Лента контента

Струна не умеет врать. Металл честнее человека: где было холодно — скажет, где сыро — пожалуется, кто лапал его грязными пальцами — наябедничает. Викентий Павлович Гроздов слушал рояли сорок один год и людей давно разучился слушать. От людей шума много, а толку — с гулькин нос.

Позвонили в среду. Голос гладкий, как леденец. Просили привести в порядок инструмент покойного — «Стейнвей», Заводская улица, дом с башенкой напротив бывшей чулочной фабрики. Саратов зимой пахнет углем и Волгой подо льдом. Викентий шел через двор, снег под галошами скрипел на той самой ноте — ре-бемоль, если кому интересно. Кому это интересно, кроме него.

Покойного он знал. Арсений Тихонович, пианист, преподавал в музыкалке на Кутякова, потом ушел — руки подвели. Викентий настраивал ему «Стейнвей» дважды в год, последний раз — ровно три недели назад. Ля первой октавы держал на четырехстах сорока. Всегда сорок. Старик был педант, каких поискать: чашку ставил на одно и то же кольцо на скатерти, часы заводил в десять вечера, ни минутой позже.

Дверь открыла женщина в переднике. Полная, тихая, руки сложены на животе, будто держат что-то невидимое. Домоправительница. Аглая.

— Прибрать бы да продать, — сказала она. — Внук велит. Долги у Родиона, картежник он, прости господи. Все спустил, теперь на дедовский рояль зарится.

Вот и подсказали виноватого, подумал Викентий. Так у нас всегда: не успел войти — уже знаешь, кого назначили.

Комната. Он остановился на пороге и просто послушал. Так он всегда начинал — не глядя, а слушая. В комнате было тепло, батареи жарили вовсю, пахло валокордином и остывшим пирогом. На подоконнике стоял фикус. Черный. Не пыльный — именно черный, как обугленный, листья повисли тряпками.

— Померз цветок-то, — заметил Викентий.

— Да разве ж уследишь, — вздохнула Аглая. — Горе такое.

Он подошел к роялю. Откинул крышку. Погладил клавиши — не нажимая, просто здороваясь. Потом взял ля. Одно ля.

И замер.

Высоко. Струна ушла вверх. Не на волосок — заметно, почти на четверть тона. Он взял еще раз, для верности. Взял до, ми, соль. Весь строй уполз наверх, дружно, всей семьей.

Странно.

Рояль, который стоит в теплой комнате, вверх не уходит. От тепла металл расширяется, струна провисает — и тон падает. А тут наоборот. Тут струны будто всю ночь просидели на морозе: съежились, натянулись, запели выше. Холод стягивает сталь, тон растет. Это первое, что узнает настройщик, еще щенком, еще до того, как научится держать молоток.

Викентий выпрямился. Посмотрел на черный фикус. Посмотрел на форточку — закрыта, заклеена на зиму бумажными полосками. Аккуратно так заклеена. Только полоски свежие, клейстер еще не пожелтел.

— Арсений Тихонович когда преставился? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ночью. Часа в три-четыре, доктор сказал. Сердце. Я утром пришла — он за роялем сидит, головой на крышку. Холодненький уже.

— А форточку кто заклеивал?

— Дак с осени заклеено.

Викентий кивнул. Медленно. Он умел кивать так, что человек думал — согласился старик. А старик в это время считал.

Считал вот что. Форточку заклеили недавно — клейстер свежий. Фикус вымерз — значит, стоял на лютом холоде, а мороз на дворе третий день под двадцать. Рояль весь ушел вверх — значит, металл долго, много часов кряду держали в стуже. Теплая комната такого не делает. Теплая комната струну распускает, а не натягивает.

Значит, окно было открыто. Всю ночь. Настежь.

Кто в минус двадцать держит окно нараспашку рядом с покойником? Тот, кому нужно, чтобы покойник остыл. Быстро и крепко. Чтобы тело закоченело раньше срока, чтобы доктор, потрогав, сказал: «Ну, часа в три-четыре ночи». А не тогда, когда все случилось на самом деле.

— Соседка ваша, Зоя, кажется? — Викентий тронул педаль. — Она вечером что-нибудь слышала?

Аглая чуть заметно переступила с ноги на ногу.

— Слышала. Рояль до семи играл. Потом тихо стало. Я в восемь ушла, она видала, как я выходила.

— В восемь ушли, — повторил он. — А доктор — три ночи. Ловко.

Между ними встало молчание. Плотное, как войлок под молоточками.

— Вы что это, Викентий Палыч, — сказала Аглая, и голос из леденцового стал каким-то жестяным. — Вы к чему клоните?

