазуху, под тулуп — чтобы краски не схватило морозом. Прокоп проснулся, посмотрел осуждающе и снова уснул — он у меня философ, в чужие дела не лезет.

На улице — минус тридцать два. Я знаю, потому что в сенях градусник, и я его проверила, прежде чем выйти. Снег скрипит так, будто под ногами лопаются маленькие стеклянные шарики. Луна — полная, тяжелая, висит над колокольней, как будто кто-то ее туда специально подвесил для красоты.

Я пошла наверх. По Прямскому взвозу.

Сто девяносто восемь ступенек.

На сто двадцатой я остановилась — отдышаться. Совенок шевельнулся за пазухой.

— Тише, — сказал он. — Слышишь?

Я прислушалась. Тишина. Огромная, ватная, разбавленная только треском мороза в бревнах нижних домов и далеким лаем какой-то собаки на той стороне Иртыша.

— Что слышать-то?

— Как город дышит.

И я услышала. Правда. Тобольск дышал. Медленно, глубоко, во сне — как большой зверь, свернувшийся под снегом. Печные трубы выпускали белые струи в небо. Окна светились янтарно. Где-то на Базарной площади тарахтел снегоуборщик — единственный звук, который выдавал, что сейчас две тысячи двадцать шестой, а не тысяча семьсот восемнадцатый.

Я поднялась наверх. К кремлю.

Мастерская моя — в подклете Гостиного двора. Ключ — в кармане тулупа. Я отперла, зашла, зажгла лампу. Внутри пахло клеем, олифой, старым деревом — родными запахами.

Достала доску. Положила под лампу. Открыла краски — у меня свои, ручной работы, темпера на яичном желтке, как положено.

— Покажи, — сказала я совенку. — Где крыло. Где звезда.

Совенок вышел из доски — буквально вышел, как из окна, — и сел мне на плечо. Легкий, как перышко, и теплый. Я не ожидала, что он будет теплый. Краска же должна быть холодной.

— Вот тут, — он показал клювом. — Левое крыло. Мастер начал, но не довел. И вот тут, в верхнем левом углу, должна быть звезда. Одна. Маленькая. Но самая важная.

— Какая?

— Полярная. Чтобы я дорогу не потеряла.

Я взяла кисть. Самую тонкую, беличью, номер ноль. Развела охру и сурик. Руки дрожали — не от страха, от какого-то другого волнения, для которого у меня даже слова нет. Будто я сейчас не доску дорисовываю, а — не знаю — выпускаю что-то живое из клетки.

Я работала час. Может, два. Может, три — кто считал.

Крыло получилось. Легкое, серое с белыми пестринами, точно как у настоящего совенка. Я не знаю, откуда я знала, как его рисовать — рука сама вела, будто кто-то ее направлял. Может, сам Ремезов. Может, Дуняша. Может, просто ночь, которая в Тобольске зимой такая густая, что в ней растворяется все лишнее, и остается только самое главное.

Потом — звезда. В верхнем углу. Маленькая, шестилучевая, с теплым желтым центром.

Я положила кисть.

Совенок вспорхнул с моего плеча. Облетел мастерскую раз, другой. Сел на полку с банками. Посмотрел на меня янтарными глазами — и я увидела в них то, чего не видела раньше: благодарность.

— Спасибо, Варя.

— Пожалуйста, — сказала я. И горло перехватило.

Мы вышли наружу. На площадь перед Софийским собором. Луна стояла прямо над крестом главного купола, и снег вокруг был такой синий, что казался не белым, а лунно-голубым, как будто кто-то разлил по нему чернила и забыл вытереть.

Совенок взлетел.

Я смотрела, как он кружит над колокольней — серая точка на фоне луны, потом — точка на фоне звезд, потом — просто звезда среди звезд. Он летел над Иртышом, над посадом, над моим домом, над улицей Кирова и резными наличниками. Я знала, что он сейчас видит. Дед когда-то рассказывал, что с колокольни в ясную ночь видно на сорок верст — до самой Абалакской обители.

Совенок облетел все.

Потом вернулся. Сел мне на варежку.

— Налеталась? — спросила я.

— Налеталась. Триста лет ждала — налеталась.

— Останешься?

Он подумал. Янтарные глаза мигнули.

— Останусь. Только не в доске. В доске — скучно. Я буду жить на твоей колокольне. На той, что в кремле. Буду ночами летать, а днем — спать в гнездышке под крестом. Согласна?

— А кто меня будет ночью на работу провожать?

— Я. С колокольни видно весь Прямской взвоз. Я буду тебя встречать на сто двадцатой ступеньке. Там, где ты сегодня остановилась.

Мы спустились вниз вместе. Совенок — на моем плече. Я — пешком, осторожно, чтобы не поскользнуться на обмерзших ступенях.

У моей калитки совенок взлетел.

— Доброй ночи, Варя.

— Доброй ночи, Филин. То есть — Дуня.

— Можно и так, и так. Мне все равно. Главное — я снова летаю.

Он исчез где-то за крышами, в сторону кремля.

Я зашла домой. Печка совсем погасла. Прокоп спал на табурете. Доска лежала на столе — с дорисованным крылом и маленькой звездой в углу. Но фигурки совенка на ней больше не было. Доска была пустая. Просто старая темпера на старом дереве.

Я положила ее обратно в коробку из-под елочных игрушек. Утром отдам отцу Никодиму. Скажу — реставрации не подлежит. Слишком много утрат. Пусть лежит в музейном фонде.

Легла спать. Уже под одеялом услышала — стук в окно. Тихий. Клювом по стеклу.

Я подняла голову. На подоконнике сидел серый совенок и смотрел на меня янтарными глазами.

Я улыбнулась. Помахала ему.

Он моргнул — и улетел.

А я уснула. Так крепко и спокойно, как не спала с детства. И снилось мне, что я лечу. Над Тобольском, над Иртышом, над белыми стенами кремля. И рядом со мной летит маленькая девочка в куколе, держит меня за руку, и смеется — звонко, как звенит мороз в зимнем воздухе.

С тех пор я каждую ночь, поднимаясь по Прямскому взвозу, на сто двадцатой ступеньке слышу — тихий стук крыльев. И знаю: меня встречают.

Спите спокойно. Если у вас за окном кто-то стучит клювом в стекло — не пугайтесь. Может, это просто маленькая Дуня прилетела пожелать вам добрых снов.

В Выборге зимой темнеет рано. К четырем — уже синева, к пяти — чернильная густота, в которой фонари на Крепостной улице кажутся не лампами, а маленькими печками, забытыми кем-то в воздухе.

Снег пахнет дымом. И морем — хотя залив давно подо льдом и должен бы пахнуть никак.

Поле было десять.

Жила она в доме номер семь по Прогонной — в том самом, с угловым эркером и облезлой штукатуркой, под которой проступает финская кладка, как старая татуировка под выцветшей рубашкой. Бабушка ее, Айно Юрьевна, говорила: «Этот дом помнит четыре языка и трех котов». Что значило «трех котов» — Поля не уточняла. Бабушка иногда выражалась так, что лучше было кивнуть и пойти пить чай.

Чай у них был с брусникой. Всегда.

По вечерам, когда ветер шел с залива и тряс жестяные подоконники, Поля забиралась в эркер с ногами, прижималась лбом к стеклу и смотрела на башню. Башня Святого Олафа стояла напротив, через мост, через Замковый остров, через семь веков. Толстая, белая, с зеленой шапкой купола. И в самом верхнем круглом окне, что под куполом, по ночам иногда — не всегда, а так, через раз, через два — загорался свет.

Не электрический. Это Поля знала точно.

Электрический — он ровный, скучный, как контрольная по математике. А там свет был — теплый, прыгающий, будто кто-то носит по комнате свечу и не может найти, куда ее поставить.

— Бабуль, а кто там живет?

Айно Юрьевна, не отрываясь от вязания, отвечала:

— Жилец.

— Какой жилец?

— Лунный.

И все. Больше ни слова. Будто это было исчерпывающее объяснение, как «почтальон» или «слесарь».

В ту зиму — а была это, кажется, зима девяносто восьмого, хотя кто их теперь считает, — случилось вот что.

В ночь с пятницы на субботу у бабушки заболело сердце. Не страшно, но ощутимо: она сидела на кухонной табуретке, держалась за грудь и улыбалась виновато, будто извинялась перед табуреткой. Скорая ехала из Папулы — это другой берег, и зимой по льду они не ездят, а едут в объезд, через Северный, и пока доедут — можно успеть сварить три кастрюли супа.

Поля бегала по кухне, не зная, что делать.

— Полюшка, — сказала бабушка. — Сбегай-ка в башню. Скажи жильцу: Айно просит лунного молока. Полкружки хватит. И возвращайся.

Поля решила, что бабушка бредит.

— Какого молока?

— Лунного. Он поймет. И не бойся ничего — слышишь? Самое страшное в этом городе — это таможенник на пароме, а не башня. В башню иди.

Ключ у нее уже был в руке. Маленький, медный, с фигурной бородкой, похожей на букву «Ж».

Поля надела пуховик поверх пижамы. Шапку. Боты не зашнуровала — некогда. И выскочила.

На улице было тихо.

Так тихо, что слышно было, как скрипит снег под ее собственными шагами — не сзади, не где-то, а прямо под ней, отдельной маленькой музыкой.