— Я, Аглая, ни к чему не клоню. Я рояль слушаю. — Он опустил крышку, тихо, без стука. — А рояль говорит, что окно всю ночь стояло открытым. И фикус то же говорит. И форточка ваша свежая. Арсений Тихонович умер вечером, при вас. А ночью, когда вы будто бы дома чай пили, тут его студили. Как рыбу в леднике.

Щелкнул замок. Аглая стояла у двери, и в руке у нее оказалась кочерга — коротенькая, чугунная. Откуда взялась — Викентий не заметил, старые глаза.

— Зря вы это, — сказала она почти ласково. — Старенький, а все суете нос. Он ведь тоже сунул. Нашел в бумагах, что я его сберкнижку доила. Восемь лет доила помаленьку. Пригрозил в милицию. Ну я ему в чай капель накапала. Много капель. Он и не допил, за роялем уснул.

— А окно открыли, чтоб на вас не подумали.

— Умный. — Она шагнула ближе. — Только кто ж тебе, старому, поверит-то?

— Мне — может, и никто, — сказал Викентий и достал из кармана телефон, простенький, кнопочный. — А вот Родиону, внуку, которого вы в картежники записали, я уже позвонил из подъезда. И не только ему. Один мой бывший ученик теперь в уголовке служит. Скверно на рояле играл, зато память хорошая. Они сейчас во дворе. Слышите, как снег скрипит?

Снег во дворе скрипел. На ре-бемоль. Под многими ногами сразу.

Кочерга опустилась. Не на голову — просто вниз, к полу, будто вдруг стала тяжелой. Аглая села на банкетку, у самого рояля, и заплакала — некрасиво, по-бабьи, в передник.

Викентий отвернулся. Он не любил смотреть, как плачут люди: врут они и в слезах тоже. А рояль — рояль не врет. Он подошел, откинул крышку в последний раз, взял ля.

Струна пела чуть выше, чем надо. Она еще помнила ночной холод — сталь помнит долго. Ничего, отогреется. Отпустит.

Викентий достал молоток. До приезда своих было минут пять. Или десять. Он все равно не собирался сидеть без дела — руки просили работы. Он подтянул колок, послушал. Еще чуть. Еще.

Сорок. Ровно сорок.

Вот теперь честно.

Крыша не течет там, где капает.

Это Родион Чагин усвоил за пятнадцать лет крепче, чем собственный адрес. Вода — тварь ленивая и хитрая: заходит наверху, где прохудился шов, а бежит вниз по обрешетке, до самой низкой точки, и уже оттуда капает тебе за шиворот. Хозяин тычет пальцем в бурое пятно на потолке спальни: «Вот здесь чините». А чинить надо метрах в трех выше и метра на два левее, где под коньком отошел лист. Люди в это не верят. Люди верят пятну.

В тот вечер над Кировом висела гроза — из тех, что не гремит, а гудит, будто где-то за облаками работает трансформатор размером с область. Родион стоял на скате пятиэтажки на Воровского, кутался в оранжевую жилетку и думал об одном: успеть загерметизировать примыкание к вентшахте, пока не хлынуло, и — домой. Пельмени. Диван. Матч в записи, счет которого он уже знал, но все равно.

Он не нарушил свое правило. Просто оступился.

Мокрый металл, резиновый сапог, полсекунды. Нога уехала. Родион даже удивиться толком не успел — только подумал, коротко и по-рабочему: «Ну вот, дошутился». И полетел вниз, сквозь ту самую крышу, которую сам же неделю назад и латал.

Логично, в общем-то.

Падение вышло длиннее, чем полагается с пяти этажей. Настолько длиннее, что Родион успел зажмуриться, разжмуриться, увидеть под собой не двор с тополями, а серую беспросветную хмарь — и снова зажмуриться.

Приземлился он на что-то жесткое и покатое.

Крыша. Опять крыша, разрази ее гром. Только чужая.

*

Под ним раскинулся город, каких он в жизни не видел, и это еще мягко сказано. Дома лепились друг к другу, как ласточкины гнезда, крыша к крыше, без единого просвета земли внизу. А над всем этим, вместо неба, нависал СВОД.

Огромный. Каменно-серый, в потеках и разводах, уходящий куда-то ввысь и там теряющийся в собственной тени. Не небо — потолок. Гигантский, на весь мир, потолок. И в нем, то тут, то там, светились трещины — тонкие, злые, ядовито-белые, будто кто-то с той стороны водил по камню раскаленной иглой.

Под одной такой трещиной, прямо напротив Родиона, стояли люди и что-то делали. Он присмотрелся.

Латали.

Лезли по хлипким лесам к светящейся щели в своде, тыкали в нее длинными шестами с намотанной тканью, чем-то мазали. Работали молча, зло, обреченно. А из трещины на них капало. Не вода. Свет. Тяжелые белые капли срывались вниз, и там, куда они падали, камень чернел, крошился, а один раз — Родион отчетливо это видел — капля попала мастеру на плечо, и плеча просто не стало. Ни крика, ни крови. Была рука — и нет руки. Человека увели.

— Эй! — гаркнул кто-то снизу. — Ты! На коньке! Живой?

Родион осторожно съехал по скату к краю. Внизу стоял мужик — плотный, седой, в кожаном фартуке, с лицом человека, который последний раз спал при другом правительстве.

— Живой вроде, — отозвался Родион. — Слушай, отец, а где я?

— На крыше мира, где ж еще, — буркнул мужик, будто это все объясняло. — Свод течет. Ты латальщик?

Родион глянул на трещину. На то, как течет. На то, чем это заканчивается для тех, кто под ней.

— Кровельщик, — сказал он. — Пятнадцать лет.

Седой посмотрел на него так, будто Родион признался, что умеет воскрешать мертвых.

*

Звали седого Мастер Ужень, и был он старшиной Гильдии Заплатчиков — тех самых, кто держал прохудившееся небо на честном слове и мокрой тряпке. Город назывался Исподволь, а то, что текло из трещин, называли Наружным. О Наружном не говорили. Знали только, что оно ест камень, ест плоть, ест все, и что раньше свод был цел, а теперь — нет.

Родиона накормили, дали угол и через два дня отправили на леса. Латать.

Первую неделю он молчал и смотрел. И то, что он видел, ему сильно не нравилось.

Они латали пятна.

Вот трещина светится — они лезут к ней и мажут. Мажут своей смолой прямо по свечению, героически, с риском остаться без руки, а то и без головы. Заплата держится день, два, потом Наружное снова проступает — рядом, чуть ниже. И они снова лезут. И снова. Люди в Гильдии заканчивались быстрее, чем смола.

— Ужень, — сказал он наконец. — Вы не там латаете.

Старик медленно повернулся. В мастерской стало тихо; молодой заплатчик по имени Тишь замер с миской у рта.

— Мы латаем там, где течет, — отчеканил Ужень. — Где светится — там и дыра. Ты что, глаз не имеешь?

— Имею. Оттого и говорю. — Родион присел на корточки, подобрал уголек, стал чертить прямо на полу. — Смотри. Свод — это скат. Он не плоский, он выгнутый, так? Наружное — оно откуда-то заходит. Одна дыра, может, две. А светится у вас в десяти местах. Знаешь почему?

— Почему? — против воли спросил Тишь.

— Потому что оно затекает наверху, в одном месте, а бежит по своду вниз, по камню, в трещинки, в поры — и выступает там, где ему удобнее выйти. В самых низких точках. Вы гоняетесь за каплями. А капли — они врут. Всегда врут. Надо искать, где заходит.

Ужень долго молчал. Желваки ходили под серой кожей.

— Наверху — нельзя, — сказал он тихо. — Наверху, у самого свода, Наружного столько, что человек не доходит. Там латальщики кончаются в один вдох. Мы латаем внизу, потому что жить хотим.

— Латаете внизу — и все равно кончаетесь, — сказал Родион. — Только медленнее.

Молчание вышло такое, что слышно было, как капает где-то за стеной. Наружное. Тварь ленивая и хитрая.

*

Самую верхнюю светящуюся точку они нашли на третий день поисков.

Родион ползал по сводам чужого мира, как ползал когда-то по чердакам родной пятиэтажки, — прикладывал ладонь к камню, слушал сквозняк, нюхал сырость. Наружное имело запах: горелого сахара и мороза. И чем выше, тем острее он становился.

Вершину он вычислил по логике, не по глазам. Все нижние трещины выстраивались в веер — а веер, если продлить его линии вверх, всегда сходится в одну точку. В исток.

Исток оказался наверху, в темени свода, куда никто из Гильдии не поднимался лет двадцать. Крохотная щель — с палец, не больше. Из нее не капало. Из нее сочилось, тонко и постоянно, и от этой тонкой струйки чернел весь мир этажами ниже.

Вот она. Одна дыра. Как он и говорил.

— Туда никто не дойдет, — прошептал за спиной Тишь. Мальчишка увязался следом, храбрый дурак. — Ты сам видишь, сколько его тут.