Прогонная спускалась к Крепостной. Крепостная — к мосту. Мост — на остров. Остров — в башню. Маршрут она знала наизусть: летом ходила туда с классом, зимой — с бабушкой, в марте — одна, тайком, чтобы собирать на бастионах круглые блестящие камушки, которые здесь называют «слезами шведа».

Фонари горели через один. Снег падал — не сверху, а как-то вбок, будто его сдувало с крыш.

На мосту она остановилась.

Залив внизу был черный, гладкий, и в нем отражалась луна — большая, как сковорода, на которой бабушка жарит салаку. Луна стояла прямо над башней. И Поле показалось — а может, и не показалось, — что от луны к круглому окошку тянется тоненькая нитка. Не луч. Именно нитка. Серебряная. Подрагивающая.

По мосту никто не шел.

В замке тоже не было ни души — будка охранника пустовала, ворота были закрыты, но не на засов, а просто прислонены. Поля толкнула — створка отъехала с тем особенным деревянным вздохом, какой бывает только у очень старых дверей.

Внутри двора пахло сеном. Откуда сено зимой во дворе крепости — Поля не знала и решила не думать.

Лестница в башне — каменная, винтовая, с протертыми посередине ступенями, как старая ложка. Сто тридцать ступенек. Поля считала, чтобы не бояться. На семидесятой она сбилась. На сотой — перестала считать вообще.

Наверху была дверь.

Маленькая, низкая, с медной скважиной. Ключ подошел. Конечно, подошел — иначе зачем бабушка его дала.

Поля толкнула дверь и вошла.

Комната под куполом была круглая. Деревянный пол. Балки. Большое круглое окно — то самое, на которое она смотрела из эркера. А посреди комнаты, прямо на полу, сидел кот.

Большой. Серый. С белой манишкой и очень печальными глазами.

На голове у кота — маленькая красная шапочка, набекрень. Как у швейцара в гостинице «Дружба», куда Поля однажды заходила с мамой.

Кот посмотрел на Полю. Подумал. И сказал:

— Ну наконец-то. Я уж думал, она не вспомнит.

Голос у него был — как у учителя истории. Размеренный, чуть надтреснутый, с финским «р», которое перекатывается во рту.

Поля села на пол. Просто села. Не от страха — от того, что ноги перестали держать.

— Айно… — начала она.

— Я знаю, — сказал кот. — Молоко. Полкружки. Сейчас.

Он встал — ленивый, тяжелый, со скрипом, как старый сундук, — и прошел к окну. Лапой — настоящей кошачьей лапой, но удивительно ловкой — отодвинул серебряную нитку, которая тянулась от луны, и подставил под нее фарфоровую кружку. Кружка была белая, с синим выборгским гербом. Откуда у кота такая — отдельная история, и Поля не стала спрашивать.

Нитка дрогнула.

По ней побежали капли. Они стекали в кружку — медленно, по одной, и каждая, падая, тихонько звенела: «тинь, тинь, тинь». Не как вода. Как маленький колокольчик в чужом кармане.

— Долго, — сказала Поля.

— Полкружки лунного молока, — сказал кот, — копится двадцать минут. Земное время. Сядь, погрейся. Печка слева.

Печки никакой Поля не видела. Но повернула голову — и печка, конечно, была. Маленькая, изразцовая, с зелеными плитками, и в ней потрескивало.

Кот сел рядом.

— Ты тут давно живешь? — спросила Поля, потому что молчать было неловко.

— С тысяча двести девяносто третьего, — сказал кот.

— Это сколько?

— Это много.

— А что ты тут делаешь?

— Собираю. — Кот зевнул, очень по-кошачьи, показав розовый язык. — Слушай: луна — она ведь не сама светит. Ей помогают. Каждую ночь по нитке стекает молоко — для тех, кто болен, для тех, кто не спит, для тех, кто заблудился. Кто-то должен сидеть и подставлять кружку. Иначе все прольется в залив, и зря.

— А почему именно ты?

Кот посмотрел на нее. Печально.

— Потому что я был очень плохим котом, — сказал он. — В тысяча двести девяносто третьем я съел канарейку у одного шведского рыцаря. А канарейка была не простая — она пела колыбельные луне. Луна обиделась. И сказала: «Ладно, кот. Будешь теперь сам». С тех пор сижу.

— Семьсот лет?

— Семьсот тридцать два, если точно.

— Тебе скучно?

Кот молчал долго.

— Иногда, — сказал он наконец, — приходят дети. Как ты. И тогда не скучно.

Кружка наполнилась.

Кот подал ее Поле — обеими лапами, торжественно, как чашу. Молоко внутри было голубовато-белое и слегка светилось.

— Беги, — сказал он. — Не расплескай. И знаешь что?

— Что?

— Приходи еще. Не каждую ночь, конечно. А так — иногда. Снеси кружку обратно. Расскажи, как дела у бабушки. У нее лет пятнадцать назад тоже был ключ.

Поля замерла.

— У бабушки?

— А ты думала, я ей просто так молоко даю? — Кот усмехнулся. — Она в сорок четвертом сюда приходила, девчонкой. После эвакуации. Тоже за молоком. Только тогда — для своей матери. Так что мы знакомы.

Поля побежала вниз.

Сто тридцать ступенек. Двор. Ворота. Мост. Залив под мостом — серебряный, не черный больше: луна уже стояла прямо в зените, и нитка ее казалась толще, ярче.

Дома у бабушки сидел врач — приехал быстро, в объезд. Айно Юрьевна лежала на диване и слабо улыбалась.

— Принесла? — спросила она одними губами.

Поля протянула кружку.

Врач странно посмотрел — на кружку, на свет внутри, на синий герб, — но ничего не сказал. Только покачал головой и стал собирать саквояж.

Айно Юрьевна выпила половину. Прикрыла глаза. И уснула — мягко, ровно, как засыпают только в детстве.

Поля сидела рядом и держала ее за руку.

За окном падал снег. Над башней висела луна. В круглом окошке под куполом — она это видела — мелькнула серая тень в красной шапочке. Тень помахала лапой.

Поля помахала в ответ.

Потом она и сама задремала — там же, на полу, у дивана. Ей снилось, что она снова поднимается по винтовой лестнице, и кот сидит наверху, и говорит ей: «Ты молодец. Спи».

И она спала.

А за стеной — спал весь Выборг: и Крепостная, и Прогонная, и Северный вал, и круглая башня, и старая ратуша, и пристань. Спали гранитные валуны во дворах, спал лед на заливе, спали даже сосны на скалах Монрепо — а они, говорят, не спят никогда.

И только лунная нитка тихо звенела над городом: тинь, тинь, тинь.

Кружку Поля отнесла обратно через три дня. Кот был на месте. Сидел, ждал.

И кружек у него с тех пор стало две.

Снег в Суздале падает медленно. Будто кто-то на небе вытряхивает старую перину — не торопясь, обстоятельно, перья за перьями. К полуночи на Кремлевской уже никого. Только фонарь у Рождественского собора качается, и тень от него ложится на снег синей рыбой.

Я живу здесь третий год. Снимаю комнатку у бабы Веры на Старой улице — это та, что огибает Каменку с восточной стороны, мимо Покровского монастыря, мимо лугов, где летом коровы, а зимой — сугробы по пояс. Работаю реставратором в музее деревянного зодчества. Реставратор — это громко. Я просто чищу старые иконы и латаю фрески там, где разрешат. Молодую к серьезной работе не подпускают.

Зовут меня Любой. Хотя в детстве звали Глашей — отец так звал. Не суть.

В ту ночь я возвращалась поздно. С Ивановской горки, где раньше стоял дом купца Агапова — теперь там кафешка «У Юрика», чай с облепихой и пироги с тыквой по сто восемьдесят. Сидела долго. Юрик сам подсел, рассказывал, как в шестидесятом году в Суздале снимали «Метель», и какая-то старуха кричала с балкона: «Не свое снимаете, не свое!»

Снег. Тишина. Ноги в валенках вязнут, дыхание паром стоит перед лицом, и кажется — между мной и фонарем только этот пар, больше ничего.

И тут — звон.

Один удар. Тяжелый, медный, низкий — как будто колокол вспомнил, что он колокол, и пробует голос.

Я остановилась. Звон шел со стороны Спасо-Евфимиева монастыря. А он закрыт с восьми вечера. И колокола там… ну, не то чтобы немые — днем звонят для туристов. Но ночью — никогда.

Второй удар. Третий.

Семь раз. Я считала.

Можно было пройти мимо. Дом близко — за поворотом, у бабы Веры уже свет в окошке гаснет, и самовар, наверное, остыл. Но я свернула.

Калитка у северной стены — той, что выходит на овраг — оказалась не заперта. Это уже странно. Снег у калитки нетронутый, ни одного следа. Я прошла. Снег скрипел так, как умеет только сухой суздальский снег — высокими нотками, будто кто-то под ним играет на скрипке мизинцем.

В монастыре — пусто. Звонница — слева. Высокая, белая, с шатром. Я подошла. И увидела его.

Снегирь.

Сидел на каменном выступе у второго яруса. Грудка ярко-красная — даже в темноте видно, словно кто-то приложил теплое пятно к холодной стене. Маленький, нахохлившийся, со снегом на хохолке.

— Долго ты, — сказал он.

Я сначала не поняла, что это он. Подумала — кто-то рядом. Огляделась. Никого.

— Я тебе говорю, — повторил снегирь. — Семь раз звонил. Думал, не придешь.