Наружного тут было — не продохнуть. Белесая муть висела в воздухе, оседала на коже холодным жжением. Родион отдышался, прикинул.

В Кирове он однажды латал шов на трубе, к которой нельзя было подобраться ближе чем на метр — кипяток. Он тогда не полез руками. Он сделал заплату на длинном штыре и завел ее под шов снизу, внахлест, против течения. Вода всегда идет сверху вниз; заплату надо ставить так, чтобы поток прижимал ее к телу трубы, а не отрывал. Это азы. Это первое, чему учат.

Здешние латальщики мазали смолу поверх. По течению. Наружное ее просто смывало.

— Тишь, — сказал Родион. — Смолу давай. И самый длинный шест, что у тебя есть. Заводить будем снизу. Против струи.

— Так не латают, — пролепетал мальчишка.

— Так течь останавливают, — ответил Родион.

Он примотал пропитанную смолой ветошь к концу шеста, лег на камень — как ложился на скаты, распределяя вес, чтобы не сорваться, — и медленно, миллиметр за миллиметром, завел заплату под самую щель. Снизу вверх. Внахлест. Так, чтобы сочащееся Наружное само прижимало ткань к камню.

Одна капля все-таки сорвалась. Прошла в сантиметре от лица, обдав морозным сахаром, и упала на левую кисть.

Боли не было. Просто трех пальцев на левой руке вдруг не стало.

Родион стиснул зубы, не выпустил шест. Дожал.

Щель погасла.

Не сразу — сначала померкла, потом захлебнулась собственным светом и закрылась, будто ее и не было. А следом, одна за другой, стали гаснуть трещины внизу, по всему своду, — как гаснут окна в доме, когда наконец-то дают отдохнуть уставшему городу. Веер сворачивался. Мир переставал течь.

Снизу, с крыш Исподволи, донесся не крик даже — вздох. Общий, на весь город.

*

Пальцев было жаль. Хорошие были пальцы, рабочие.

Он сидел потом в мастерской, замотанный, и разглядывал левую руку — теперь на два пальца беднее. Ужень поставил перед ним кружку с чем-то горячим и сел напротив. Молчал долго.

— Двадцать лет, — сказал наконец старик. — Двадцать лет мы гонялись за каплями. А надо было — за истоком.

— Пятно всегда врет, — пожал плечами Родион. И, помолчав, добавил, глядя в кружку: — У нас говорили: не лечи симптом, ищи прохудившийся шов. Только у нас, если промахнешься, потолок в спальне попортишь. А тут, гляжу, дороже.

Ужень не улыбнулся. Наоборот — стал еще мрачнее.

— Ты одну щель нашел, — сказал он тихо. — Латальщик. А их — много. По всему Своду. И ту, главную, я тебе не показал.

Родион поднял голову.

— Какую главную?

Старик встал, подошел к завешенному окну, отдернул тряпку. За окном, высоко-высоко, там, где Свод сходился в самой своей верхней точке, в темноте едва-едва тлело.

Не трещина. Шов. Длинный, через весь потолок мира, будто кто-то однажды сшил этот Свод из двух половин — и теперь нитки расходились.

— Вот где заходит по-настоящему, — сказал Ужень. — Все остальное — капли. А это — исток. Только к нему, кровельщик, еще никто не поднимался. И не спускался обратно.

Родион посмотрел на свою левую руку. Потом — на светящийся вдалеке шов.

Вздохнул.

— Ну, — сказал он, — заплату, значит, побольше готовить будем. И шест подлиннее.

За окном, в темноте под самым Сводом, шов тлел — ровно, терпеливо, ленивая и хитрая тварь, которая знает, что вода всегда найдет себе дорогу.

Придется лезть.

Виталий Пряхин восемь лет отработал на складе строймаркета в Екатеринбурге и знал про запасы больше, чем про собственную жизнь. Где что лежит, сколько осталось, что стухнет первым — это он держал в голове без всякой трубки. Трубка, то есть терминал сбора данных, все равно висела на поясе. По привычке.

Пятница. Инвентаризация. Самое ненавистное слово в русском языке после «переучет».

Он полез на стремянку сверять остатки по верхнему ярусу — там паллета клеевой смеси, двадцать пять мешков, и один точно вскрытый, потому что бухгалтерия опять не сходится. Стремянка была старая. Стеллаж — еще старше. А тонна с лишним сухой смеси не прощает, когда в нее упираются плечом не туда.

Хруст. Крен. Он успел подумать только: «Вот же ***, премия».

Потом — темнота.

Очнулся Виталик от холода, который лез под свитер, как чужие пальцы. Не бетонный пол склада — камень. Мокрый, склизкий, воняющий погребом и чем-то еще, кислым. Он лежал в подвале. Каменном. С низким сводом, по которому стекали капли, и с бочками вдоль стены — настоящими, деревянными, обручи ржавые.

Над головой висела строка. Синими буквами. Прямо в воздухе.

[Инициализация носителя завершена. Профессия определена: Интендант.]
[Уровень 1. Учет: 3. Глазомер: 4. Сила: 2.]

— Ага, — сказал Виталик вслух. — Сила два. Спасибо, что не один.

Голос сорвался. Горло дерло. Он сел, пощупал затылок — шишка есть, крови нет, уже хорошо. Огляделся еще раз. И вот тут-то до него дошло, что подвал этот — не пустой склеп. Это провиантский погреб. Кладовка. Его родная стихия, только средневековая.

Вот только стихия была разорена.

Бочки стояли как попало. Мешки свалены в кучу у сырой стены — а сырая стена, любой кладовщик подтвердит, это приговор всему, что боится плесени. Солонина плавала в рассоле, который давно пора менять. В углу гнил лук. Просто гнил, отдавая заразу здоровым головкам рядом. Никакой ротации. Никакого учета. Свалка.

— Кто так хранит, — прошептал он с искренней болью профессионала. — Кто ж так хранит.

За спиной лязгнуло. Дверь — тяжелая, окованная — распахнулась, и в погреб ввалился мужик. Здоровенный, бородатый, в кольчуге поверх стеганки, и лицо у него было цвета той самой плесени.

— Ты кто такой? — рявкнул он, хватаясь за топор. — Как в погреб пролез? Тут запор на два оборота!

Виталик поднял руки. Медленно. Как учили на инструктаже по конфликтным покупателям, только тут покупатель был с топором.

— Спокойно, командир. Я не вор. Я… — он замялся. Сказать «упал со стеллажа в другом мире» — это в дурку. Или чем тут у них лечат. — Я по учету. По снабжению.

Бородатый прищурился. А потом над его головой тоже вспыхнула строчка — Виталик ее увидел, бледно-серую: «Ратобор Гнездарь. Комендант. Отчаяние: высокое».

Отчаяние высокое. Ну хоть честно.

— По снабжению, — повторил комендант глухо. И вдруг сел прямо на бочку, уронив топор. — По снабжению он. Знаешь, снабженец, что у меня форт четвертую неделю в осаде? Что хлеба на шесть дней, а по бумагам управителя было на месяц? Что управитель сбежал, а бумаги сжег? Знаешь?

Виталик не знал. Но он знал другое.

Он знал, что «по бумагам на месяц, а по факту на шесть дней» — это не колдовство. Это классика. Это когда учет ведут на глаз и на «свои люди отсыпят».

— Дай гляну, — сказал он.

— Чего?

— Запасы дай гляну. Все. Что есть, где лежит. Я за час скажу, на сколько реально хватит.

Комендант посмотрел на него как на юродивого. Потом махнул рукой — терять все равно нечего.

*

Час Виталику не понадобился. Понадобилось три.

Он ходил по погребам — их было четыре, и в каждом бардак свой, авторский — и считал. Считал вслух, тыкая пальцем, а трубка на поясе вдруг ожила, замигала, и цифры сами ложились в столбик перед глазами. Система, зараза, оказалась удобной. Как приложение, только в голове.

[Навык «Учет» повышен до 5.]
[Открыт навык: Ротация. Порченое — вперед. Скорое — под нож. Крепкое — в резерв.]

К вечеру он вышел к коменданту черный от пыли и с тремя выводами.

Первое. Хлеба не на шесть дней. На девять — если перестать резать пекарям муку «на глазок» и взвешивать. Он нашел в дальнем погребе четыре мешка, заваленных рухлядью, про которые все забыли.

Второе. Солонина тухнет не потому что старая, а потому что рассол слабый. Досыпать соли — а соли, между прочим, полбочки, вон в углу, никто не глядел — и мясо простоит еще месяц.

Третье, и главное. Воду. Осажденный форт всегда мрет не от голода первым. От воды. А колодец у них один, и рядом с ним — уборная. Выше по склону. И все, что стекает, стекает понятно куда.

— Перенесите нужник, — сказал Виталик. — Ниже колодца. Иначе через неделю у вас не осада, у вас мор.

Комендант молчал долго. Борода у него ходила ходуном.