Голос у него был… как у моего деда. Я деда не помню — он умер, когда мне было два, — но помню его голос с пленки, которую мама хранила. Хрипловатый, с прищуром.

— Ты говоришь, — сказала я. Глупо сказала, но что еще скажешь.

— А как же иначе. Полночь. Январь. Луна вон какая.

Я подняла голову. Луна и правда была — полная, желтоватая, висела над шатром звонницы как медный таз.

— Что тебе надо? — спросила я.

— Не мне. Тебе.

Снегирь взлетел. Перепорхнул на нижний ярус, потом на снег. Запрыгал по дорожке к двери звонницы — той самой, что днем заперта на здоровенный замок, а сейчас стояла приоткрытая. Будто кто-то торопился и забыл закрыть.

— Иди.

Я пошла.

Внутри звонницы пахло пылью, мерзлым деревом и чем-то еще — кажется, ладаном, но очень старым, выдохшимся. Лестница винтовая, узкая. Я поднималась медленно, держась за веревку, натянутую вместо перил. Снегирь летел впереди — мелькал красным пятном где-то у поворотов.

На втором ярусе — площадка. Колокола. Большой, средний, и три маленьких — «зазвонные», как их называют. На большом — медная плита с надписью. Я ее знала: «Лит лета 1654-го, во славу…» — дальше стерто. Сто раз ходила мимо, сто раз читала.

Но сейчас на плите было другое.

Тонкими, как паутина, царапинами — буквы. Свежие. Будто кто-то только что нацарапал гвоздем.

«Найди и отдай. Зимовала тут с осени. Холодно ей.»

Я обернулась. Снегирь сидел на перекладине, смотрел на меня — головку наклонил.

— Кому отдать? — спросила я.

— Сначала найди.

Я стала искать. Что — не знаю. Просто стала шарить руками по доскам, по балкам, по углам. Снегирь смотрел молча. Минут десять прошло. Или пятнадцать. Или пять — я не считала.

И нашла.

В нише за большим колоколом — старый платок. Серый, шерстяной, в темную клетку. Внутри — что-то тяжеленькое. Я развернула.

Гребень.

Деревянный, с зубьями частыми-частыми, и по спинке — резьба. Цветы, листочки, и в середине — маленькая птичка. Снегирь.

— Это твое? — спросила я снегиря.

Он засмеялся. Тоненько, как будто кто-то перебирает стеклянные бусины.

— Я не снегирь.

— А кто?

— А кто я тебе по голосу?

Я посмотрела ему в глаза. И поняла.

— Дед?

— Зови как хочешь. Я тут на одну ночь. На семь ударов. А гребень — бабкин. Она его в сорок втором сюда принесла, спрятала, когда монастырь под лагерь отдали. Думала — вернется. Не вернулась.

Я держала гребень. Он был теплый. Не комнатный теплый — а как будто я его в ладонях согревала весь вечер.

— Что с ним делать?

— Отнеси.

— Куда?

— На Покровку. На могилу. Знаешь, где?

Я знала. Бабушку мою — мамину маму — похоронили на старом кладбище у Покровского монастыря. Я туда раз в год, на родительский день, прихожу. Кладу конфеты и хлеб, как мама учила.

— Холодно ей, — повторил снегирь. — Без него.

Я кивнула.

Спускалась медленнее, чем поднималась. Гребень держала за пазухой — он грел сквозь свитер. На улице снег пошел гуще, и луна спряталась за перышко облака.

До Покровского — минут двадцать. Через мост над Каменкой, мимо аптеки на углу, мимо дома, где живет глухой Степаныч с овчаркой Тильдой. Тильда меня знает — даже из-за забора не лает. Сегодня тоже не лаяла. Только посмотрела сквозь щель и зевнула — длинно, по-собачьи, с легким взвизгом на выдохе.

Кладбище у Покровки маленькое. Старые могилы — почти все шестидесятых-семидесятых. Бабушкина — у самой стены, под рябиной. Я подошла. Снег на могиле гладкий, нетронутый. Я разгребла его рукой — на ладонь, не глубже. И положила гребень. Прямо на землю, под рябиновую ветку.

И сказала — тихо, чтобы только она слышала:

— Вот. Принесла. Не сердись, что долго.

Снег пошел сразу. Будто ждал. Засыпал гребень белым покрывалом за минуту.

Снегирь сидел на рябине. Молчал. Потом перепорхнул мне на плечо — легонький, почти невесомый.

— Иди домой, Глаша.

Я пошла. На обратном пути все мне казалось мягким — снег, фонари, тени. Будто я шла не по Суздалю, а по картинке из старой книжки, где все края размыты акварелью. Прошла мимо «У Юрика» — у него еще горел свет в кухне, и из трубы валил дым, пахнущий яблоневой щепой. Прошла мимо валов — тех земляных, с одиннадцатого века; они под снегом становятся похожи на спины спящих зверей.

У калитки бабы Веры снегирь вспорхнул с плеча. Сел на березу, посмотрел.

— Спасибо, — сказал. И добавил: — Ты сны хорошо видишь?

— Иногда.

— Сегодня увидишь хороший.

И улетел. Красным пятнышком, потом точкой, потом — ничем.

Я вошла. Баба Вера спала на печи, посапывала. Самовар правда остыл. Я разделась, легла под лоскутное одеяло, которое баба Вера сшила еще в восемьдесят шестом.

Снилась мне бабушка. Молодая, лет двадцати. Расчесывала длинные темные волосы тем самым гребнем — у окна, в комнатке с белеными стенами. За окном цвела вишня. Она увидела меня и улыбнулась — не сказала ничего, только улыбнулась, и я почувствовала тепло. То самое, как от гребня.

А утром на подоконнике лежало перышко. Красное. От грудки снегиря.

Я положила его в книжку. Между страниц «Снегурочки» Островского — там, где она тает. И с тех пор сплю крепко.

Каждую зиму.

Ночь в Сольвычегодске.

Снег шел с шести вечера, без перерыва, и к полуночи на улице Советской — той самой, что сворачивает от Благовещенского собора вниз к реке — уже намело по щиколотку. Тишина стояла такая, что слышно было, как поскрипывают флюгера на старых купеческих домах. Скрип-скрип. Скрип. Будто кто-то наверху перелистывает страницу за страницей в очень толстой, очень тихой книге.

Марфа Ильинична возвращалась домой.

Семьдесят два года, валенки с галошами, шуба, которой исполнилось столько же лет, сколько внучке — а внучке двадцать один. Шла она от музея, где сидела до закрытия, разбирая опись керамики восемнадцатого века. Точнее — пыталась разобрать. Глаза уже не те, очки тоже не те, и старая опись, написанная фиолетовыми чернилами, расплывалась перед ней так, словно ее писали под водой.

— Завтра, — буркнула Марфа Ильинична. — Завтра разберу.

И завернула в свой переулок.

Дом ее — деревянный, в два этажа, на углу Советской и Ленина (в Сольвычегодске вообще все на углу Советской и Ленина, кроме того, что на углу Карла Маркса) — стоял уже четвертый век. То есть, сам дом, конечно, был не четырехсотлетний — таких чудес не бывает даже в нашем городишке, — но фундамент, под ним, еще стрóгановский. Соляной. Камни такие, что от них до сих пор пахнет солью, если присесть и понюхать. Марфа Ильинична знала. Она пробовала.

Печка топилась с обеда. К двенадцати ночи она остыла наполовину — Марфа подкинула березовое полено, послушала, как оно затрещало, и села в кресло. Кот Базиль, рыжий, грузный, как купеческая бухгалтерия, перебрался ей на колени.

И вот тогда печка запела.

Это было... ну, не песня в прямом смысле. Так — гудение какое-то, на одной ноте. Будто кто-то внутри печной трубы насвистывает себе под нос мелодию, которую забыл наполовину. Марфа замерла. Замерла, как замирают только в одном случае: когда тело понимает раньше головы, что происходит что-то такое, чего быть не должно.

— Эй, — сказала она в печную дверцу. Сглупила, конечно. Ну а что еще было делать?

Гудение прекратилось.

Потом — голосок. Тоненький, как звон льдинки об лед.

— Ох, услышали. Вот же ж.

Марфа Ильинична открыла дверцу.

Внутри, среди углей, сидел человечек. Ростом с наперсток, в красном колпачке, с бородой, в которой запутался серый пепел. Сидел он на угольке, как на стульчике, и грел ладошки о другой уголек, как у костра.

— Здравствуйте, — сказал человечек. — Меня Прошкой звать. Извините, что не представился раньше, я тут уже триста двадцать лет живу. Просто никто не спрашивал.

Хотел бы я знать, дорогой читатель, что бы вы сделали на месте Марфы Ильиничны. Закричали? Закрыли дверцу и побежали к соседке? Решили, что переутомились на описи?

Марфа не сделала ничего из этого. Она просто села поудобнее. Базиль, между прочим, и ухом не повел — спал себе.

— Триста двадцать? — переспросила она. — То есть ты со Стрóгановых тут?

— Со Стрóгановых, — кивнул Прошка. — Я у Никиты Григорьевича на кухне был. Маленький такой, к жару привычный. Помогал тесто месить. А когда барина не стало и дом продали, я перебрался под пол. Потом сюда. А вы, простите, кто будете?

— Учительница на пенсии. Марфа Ильинична.

— Какие науки преподавали?