— Управитель, — сказал он наконец, — за год не сказал мне ни слова из этого. А ты за вечер.

— Управитель у вас воровал, — пожал плечами Виталик. — А я просто считать умею. Это, знаете, разные профессии.

[Уровень 2. Открыта ячейка «Резерв стратегический».]
[Задание: удержать форт до подхода княжьей дружины. Осталось дней: 9.]

Девять дней.

Девять дней он перекладывал, пересчитывал, менял рассол, гонял пекарей и ругался с солдатами, которые норовили спереть сало «для сугреву». Он завел систему выдачи — по норме, под запись, острым камушком на дощечке. Он поймал двух несунов и одного отравителя — тот сыпал в общий котел толченое стекло, вражий лазутчик, но специи Виталик нюхал восемь лет, и «что-то хрустит на зубах не по рецепту» его насторожило сразу.

На девятый день подошла дружина. С хоругвями, с трубами, красиво — как в кино, только грязнее и вонючее.

Форт устоял. Не пал ни от штурма, ни от голода, ни от поноса. Люди были худые, злые, живые.

Цена была. Двое умерли все же — старик-водонос и мальчишка из пекарни, которого зашибло камнем со стены. Виталик стоял над ними и думал, что на складе у него никто не умирал. Роняли паллеты, ломали ребра — но не умирали. Здесь все было всерьез. Здесь его «на сколько хватит запасов» было не строкой в отчете, а списком тех, кто доживет до дружины.

Комендант нашел его вечером. Протянул кружку.

— Оставайся, интендант. Князь про тебя спросит. Такие, как ты, на вес золота.

Виталик взял кружку. Кислое вино, дрянь, но горячее.

— Слушай, комендант. А обратно у вас как? Домой?

Ратобор поглядел на него внимательно, будто впервые.

— Домой, — сказал он тихо, — это ты у ведьмы спрашивай. Той, что тебя, снабженца, из ниоткуда в мой погреб уронила. Она такими вещами балуется. Только за просто так она не помогает. Ей всегда что-нибудь нужно.

И вот тут перед глазами Виталика мигнула новая строка. Не синяя — красная.

[Внимание. Обнаружен интерес третьей стороны к носителю.]
[Новое задание доступно: «Аудит у Той, кто уронила». Награда: путь домой (?). Риск: неизвестен.]

Виталик отхлебнул кислятины и усмехнулся.

Аудит. Ну хоть слово родное.

— Веди к ведьме, — сказал он. — Только я сначала у нее склад проверю. Чует мое сердце, там тоже недостача.

Егерь — это на девяносто процентов ожидание.

Остальные десять — грязь, комары и объяснительные. Андрей Полторак усвоил это за шестнадцать лет в заказнике под Вологдой и давно перестал романтизировать профессию. Ружье за спиной он носил больше для порядка. Настоящий инструмент егеря — терпение и умение читать землю. Кто прошел, когда прошел, зачем, испуган или сыт. Земля не врет, в отличие от людей.

В тот вечер земля рассказывала про Кольку Ждана.

Свежий след болотника сорок пятого размера, левый чуть заваливается внутрь — плоскостопие, знакомое, как своя ладонь. Гильза от «сайги», брошенная не глядя. Три капли крови не человечьей — значит, подранка бросил, скотина, и тот сейчас уходит в чащу мучиться. Вот за это Андрей злился по-настоящему. Убил — добери. Не можешь добрать — не стреляй.

Он шел по следу через ольшаник, к чаруси — так тут звали топкие окна в болоте, затянутые ряской и обманчиво зеленые. Туман поднимался от воды снизу вверх, будто кто-то в земле закипятил чайник. Буханка осталась на просеке, термос с остывшим чаем — в буханке. Все как обычно.

А потом обычное кончилось.

Нога, которая должна была нащупать кочку, не нащупала ничего. Андрей рухнул в белое молоко тумана, и в животе ухнуло так, как ухает, когда лифт срывается. Только лифта не было. И болота, если честно, тоже уже не было.

Он приземлился на четвереньки в сухой мох. Открыл глаза.

Лес.

Другой лес. Это он понял сразу, всем нутром, до всякой логики. Деревья стояли выше вологодских раза в полтора, кора отливала синевой, а между стволами плавал не туман, а что-то вроде светящейся пыльцы. И тихо. Не по-нашему тихо — так, будто весь лес затаил дыхание и смотрит на пришельца.

Перед глазами вспыхнула табличка.

Висела прямо в воздухе, полупрозрачная, буквы чужие — но Андрей их почему-то читал.