— Литературу. И немножко историю. — Марфа помолчала. — Прошка, а ты чего раньше не показывался?

Прошка вздохнул. Вздох у него был такой большой, что чуть не сдул его самого с уголька.

— Жильцы тут разные были, понимаете. До вас жила Анна Степановна. Она глухая была на оба уха — толку-то ей петь? До нее — семья с тремя ребятишками, шум-гам, тоже не до меня. А еще раньше — священник один, отец Геннадий. Тому я как-то показался — он перепугался, окропил печку святой водой, и я неделю чихал.

Марфа Ильинична улыбнулась. Впервые за вечер.

— Жалко его. И тебя.

— Да я не в обиде. Я ж зачем пел-то. У меня дело есть. Передать надо.

— Передать что?

Прошка сунул руку за пазуху своего красного кафтанчика — кафтанчик был такой древний, что выглядел будто кусочек ковра из музея — и достал щепотку.

Соль.

Но не простая. Эта соль светилась. Чуть-чуть, как догорающий уголек в темноте. Розоватая, с легким голубым отливом по краям.

— Песенная, — сказал Прошка. — С тех еще варниц, что у реки стояли. Помните, на Усолке? Сейчас там одни ямы заросли, а раньше столбы дыма стояли — варили соль, день и ночь варили. Так вот это — соль, в которой осталась песня солеваров. Они пели, понимаете, работа тяжелая, без песни никак.

— И что с ней делать?

— Хлеб испечете. Завтра. Положите щепотку в тесто. И раздайте — кому ломтик, кому корку. Чтобы по всей улице. Только не себе. Себе — ни кусочка.

— А мне-то что?

Прошка посмотрел на нее так, как смотрят только очень старые существа — то есть, без укора и без жалости, а просто — насквозь.

— А вам, Марфа Ильинична, и без хлеба хорошо спится. Вы душа спокойная. А вот соседка ваша, Зинаида, третий месяц глаз не смыкает — внук уехал в Архангельск и не звонит. И Витька-сантехник с другого подъезда — жена ушла, он ночами в потолок смотрит. И учительница молодая, Лена, что в шестую школу пришла, — детей боится, шестиклассники ее затравили почти. Им всем — по ломтику. Чтоб поспали хоть одну ночь по-человечески.

Марфа Ильинична долго молчала.

— А ты откуда все это знаешь? Ты ж в печке сидишь.

— Печка, барыня моя, со всеми печками на улице через дымоход общается. У нас своя почта.

Она засмеялась. Тихо, чтобы не вспугнуть.

— Ладно, Прошка. Будет тебе хлеб.

Утром Марфа Ильинична замесила тесто. Положила щепотку соли — та растворилась с тоненьким звоном, будто колокольчик где-то далеко-далеко тренькнул. Испекла шесть караваев. Маленьких. Теплых, как ладонь ребенка.

И пошла.

К Зинаиде — на третий этаж, постучала, протянула: «На, Зин, я тут напекла, девать некуда». К Витьке — оставила на ручке двери, в полотенце. К Лене — занесла в учительскую, сказала: «От нашего музея, в подарок к Дню учителя» (хотя день учителя был три месяца назад, но кто помнит).

Раздала все шесть.

Ночью весь переулок спал так, как давно не спал.

Зинаиде снилось, что внук пришел и просит борща. Витьке — что он на рыбалке с отцом, который умер десять лет назад, и они смеются — отец показывает леща размером с башмак. Лене — что в ее классе вместо шестиклассников сидят шесть маленьких ежиков и тихо записывают что-то в тетрадки своими крошечными карандашиками.

А Марфе Ильиничне ничего не снилось. Она просто спала. Глубоко и ровно, как спят, когда сделано все, что надо было сделать.

В печке Прошка тоже спал. На своем угольке, в своем красном колпачке.

И снилось ему, что хозяин его, Никита Григорьевич, заглянул на кухню — давно, лет триста назад — попробовал свежий хлеб, прищурился и сказал:

— А вкусно. Кто пек?

— Я, — ответил во сне маленький Прошка. — Я пек, барин.

— Молодец, — сказал барин. И положил на печку медный пятак.

Пятак этот, между прочим, до сих пор лежит у Прошки за пазухой. Рядом с песенной солью.

Той соли, говорят, у него еще много.

На всю улицу хватит.

Может, и на весь Сольвычегодск.

Спите, миленькие. Спите.

В Каргополе зимой ночь начинается рано, а заканчивается поздно — это знает любой, кто прожил тут хоть одну зиму. Снег на Ленина лежит чистый, нетронутый, потому что в три часа ночи по нему никто не ходит. Никто, кроме, может быть, Авдотьи Никитичны — она с детства не умеет спать как все люди. Засыпает к шести, встает в одиннадцать вечера, и вот эти промежуточные часы между полночью и утром — ее настоящая жизнь.

В эти часы она лепит.

Дом ее стоит на Архангельской, почти в самом конце, где улица упирается в овраг, а за оврагом начинается лес — еловый, темный, с поваленными ветром стволами. Дом старый, еще прадедовский, с резными наличниками; одно окно вечно занавешено, другое — нет. В том, что без занавески, по ночам горит желтый свет. Соседи привыкли. Раньше шептались — мол, ведьма, мол, не к добру. Теперь только говорят: «У Никитичны опять свет. Стало быть, все в порядке».

Лепит она каргопольскую игрушку. Бабки, мужики, кони, медведи, бараны — целая глиняная деревня живет у нее на печке. И один полкан. Старый, беленый, с красной звездой на груди, с человечьим лицом и лошадиным крупом. Полкан этот достался ей от матери, а матери — от бабки. Никто его никогда не продавал и не дарил. Стоял он в красном углу под образами, тихий и пыльный, и за восемьдесят лет жизни Авдотьи ни разу слова не сказал.

До этой ночи.

Ночь была — какая-то особенная. Не то чтобы что-то предвещала. Просто очень тихая. Снег падал отвесно, без ветра, мелкий, как через сито. Печь нагрелась, пахло сосновыми дровами и сырой глиной. Авдотья сидела за столом, мяла в пальцах ком и думала о своем — о Петре, который умер тринадцать лет назад в апреле, о коте Семе, которого закопала прошлым летом под рябиной, о том, что капустный пирог надо бы испечь, да муки осталось мало.

— Никитична, — сказал кто-то.

Голос был тихий, скрипучий, будто старая дверь.

Она не вздрогнула. В ее возрасте уже мало что заставляет вздрагивать. Подняла глаза — на печке, среди других глиняных, стоял Полкан и смотрел на нее. Не глазами — у него глаза были давно стертые, едва намеченные иголкой. Смотрел всем своим существом.

— Чего тебе? — спросила Авдотья спокойно. Будто разговаривать с глиняным полканом — обычное дело.

— Сними меня. Тяжело там. Восемьдесят лет стою.

Она сняла. Поставила на стол, рядом с комом сырой глины. Полкан переступил с копыта на копыто — тихо, почти неслышно, но Авдотья услышала. Глина шуршала о дерево.

— Заговорил, значит, — сказала она. — Долго же ты молчал.

— А не с кем было. Бабка твоя не верила, что я могу. Мать твоя боялась. А ты — ты другая. Ты в темноте живешь и не пугаешься.

Авдотья пожала плечами. Темнота. Подумаешь, темнота. В темноте тише, чем днем, и видно больше — если, конечно, глаза привыкнут.

— Чего хочешь-то?

Полкан помолчал. Глиняным существам, видно, тоже надо собраться с мыслями.

— Проводить меня надо. До леса. Там, за оврагом, есть одно место. Поляна. Сегодня туда придут.

— Кто придет?

— Те, кого ты лепила. Все восемьдесят лет.

Авдотья посмотрела на печку. Там стояли десятки фигурок — ее работы, материнской, бабкиной. Часть продана давно, часть подарена, часть просто живет здесь, пыль собирает. Бабы в платках, мужики с гармошками, кони — рыжие, белые, в яблоках. Каждая — со своим лицом. Каждая — с памятью того, кто ее лепил.

— Зачем им туда?

— Раз в сто лет, — сказал Полкан, — глиняным разрешают вернуться. Туда, откуда глина. В землю. В реку. Кому куда хочется. Это вроде нашего праздника.

— А ты?

— А я веду. Я старший.

Авдотья встала. Накинула тулуп — потертый, еще Петров, рукава с заплатами. Валенки. Платок. Полкана сунула за пазуху — он был теплый, как живой воробей.

Она вышла на крыльцо. Снег падал так же ровно. Луна — полная, низкая, рыжеватая, как стариковский глаз — висела над колокольней Христорождественского собора. Колокольня молчала. Город спал.

Она пошла через двор к оврагу. И тут заметила — сзади, по снегу, идут.

Гуськом. Маленькие, в палец высотой, в два пальца, в ладонь. Бабы семенят, придерживая платки. Мужики важно вышагивают. Кони — кони идут сами, без всадников, постукивая глиняными копытами. Медведь катится боком, как и положено каргопольскому медведю. Из соседних дворов выходят еще — те, что были проданы лет тридцать назад в Архангельск, в Москву, и каким-то образом оказались сегодня здесь. Их сотни. Они идут молча, и снег под ними не приминается.

— Все собрались, — шепнул Полкан из-за пазухи. — Поведешь?

Авдотья кивнула.

Она пошла впереди, к оврагу, и глиняная процессия потянулась за ней. Через овраг — по старой тропинке, которой летом ходят за грибами, а зимой не ходит никто. В лес. Снег скрипел только под ее валенками, и этот скрип казался единственным звуком на всем белом свете.

Поляна была там, где он сказал. Круглая, ровная, окруженная старыми елями. Посредине — родник. Зимой родники в этих местах не замерзают; идет от них пар, и снег вокруг черный, влажный. Авдотья подошла к роднику и достала Полкана.

— Сюда?

— Сюда. Поставь меня у воды. Остальные сами знают.

Она поставила. Полкан качнулся, выпрямился, посмотрел на нее снизу вверх — глазами, которых не было.

— Спасибо, Никитична. И вот еще что. Ты не думай, что Петр твой совсем ушел. Он в кружке. В той самой, синей, с щербинкой. Глина — она помнит. Достаешь кружку — он рядом.

Авдотья молчала. В горле что-то царапнуло — будто кошачьим коготком изнутри.

Глиняные подошли к роднику. По одному, по двое. И — растворялись. Просто опускались в черную воду и исчезали без всплеска, как кусочки сахара. Бабы. Мужики. Кони. Медведь. Полкан шагнул последним. Перед тем как уйти, обернулся:

— Лепи дальше. Через сто лет придут новые. Кто-то же должен их сделать.

И его не стало.

Авдотья постояла у родника. Минут пять. Или десять. Или три — кто там считал. Потом пошла обратно. Снег уже занес ее следы туда, на поляну, — а обратно следы оставались четкие, глубокие, человеческие.

Дома было тепло. На печке стояли только пустые места — белые круги в пыли. На столе — кусок сырой глины, она его так и оставила. Авдотья села, отщипнула, помяла в пальцах. Глина была мягкая, послушная.

Она слепила маленького полкана. Размером с воробья. С человечьим лицом и лошадиным крупом, со звездочкой на груди — пока без краски, потом разрисует. Поставила на печку, на освободившееся место.

Потом достала из шкафа синюю кружку с щербинкой. Налила кипятку. Бросила сухой мяты. Села у окна.

За окном падал снег. Каргополь спал — весь, до последнего фонаря на Онеге, до последней собаки во дворе. Авдотья отхлебывала чай и смотрела в темноту, и темнота смотрела на нее — мягко, по-домашнему, как старый кот, который наконец-то вернулся.

К шести утра она уснула прямо за столом, положив щеку на ладонь. Маленький новый полкан на печке стоял тихо. Ждал своих ста лет.

Ночь.

В Томске зимой ночь приходит рано и остается надолго — садится на крыши, как большая снежная птица, и никуда не торопится. Снег на Красноармейской улице лежал такой чистый, такой нетронутый, что и ступить было боязно: казалось, под валенком хрустнут не снежинки, а чьи-то сны.

Варя не спала.

Она лежала на бабушкиной кровати, под периной, что пахла сухой ромашкой и чуть-чуть — старым деревом, и слушала дом. Дома ведь тоже разговаривают, если их не перебивать. Этот был особенный: весь в резьбе, в деревянных кружевах, с наличниками, которые бабушка называла теремными. А над окнами, под самым карнизом, сидели они — семь жар-птиц, вырезанных мастером сто с лишним лет назад. Днем их толком и не разглядеть. Серые, потемневшие, они просто были частью дома, как водосточная труба или скрипучая третья ступенька, на которую все наступали и все ругались.

Но сейчас была ночь. А ночью все иначе.

Варя приехала к бабушке на зимние каникулы из шумной квартиры, где за стеной вечно гудел лифт и кто-то сверлил. Здесь же тишина была другая — мохнатая, добрая, со скрипом снега под редким прохожим да с дальним гудком поезда где-то у Лагерного сада. Девочка лежала и смотрела, как лунный свет ползет по обоям, медленно, будто пробуя каждый цветок на вкус.

И тут кто-то вздохнул.

Не она. И не бабушка — та давно спала за стенкой, посвистывая носом, как старый чайник. Вздохнул кто-то третий, у самого порога. Варя приподнялась на локте.

На сундуке сидел кот. Серый, дымчатый, с одним надорванным ухом — соседский Кисель, который ходил по всей Татарской слободе как хозяин и которого бабушка подкармливала молоком, хотя и ворчала при этом, что кот наглый и неблагодарный. Кисель смотрел на Варю желтыми глазами, и в этих глазах плавали две крошечные луны.

— Не спится? — спросил кот.

Варя не испугалась. Странно, да? Глубокой ночью, когда заговорил кот, надо бы испугаться — а ей вдруг стало так, словно все правильно. Будто она этого и ждала.

— Не спится, — согласилась она шепотом. — А ты разговариваешь.

— Только по ночам, — Кисель зевнул, показав розовый язык. — И только когда птицам нужна помощь. Идем. Покажу тебе кое-что.

Он спрыгнул с сундука — мягко, без единого звука — и пошел к двери. Варя натянула бабушкин платок поверх ночной рубашки, сунула ноги в большие валенки и вышла за ним на крыльцо.

Мороз.

Он ущипнул за щеки, забрался под платок, и в груди у Вари что-то дернулось — не от страха, а от какого-то острого, незнакомого восторга. Двор тонул в синем. Луна висела над крышей дома с драконами, что стоял напротив, и снег под ней не белел, а будто светился изнутри, как молоко в стакане, если поставить стакан на подоконник в ясную ночь.

Кисель сел посреди двора и задрал морду к карнизу.

— Считай, — велел он.

Варя подняла голову. Жар-птицы. Раз, два, три... Она считала медленно, потому что в темноте резные хвосты сливались. Семь. Семь деревянных птиц сидели в ряд под крышей, и — Варя моргнула — они уже не были серыми. Каждая чуть теплилась, как уголек под пеплом: тронь — и вспыхнет.

— Семь, — сказала она.

— А должно быть восемь.

Кот произнес это просто, без всякого нажима, как говорят о погоде. Но от этих слов в воздухе что-то изменилось. Птицы на карнизе зашевелились — заскрипели сухим деревянным скрипом, повернули головы, и Варя увидела, что в ряду и вправду есть пустое место. Седьмая и — пробел. Будто кто-то вынул из гребенки один зуб.

— Мастер вырезал восемь, — сказал Кисель, и голос его стал тише, мягче. — В тот год, когда строили дом. Семь птиц грели окна, чтобы зимой в комнатах было тепло, а одна, самая маленькая, восьмая, должна была улетать в самую долгую ночь года — туда, где кому-то холодно. И возвращаться к утру. Так было заведено. Каждую зиму.

— А потом?

— А потом ее забыли. — Кот помолчал. — Однажды она улетела и не вернулась. Не потому что не хотела. Просто маленькая птица, отдав все свое тепло, забывает дорогу домой. Сто лет дом ждет. Семь сестер греют окна вполсилы — берегут жар на тот случай, если восьмая все-таки вернется. Оттого зимы тут такие долгие.

Варя посмотрела на дом — на свой, на бабушкин, на теплый. И ей вдруг сделалось до слез жалко эту маленькую деревянную птицу, что где-то заблудилась в снегу сто лет назад и до сих пор не нашла обратной тропинки.

— Где ее искать?

Кисель встал. Хвост его поднялся трубой.

— Там, где сегодня холоднее всего. Садись.

И кот стал расти. Это случилось так плавно, что Варя даже не удивилась толком: вот он был обычным дворовым котом, а вот уже — большой, с доброго теленка, теплый, как печка. Она забралась ему на спину, вцепилась в густую шерсть, и Кисель пошел по снегу — не проваливаясь, легко, словно снег держал его нарочно.

Они шли по ночному Томску. Мимо спящих деревянных теремов с заиндевелыми наличниками. Вниз, к замерзшей Ушайке, где лед под луной отливал зеленью бутылочного стекла. Вверх, на Воскресенскую гору, откуда весь город лежал как на ладони — в снегу, в редких желтых фонарях, в тонких струйках печного дыма, что поднимались вертикально вверх, потому что не было ни ветерка. Туман стелился по низинам, и казалось, будто город плывет.

— Холодно, — сказала Варя. — Везде холодно.

— Ищи, где холоднее всего, — повторил кот. — Не где мороз. Где одиноко.

И Варя поняла.

Она закрыла глаза. Подумала о том, кому в эту ночь хуже всех — не от мороза, а так, изнутри. И сердцем своим маленьким нащупала где-то у самого Лагерного сада, в старой беседке над обрывом, тоненький, дрожащий огонек. Чуть теплый. Совсем гаснущий.

— Туда.

Кисель домчал в три прыжка.

В беседке, на промерзшей доске, лежала она. Восьмая жар-птица. Маленькая, не больше Вариной ладони, деревянная, потемневшая до черноты. Она не светилась. Она просто лежала, и от нее шел такой холод и такая тихая, столетняя усталость, что Варя без слов опустилась рядом на колени.

— Ты замерзла, — сказала девочка.

Птица не ответила. Конечно, не ответила — она же отдала весь свой жар, до последней искры, кому-то давным-давно, а домой не дошла. И сама остыла. И забыла, что когда-то умела гореть.

Варя не знала, что делать. Никто не учил, как греть деревянных птиц. Поэтому она сделала единственное, что умела: взяла птицу в ладони, поднесла к губам и подышала на нее — так бабушка дышала Варе на замерзшие пальцы, когда они приходили с горки. А потом, сама не зная зачем, тихонько запела. Старую колыбельную, бабушкину, про серого котика, что придет и качнет зыбку. Голос дрожал на морозе. Слова она помнила не все. Но это, кажется, было неважно.