[Обнаружен носитель без Класса. Присвоение отложено.]
[Уровень 1. Наблюдай, чтобы расти.]

— Ну ясно, — сказал Андрей вслух. — Допрыгался, старый дурак. Померещилось от усталости.

Табличка на «померещилось» мигнула и не исчезла.

Ладно.

К чужому лесу он привыкал так же, как привыкал бы к новому обходу: медленно, ничему не веря на слово. Пошел на запах дыма — дым везде одинаковый, что у нас, что у черта на рогах. Через час вышел к частоколу. Деревня. Крыши крутые, из чешуйчатой коры, у ворот — двое мужиков с копьями и в шкурах, при виде которых любой наш реконструктор заплакал бы от зависти.

Его не убили. Уже неплохо.

Старейшину звали Веред — сухой старик с глазами цвета болотной воды. Он посмотрел на Андрея, на его брезентовую куртку, на ружье, хмыкнул и сказал фразу, от которой у Полторака заныло под ребрами:

— Туман тебя выплюнул. Значит, в сезон гона попал. Такие, как ты, раз в поколение выпадают. И почти всегда — в плохое время.

Плохое время звали Хозяин.

За три недели зверь задрал одиннадцать голов скотины и четверых людей. Выходил из северного распадка по ночам, ломал частокол, как гнилой штакетник. Гильдия — тут была своя гильдия, охотничья, с бляхами и гонором — прислала команду. Шестеро крепких ребят с Классами: два Копейщика, Следопыт, Лучница и двое, чей класс Андрей не разобрал, но морды были уверенные.

Вернулись двое. Без Лучницы, без Следопыта и без уверенности.

— Он огромный, — рассказывал уцелевший Копейщик, зеленея. — С избу. Быстрый. И орет так, что копье из рук вываливается. Это не зверь. Это кара.

Андрей слушал и молчал. Потому что за шестнадцать лет он усвоил еще одно: когда человек говорит «это не зверь, это кара» — значит, человек не смотрел на следы. Он смотрел на свой страх.

— Покажи, где брал скот, — сказал Андрей.

Веред дал ему провожатого и просил не соваться в распадок. Андрей кивнул и сунулся, конечно.

Следы он читал полдня.

И то, что он прочел, ему не понравилось. Не потому что было страшно. Потому что было понятно.

Зверь и правда был огромный — отпечаток лапы в две мужские ступни. Но. Правая задняя приволакивалась. Всегда, на каждом следе, при любой скорости — приволакивалась. Здоровый хищник так не ходит. Здоровый хищник, если ему больно, ляжет и будет зализывать, а не попрет на людей.

Скот он брал не жадно. Задавит одну корову — и на день тишина. Так делает не убийца. Так делает тот, кому просто нужно есть, а нормально охотиться он уже не может.

И еще. На коре, на высоте груди, зверь терся. Оставлял бурые мазки. Кровь. Своя, старая, гнилая. У него в боку что-то сидело, и он пытался вычесать это об деревья.

[Навык открыт: Чтение следа (ур. 1).]
[Присвоен Класс: Следопыт.]

— Спасибо, кэп, — буркнул Андрей табличке. — Без тебя не догадался бы.

В деревне он попросил три вещи, чем поверг Веред в тихий ужас: тухлого мяса, длинную веревку и чтобы никто, ни одна живая душа, ближайшие два дня к распадку не совалась с оружием.

— Ты пойдешь его убивать? — спросил старик.

— Я пойду посмотреть, кто его убивает.

Охотиться на подранка нельзя как на здорового зверя. Подранок непредсказуем и от боли делается втрое злее. Но подранок и предсказуем — если понять, что им движет. Им движет не голод и не злоба. Им движет то, что болит.

Андрей не пошел в лоб. Он два дня сидел в скрадке с наветренной стороны, не мылся местным вонючим мылом, ел холодное, не жег огня — делал ровно то, что делал шестнадцать лет в засидке на волка. Ждал. Считал светящихся мошек вместо ворон.

Хозяин вышел на третью ночь.

Он и правда был с избу. И глаза у него светились — по-честному, изнутри, зеленым. Андрей смотрел, как эта гора мышц ковыляет к разложенному мясу, припадая на правую заднюю, и видел не кару. Видел старого зверя, которому очень, очень больно.

В боку у него, у самого паха, торчал обломок.

Не стрела. Гарпун. Зазубренный, чужой, гильдейский — кто-то из прошлой команды, из тех, кто раньше приходил, всадил его и не добрал. Ушел живой и гордый. А зверь остался с железом в мясе, которое ржавело, гнило и сводило его с ума месяцами.