И птица потеплела.

Сначала чуть — будто уголек под золой шевельнулся. Потом по деревянному перышку пробежала тонкая золотая жилка. Потом — другая. Чернота сходила, как сходит лед с реки по весне, и вот уже вся птица светилась мягким, медовым светом, и в этом свете растаял иней на Вариных ресницах, и беседка сделалась теплой, как изба.

— Домой, — прошелестела птица голоском, тонким, как звон сосульки. — Я вспомнила. Дорога — на свет окон.

Обратно они летели. Да, летели — потому что Кисель снова стал маленьким и сел Варе на плечо, а несла их теперь птица, выросшая до размаха крыльев в целую улицу, и под этими крыльями было так тепло, что снег внизу подтаивал и пах талой водой и весной, хотя до весны было еще ох как далеко.

Дом на Красноармейской встретил их всеми семью окнами разом. Семь жар-птиц на карнизе вспыхнули — наконец-то в полную силу, в полный жар, — и восьмая опустилась на свое пустое место, и ряд стал целым. Восемь. Дом вздохнул — глубоко, как вздыхает человек, который сто лет держал в себе что-то важное и наконец отпустил. И весь, до последнего бревна, до скрипучей третьей ступеньки, погрузился в теплый, спокойный сон.

— Спасибо, — сказала восьмая птица. — Теперь дом будет спать. И ты спи.

Варя и не заметила, как оказалась снова в кровати, под периной с запахом ромашки. Платок висел на спинке стула, валенки стояли у порога — сухие, будто и не выходила. Может, и не выходила. Может, ей все это приснилось. Кто разберет, где у зимней ночи кончается явь.

Но утром на подоконнике, в полоске розового рассветного снега за стеклом, она нашла одно деревянное перышко. Теплое. И серый кот сидел на сундуке, умывался и смотрел на нее одним глазом — будто хотел сказать что-то, да передумал. Коты ведь разговаривают только по ночам.

А в комнате было тепло. Так тепло, как не было всю зиму.

Спи и ты.

Ночь.

Касимов спал — весь, до последней занавески, до последнего фонаря на Набережной. Так умеют спать только городки, что стоят на большой воде: тяжело, основательно, уткнувшись лицом в реку. Ока дышала под обрывом медленно, будто корова в теплом хлеву. И туман — белый, сытый — полз вверх по улицам, к Соборной площади, обнимал длинные торговые ряды старых купцов Алянчиковых, заглядывал в подворотни и облизывал темные окна.

А Варе не спалось.

Она жила с бабушкой в деревянном доме на Набережной, там, где улица сворачивает к обрыву и где из окна, если влезть с ногами на подоконник, видно сразу две вещи: черную реку внизу и старый минарет на той стороне площади. Минарет был очень древний. Каменный, кряжистый, с зубчатой шапкой наверху — такой стоит здесь чуть ли не с тех пор, как в Касимове правили татарские ханы, и бабушка говорила, что он старше всех домов, всех людей и, кажется, самого тумана.

Часы на кухне тикали. Половицы остывали и щелкали. Где-то на Советской лаяла собака — лениво, для порядка, сама себе не веря.

И тут в форточку постучали.

Варя обернулась. На раме сидела галка. Старая, взъерошенная, с глазами цвета остывшего чая — и смотрела она так пристально, так по-человечески укоризненно, что девочка чуть не свалилась с подоконника.

— Ну наконец-то, — сказала галка. — Я думала, ты до утра проворочаешься. У нас, между прочим, беда.

Варя могла бы испугаться. Могла бы залезть под одеяло с головой и решить, что это сон — мало ли что приснится в час ночи. Но голос у галки был ворчливый и теплый, как у бабушкиной соседки тети Фаи, и вместо страха в груди у Вари что-то тихонько екнуло — не от ужаса, а от любопытства.

— Ты кто? — шепотом спросила она.

— Фируза. Живу на минарете. Триста лет, если хочешь знать, хотя считать в моем возрасте — занятие неблагодарное. — Птица переступила лапками. — Лампа погасла. Понимаешь? Лампа.

Варя не понимала.

Галка вздохнула — длинно, со свистом, как чайник, который снимают с огня. И рассказала.

Наверху минарета, под самой зубчатой шапкой, в нише, которую снизу не разглядеть, испокон веку горит маленькая лампа. Не для света — ее и не видно толком с земли. Она для другого. Пока лампа горит, городу снятся хорошие сны: реки молока, теплые печки, мамы, которые никуда не уходят, поезда, которые приходят вовремя. А если лампа гаснет — а гаснет она раз в сто лет, не чаще, — то по всему Касимову расползаются дурные, липкие сны. И люди ворочаются, и плачут во сне старики, и младенцы кричат без причины, и даже собаки скулят.

— Сегодня погасла, — сказала Фируза. — Я чувствую. Воздух уже кислый. К утру весь город встанет разбитый, злой, будто его всю ночь жевали. А зажечь ее может только тот, кто не спит. Кто не спит — и при этом не боится. Таких мало, девочка. Совсем мало.

Варя посмотрела на минарет за рекой тумана.

И слезла с подоконника.

Она оделась — тихо, чтобы не разбудить бабушку. Сунула ноги в резиновые сапоги. И, сама не зная зачем, прихватила из кухонного шкафчика бабушкину медную поварешку — старую, тяжелую, надраенную до желтого блеска. Просто рука потянулась. Бывает.

На улице было — тишина.

Не обычная ночная тишина, когда все-таки что-то где-то шуршит, а настоящая, плотная; такая тишина, в которую можно завернуться, как в одеяло, и в которой собственные шаги кажутся неприлично громкими. Фонари на Набережной горели вполнакала. Туман стоял до колен, и Варя шла сквозь него, словно вброд через молочную реку.

Галка летела впереди, низко, оглядываясь.

Они прошли мимо спящих торговых рядов. Мимо темной булочной, где днем пахнет теплым хлебом, а сейчас не пахло ничем. Через площадь, где брусчатка блестела от росы. К подножию минарета.

Внутри была лестница. Винтовая, узкая, стертая множеством ног до гладкости речных голышей. Варя полезла наверх в темноте, держась рукой за холодную стену, и считала ступени, пока не сбилась. Сорок? Шестьдесят? Кто их считал. Голова кружилась от поворотов.

А наверху — небо.

Оно распахнулось разом, огромное, и Варя ахнула. Звезды висели так низко, что хотелось протянуть руку. Луна — круглая, желтая, как разрезанная дыня — лежала прямо на реке, в черной воде, и слегка покачивалась.

В нише и вправду стояла лампа. Медная, старинная, с тонким закопченным стеклом. Холодная. Мертвая.

— И как ее зажечь? — спросила Варя. Спичек у нее не было. Зажигалки — тоже.

Фируза села на край ниши.

— Не спичками, глупая. Эту лампу зажигают не огнем. Слушай внимательно, повторять не буду. Нужны три вещи. Горсть речного тумана — но не схватить, а попросить. Луна — настоящая, хотя достать ее можно только из отражения. И еще одно. Третье. О третьем я тебе не скажу. Сама поймешь. Или не поймешь — и тогда город проснется разбитым.

Варя закусила губу.

Туман. Она перегнулась через каменный край, туда, где белая муть клубилась внизу, протянула ладони и — не схватила, нет. Попросила. Тихо, одними губами: «Можно немножко?» И туман, который только что был всюду и нигде, вдруг сгустился, скользнул к ее рукам и улегся в ладони прохладным, влажным, чуть дрожащим комком. Как живой котенок.

Луна.

Вот тут было труднее. Луна на небе — далеко, не дотянуться. А луна в реке — рядом, прямо под обрывом, качается на воде. Варя вспомнила про поварешку. Достала ее, перегнулась — страшно, высоко, в животе все обмерло — и медной поварешкой зачерпнула с поверхности реки то желтое, дрожащее, дынное пятно.

И — зачерпнула.

В поварешке плескалась луна. Маленькая, теплая, она светилась снизу Варино лицо, и девочка чуть не засмеялась от этой невозможной красоты.

— Лей в лампу, — велела галка. — Туман — следом.

Варя вылила луну в лампу. Опустила туда туманный комок. Стекло засветилось — слабо, неуверенно, будто спросонья. И — погасло опять.

Не хватало третьего.

Варя стояла на ветру, на верхушке древнего минарета, под низкими звездами, и не знала, что делать. Туман есть. Луна есть. А что еще? Что у нее еще есть-то, у девочки в резиновых сапогах посреди ночи?

И тут она поняла.

Бабушка. Каждый вечер, сколько Варя себя помнила, бабушка пела ей на ночь одну и ту же песенку — без слов почти, так, мурлыканье, про серого волчка, про краешек да про лесок. Варя уже большая, ей даже немножко стыдно, что ее до сих пор укладывают с песней. Но песня жила в ней. Теплая. Своя.

И Варя запела.

Тихо. Чуть слышно. Свою колыбельную — ту, что пела бабушка, а бабушке — ее бабушка, и так до самого донышка времени, до тех ханов, до тех первых, кто складывал этот минарет камень к камню.

Лампа вспыхнула.

Теплый, ровный, золотой свет разлился из ниши, потек вниз по каменным бокам минарета, растекся по площади, по торговым рядам, по Набережной, по крышам — по всему сонному, теплому, любимому Касимову. И Варя почувствовала, как разгладились дурные сны, как старики перестали плакать, как младенцы причмокнули и затихли, как собака на Советской вздохнула и положила морду на лапы.

— Вот теперь — сто лет покоя, — сказала Фируза, и в чайных глазах ее блеснуло что-то подозрительно влажное. — Молодец, девочка. Через сто лет, глядишь, твоя правнучка полезет. Кто-нибудь да полезет — у вас в роду все не спят по ночам, я заметила.

Варя спустилась вниз. Туман уже не полз вверх — он оседал, укладывался, тоже устраивался спать. Луна вернулась на небо, целая, и река под обрывом снова держала ее отражение, как держат на руках спящего ребенка.

Дома Варя сунула поварешку обратно в шкафчик. Стянула сапоги. Залезла под одеяло — и оно показалось ей теплым-теплым, будто кто-то нагрел его, пока ее не было.

За окном, на той стороне площади, ровно горела лампа на старом минарете. Совсем неприметно. Если не знать — и не разглядишь.

А Варя знала.

И, засыпая, она слышала — или ей приснилось, кто разберет в такой час, — как старая галка где-то высоко-высоко негромко напевает про серого волчка, про краешек да про лесок.

Спи, Касимов.

Спи.

Ночь в Плесе была такая, что ее можно было щупать.

Не метафора — буквально. Туман с Волги поднялся еще засветло, к девяти заполз в переулки, к одиннадцати накрыл всю Соборную гору так плотно, что фонари на набережной превратились в бледные пятна, как будто кто-то нарисовал их акварелью на мокрой бумаге.

Лизе не спалось.

Она сидела в своей чайной на углу Советской и Кропоткинской — в той самой, с резным крыльцом и медным самоваром на витрине. Чайная называлась «У Левитана», хотя Левитан никогда сюда, конечно, не заходил — он умер за сто с лишним лет до того, как Лиза купила этот дом у внучки бывшей хозяйки. Но название держалось. И туристы шли. Особенно летом.

А сейчас был октябрь. Туристов — никого. Сезон закрыт, последний теплоход ушел в Ярославль еще в среду. Город спал, как медведь в берлоге; глубоко, тяжело, с присвистом.

Лиза заваривала себе чай — третий за вечер. Чабрец, душица, немного зверобоя. Кружка остывала быстрее, чем она успевала сделать пару глотков. Холодно. Печь топить было лень — да и ради кого.

И тут — стук.

Не в дверь. Не в окно. А по подоконнику. Тук-тук-тук. Будто кто-то постучал коготком.

Она подняла глаза.

На мокром от тумана подоконнике сидела птица. Размером с воробья, может, чуть больше. Только... фарфоровая. То есть — нет, ну как объяснить. Перья у нее были, и крылышки, и грудка. Но все это белое-белое, гладкое, отливало синеватым в свете лампы. Голубые прожилки на крыльях. Глаза — две золотые точки.

Лиза сидела и смотрела.

Птица тоже смотрела.

— Ты... — начала Лиза и осеклась. Что вообще говорят фарфоровым птицам в час ночи?

— Я с горы упала, — сказала птица. Голос у нее оказался тонкий, как звон колокольчика, который слышишь сквозь сон. — С Соборной. Меня уронили.

Лиза молчала. Переваривала. Чай в кружке окончательно остыл.

— Кто уронил?

— Шкатулка, — печально ответила птица. — Я из нее. А ее сегодня никто не завел. И теперь луна не уснет. И утро не придет. И я не смогу вернуться.

— Подожди, — Лиза потерла глаза. — Какая шкатулка?

— Музыкальная. На чердаке у Натальи Сергеевны. В синем доме за церковью.

Лиза знала этот дом. Все знали. Старый купеческий, двухэтажный, с резными наличниками, выкрашенными когда-то в густо-синий, а теперь — в серовато-голубой, потому что краска выцвела за сто лет. Наталья Сергеевна жила одна, лет семидесяти, преподавала когда-то музыку в местной школе. Умерла этой весной. Дом стоял пустой; родственников не нашли.

— Туда нельзя, — сказала Лиза. — Заперто.

— Ключ под крыльцом, — невозмутимо ответила птица. — Третий камень слева. Под ним.

Откуда она это знала?

Впрочем, кого волновало откуда. Час ночи, туман, фарфоровая птица. Лиза поняла, что или она спит, или сошла с ума. И в обоих случаях можно было идти в синий дом — хуже не будет.

Она надела пальто. Серое, шерстяное, с поднятым воротником. Взяла керосиновую лампу — электрический фонарь почему-то казался неуместным; в эту ночь он бы оскорбил туман. Птицу посадила на плечо. Та оказалась неожиданно тяжелой — как будто фарфор внутри был налит чем-то плотным, чем-то живым.

И они вышли.

Улица Советская в эту пору превращалась в реку молока. Лизины шаги — тук-тук по мокрым доскам набережной — глохли, не успев отлететь от стен. Где-то внизу, под обрывом, плескалась Волга; невидимая, но громадная. Пахло водорослями и стылым деревом. И еще — почему-то — яблоками, хотя в это время года яблок уже не должно было быть.

Они свернули у Воскресенской церкви. Та самая, деревянная, восемнадцатого века, с темными чешуйками на маковках. Лиза прошла мимо нее, не глядя — не потому что боялась, а потому что не хотела отвлекаться. Птица на плече тихонько позвякивала: дзинь-дзинь, дзинь-дзинь. Как будто в ней внутри был маленький бубенчик.

— Почему ты упала?

— Меня выронили, — снова сказала птица. — Сто лет назад.

— Сто?

— Или двести. Я не очень помню. Меня сделал мастер из Гжели — для одной девочки, у которой не было матери. Я жила в шкатулке. Когда шкатулку заводили, я пела.

— А когда не заводили?

— Спала.

— И что — все эти годы...

— Меня заводила Наталья Сергеевна. Каждый вечер. С тех пор как ей было восемь.

Лиза остановилась. Туман плыл мимо, гладил лицо.

— А весной?

— Весной никто не завел. И теперь я не могу спать. И не могу петь. И болтаюсь — то на крыше, то на ветке, то на твоем окне. Сегодня меня уронил ветер. Хорошо, что не разбилась.

В ее тонком голосе было что-то такое — не печаль даже, а очень-очень тихая обида. Как у ребенка, которого забыли в саду.

Синий дом стоял в конце переулка Калинина — узкого, кривого, заросшего лопухами, которые в темноте казались черными. Лиза нагнулась к крыльцу. Третий камень слева. Поковыряла. Камень поддался — снизу, в землянистой ямке, лежал ключ. Большой, медный, с прорезной бородкой.

Дверь открылась с тем особенным скрипом, какой бывает только у старых русских домов: жалобным, длинным, чуть-чуть с обидой на хозяина, который давно не приходил.

Внутри пахло пылью, кошками (хотя кошек не было — или были?) и чем-то еще. Сухими цветами. Шалфеем. И почему-то — ладаном.

Лиза подняла лампу.

Прихожая. Половики. На вешалке — старое пальто Натальи Сергеевны; то самое, в котором она ходила в магазин на углу. Лиза помнила. Ей вдруг стало очень тихо в груди — не больно, не страшно, а тихо. Как бывает, когда вспоминаешь о ком-то, кого больше нет.

— Чердак наверху, — шепнула птица.

Лестница скрипела. Каждая ступенька — на свой лад. До-диез. Соль. Ми-бемоль. Целая партитура подъема.

Чердак.

Низкий потолок. Балки. Запах сухого дерева. Пыль клубилась в свете лампы, как маленькие галактики. У стены — сундук. Стулья. Швейная машинка «Зингер», вся в паутине. И на старом круглом столике посреди — она.

Шкатулка.

Темное дерево, инкрустация перламутром. Размером с буханку хлеба. Ключик торчал из бока — медный, изогнутый, с резной головкой в виде цветка.

Лиза подошла. Птица соскочила с ее плеча на стол; стукнула — дзынь — но не разбилась.

— Заведи, — попросила она.

Лиза взялась за ключ. Тот пошел туго — заржавел, видно. Один оборот. Второй. Третий. На четвертом внутри что-то пружинно щелкнуло; на пятом ключ остановился сам.

Тишина.

Потом — музыка.

Маленькая, простая, но такая знакомая, что у Лизы что-то дернулось под ребрами; не сердце, нет, а что-то рядом с ним. Колыбельная. Та самая, которую ее мама пела ей лет в пять, и Лиза давно ее забыла, но мелодия — вот она. Откуда. Откуда у Натальи Сергеевны эта же колыбельная.

Шкатулка открылась.

Внутри, на синем бархате, лежала маленькая серебряная птица. Точно такая же, как фарфоровая, только серебряная и неподвижная. А рядом с ней — пустое место. Углубление в форме птицы. Куда фарфоровая, видимо, всегда ложилась.

Фарфоровая птица посмотрела на Лизу. Золотые глазки моргнули.

— Спасибо, — сказала она. И прыгнула в углубление. Легла. Уютно прижалась к серебряной — как сестра к сестре.

Музыка играла.

И что-то происходило за окном — Лиза не сразу поняла что. Туман редел. Не уходил, нет — но становился прозрачнее. И в этой прозрачности проступала луна. Большая, медная, низкая. Она опускалась к Волге — медленно, как уставший человек ложится в кровать. И вот уже коснулась воды. И вот уже наполовину утонула. И вот — совсем.

Где-то далеко — не в Плесе, нет, дальше, может быть, аж за Кинешмой — крикнул петух.

Шкатулка щелкнула. Закрылась сама.

Лиза стояла в темноте. Лампа догорала.

На столе, рядом со шкатулкой, лежало одно крошечное фарфоровое перышко. Голубое.

Она взяла его. Положила в карман пальто.

Спустилась по лестнице. Заперла дверь. Положила ключ обратно — третий камень слева. И пошла домой по Калинина, мимо церкви, по Советской, к чайной.

Туман отступал. Над Волгой расцветал серенький, какой-то очень тихий рассвет.

Дома Лиза разделась. Поставила чайник. Нет, не поставила — забыла. Просто легла в кровать как была, в халате. Перышко переложила под подушку.

И заснула.

Заснула так, как не спала уже много лет — глубоко, без снов, и в этом глубоком сне ей казалось, что где-то очень далеко, в синем доме за церковью, тихо-тихо играет колыбельная. Та самая, которую пела ей мама.

И больше никто никогда ее не уронит.

Плес в октябре пахнет мокрой березой и дымом из печных труб — кто-то все еще топит по старинке, дровами. Лера приехала на третий день после похорон, в бабушкин дом на Калашной улице — тот самый, с резным крыльцом, которое бабушка каждую весну красила синькой. Дом стоял пустой две недели и уже начал пахнуть нежилым: сухой пылью, остывшим самоваром, тем особенным запахом отсутствия, который не спутаешь ни с чем.

А в первую же ночь под ее окном кто-то зажег маленький желтый фонарик.

Лера сначала подумала — соседка тетя Зоя вышла к колодцу. Подошла к окну, отодвинула занавеску — старую, в мелкий горошек, бабушка ее сама шила в семидесятых, — и замерла.

На дорожке сидела лиса.

Не из тех, городских, что роются в мусорных баках и боятся всего на свете. Эта была — настоящая. Большая, рыжая, с белой манишкой и хвостом, который лежал на земле аккуратно, кольцом. А в зубах она держала фонарик. Маленький, жестяной, с прорезями в форме звездочек, из которых лился теплый медовый свет.

— Вам бы спуститься, — сказала лиса.

Лера не удивилась. Удивляться у нее в эти дни кончилось. Вместо этого в груди что-то дернулось — как рыба на крючке, — и она пошла за платком.

На улице было сыро. Туман с Волги уже подобрался к Калашной, лизал заборы, заворачивал за угол к Воскресенской церкви, оседал на красных рябиновых гроздьях. Лиса ждала.

— Вы кто? — глупо спросила Лера.

— Фонарщик. Зажигаю забытые тропинки. Их немного осталось — в основном здесь, у вас, да еще в Суздале, да под Кижами, да в одной деревне на Селигере. В больших городах тропинок нет. В больших городах — асфальт.

Лиса говорила без выражения, как говорят те, кто очень долго объясняет одно и то же.

— А зачем вы пришли?

— За вами. Тропинка вас ждет. Уже третью ночь. Я вчера и позавчера приходила — вы спали.

Лера хотела сказать, что она не спала. Что она вообще не спит с похорон. Что лежит и считает трещины на потолке — двадцать семь, она уже выучила. Но промолчала.

Они пошли.

Лиса вела ее мимо музея Левитана — темного, с одним горящим окном на втором этаже (наверное, сторож), — мимо мостков, где летом сидят с этюдниками туристы, мимо домика с табличкой «Здесь жил...» — Лера в темноте не разобрала, кто здесь жил, да и неважно, в Плесе все где-то жили. Поднялись к подножию Соборной горы.

И вот тут начиналось странное.

В обычные ночи с горы видно Волгу. Черную, широкую, с редкими огоньками барж. Сейчас вместо реки лежал туман. Густой, белый, плотный — как взбитые сливки. И через этот туман шла дорожка. Прямая. Будто кто-то взял и положил на туман доску, а сверху рассыпал желтые листья.

— Это куда? — спросила Лера.

— Туда, где вечер, который не случился, — ответила лиса. И поставила фонарик на первую доску. Огонек затрепетал, потянулся вверх, как маленький рыжий язычок. — Идите. Я следом.

Лера шагнула.

Доска не качнулась. Она была твердая, теплая даже — будто прогретая дневным солнцем, хотя солнца не было уже часов восемь. Лера сделала еще шаг. Еще.

Туман вокруг расступался — медленно, по-кошачьи лениво, — и в нем проступали очертания. Сначала — другой берег Волги, какого Лера никогда не видела: с башенками, с крошечной пристанью, с лодкой, привязанной к березе. Потом — деревья. Сосны, но не те, плесские, а высокие, корабельные, с медной корой. И между сосен — окна. Десятки окон, висящих прямо в воздухе, и в каждом — свет. Желтый, ровный, домашний.

— Что это?

— Вечера, которые люди не дожили. Не успели. Отложили на потом.

Лиса шла рядом, и фонарик в ее зубах покачивался, отбрасывая на туман маленькие звездочки.

— А мой?

— Третье окно слева. С геранью.

Лера повернула голову — и у нее внутри что-то остановилось. На секунду. На две. На сколько-то.

В окне был бабушкин дом. Тот самый, на Калашной. Только не пустой. Горел желтый абажур над столом — тот, с бахромой, который Лера в детстве дергала, и бабушка ругалась, что бахрома выпадает. На столе стоял самовар. Не электрический, а настоящий, с углями, — Лера помнила его запах, дымно-сладкий, ни на что не похожий. И возле самовара сидела бабушка. В своем байковом халате, в круглых очках, которые всегда сползали на кончик носа. И листала альбом с фотографиями.

На втором стуле было пусто.

— Это — какой вечер? — тихо спросила Лера.

— Тот, на который вы не приехали. В мае. Помните, она звала, а вы сказали — работа, Москва, не вырваться. И обещали — летом. А летом — не получилось. А осенью — уже...

Лиса не договорила. Аккуратная такая лиса, тактичная.

Лера помнила. Конечно, помнила. Бабушка тогда сказала по телефону: «Ну ничего, доча, я подожду, я никуда не денусь». И засмеялась. У нее был такой смех — будто кто-то рассыпал по столу мелкие монетки.

— Можно... войти?

— Можно.

— И остаться?

Лиса молчала долго. Туман шевелился. Где-то далеко — не в этом мире, в том, настоящем, — крикнула ночная птица.

— Остаться можно. Только обратно — нельзя. Кто остается в чужом вечере, тот в нем и живет. Сначала — хорошо. Чай горячий, бабушка живая, абажур светит. А потом — понимаешь, что вечер один. Один и тот же. И что за окном никогда не наступит утро. И что бабушка не помнит, что ее больше нет, — и сказать ей нельзя, потому что от этого вечер сломается.

Лера стояла.

Стояла очень долго.

Может, минуту. Может, час. В этом тумане время текло иначе — как мед из перевернутой банки, медленно-медленно, нитью.

Потом она подняла руку. Помахала.

Бабушка в окне — наверное, что-то почувствовала — подняла глаза. И тоже помахала. Без удивления, без вопросов. Просто — подняла ладонь и пошевелила пальцами, как делала всегда, провожая Леру с автобуса.

И улыбнулась.

— Я пойду, — сказала Лера. — Я пойду обратно.

— Хорошо, — сказала лиса. И повернулась.

Доски за спиной складывались сами — Лера слышала тихий деревянный стук. Туман густел. Окна гасли — одно за другим, мягко, как гасят свечи на торте: фьють, фьють, фьють. Только бабушкино — третье слева, с геранью — горело еще долго. До самого края.

Когда Лера ступила на берег, у Соборной горы, фонарик у лисы погас.

— Спасибо, — сказала Лера.

— Это не мне. Это вам — за то, что не остались.

Лиса развернулась — рыжей запятой — и пошла вверх по тропинке, к церкви. На полпути обернулась:

— Фонарик я вам оставлю. На окне. Пусть стоит. От других вечеров — отгонять.

И растаяла. Не как в кино — не вспышкой, не дымом. Просто стала прозрачной, как тонкая занавеска, и через нее проступили рябины, и забор, и угол дома тети Зои.

Лера дошла до бабушкиного дома. На подоконнике — снаружи, со стороны улицы — стоял маленький жестяной фонарик с прорезями в форме звездочек. Внутри тлел крошечный огонек. Теплый, медовый, ровный.

Лера зашла в дом. Не зажигая света, разделась, легла под бабушкино одеяло — тяжелое, ватное, пахнущее лавандой из мешочка, который бабушка всегда клала в шкаф.

И заснула.

Впервые за две недели — без счета трещин, без подсчета вдохов, без того липкого полусна, в котором все время кажется, что забыл что-то важное.

Просто заснула.

А за окном, на подоконнике, до самого утра горел маленький рыжий огонек. И туман над Волгой стоял до рассвета — тихий, белый, никуда не торопящийся.

Когда Лера утром вышла на крыльцо, фонарика уже не было. Только на доске подоконника — маленькое теплое пятнышко, как от чашки горячего чая. И запах — едва уловимый — паленого фитиля и осенних листьев.

А на Калашной улице пахло, как всегда в Плесе по утрам: дымом, мокрой березой и почему-то — свежим хлебом, хотя пекарня была через три квартала.