«Убил — добери, — подумал Андрей с той же тупой злостью, что и по Кольке Ждану. — Не можешь добрать — не стреляй».

Теорию он знал. Обездвижить крупного зверя. Работать быстро. Не геройствовать.

Практику — придумывал на ходу.

Он не стал стрелять. Он стал говорить. Тихо, ровно, без интонаций — так он успокаивал попавших в петлю лосей, пока распутывал трос. Слов зверь не понимал. Но интонацию понимает все живое: я не охочусь, я не боюсь, мне от тебя ничего не надо. Зверь застыл. Огромная башка повернулась. Зеленые глаза уставились на маленького двуногого, который сидел в трех шагах и не пах страхом.

Было очень тихо. И очень глупо. И, кажется, минут двадцать. Или пять. Кто их считал.

Потом Андрей бросил ему хорошее мясо — не тухлое, а то, что берег для себя. Зверь сожрал. Андрей бросил еще, ближе. И еще, у самых своих ног. А когда тварь размером с избу опустила морду совсем рядом, тяжело дыша гнилью и болью, Полторак сделал единственное, что умел лучше всего на свете.

Он взялся за древко гарпуна и рванул на себя. Резко. По ходу зазубрин. Как учили.

Зверь заорал так, что с деревьев осыпалась светящаяся пыльца. Взвился. Одним ударом лапы мог размазать Андрея по стволу — и замахнулся ведь. Андрей успел только зажмуриться и подумать, что термос в буханке так и остынет зря.

Удара не было.

Когда он открыл глаза, Хозяин уже уходил в распадок. Ковыляя. Но — распрямляясь на ходу, впервые за месяцы наступая на правую заднюю нормально. У ног Андрея валялся кусок ржавого железа в черной крови.

[Наблюдение засчитано. Проблема решена нестандартным способом.]
[Уровень 4.]
[Навык открыт: Понимание зверя (ур. 1).]
[Внимание: Хозяин больше не враждебен. Территория взята под опеку.]

— Опеку, — повторил Андрей и сел прямо в мох. Руки тряслись. — Ну да. Заказник у меня теперь. С понятным контингентом.

В деревне не поверили. Потом поверили — когда Хозяин перестал ломать частокол, а через неделю притащил к воротам задавленного кабана-переростка и ушел, ни на кого не глянув. Веред долго молчал, глядя на все это, а после сказал:

— Гильдия хотела трофей. Ты им не привез трофей.

— Я привез им живую деревню, — пожал плечами Андрей. — Разница.

Старик усмехнулся своими болотными глазами.

— Туман открывается на гон раз в поколение, — сказал он тихо. — И выплевывает не только людей. В этот раз, егерь, вместе с тобой выпало кое-что еще. С севера. И оно не хромает.

Андрей посмотрел на север, где над синим лесом висела чужая, слишком крупная луна.

Термос все равно уже остыл. Впрочем, он и горячим был дрянной.

— Ну что, — сказал Полторак и поправил ружье за спиной. — Показывай след.

Часы не ломаются.

Это Аркадий Пшеничный — для рынка просто Аркаша, хотя ему пятьдесят два — усвоил за тридцать один год работы в будке «Ремонт часов» на Центральном рынке города Пензы. Часы не ломаются. Они устают. Забиваются пылью, густеет старая смазка, где-то садится пружина — и механизм встает. Не назло. Просто ждет человека, который не поленится взять лупу, вкрутить ее в глазницу и послушать.

Люди этого не понимают. Приносят «мертвые» бабушкины ходики и смотрят как на воскресителя.

А тут и воскрешать нечего. Почистил, капнул масла с иголочки, тронул баланс — тик. Тик-так. Живой.

В тот вторник рынок закрыли на реконструкцию. Насовсем, если честно, — под будущий торговый центр со стекляшками и фудкортом, где Аркашиной фанерной будке места не предусмотрено ни на одном чертеже. Он собрал инструмент в старый чемоданчик — отвертки тоньше спички, пинцеты, лупы, баночки с маслом, — вышел, запер дверь на висячий замок и в последний раз повернул ключ.

Замок висел на петлях, которые рабочие уже свинтили. То есть дверь была сама по себе, замок сам по себе, а Аркаша поворачивал ключ просто по привычке. По ритуалу. Тридцать один год ведь.

Ключ повернулся с щелчком.

А дверь открылась.

Не назад, в разгромленный ряд с ободранными прилавками. А вперед — в звон.

Вот именно, в звон. Первое, что накрыло Аркадия в новом месте, — это звук. Как будто он влез внутрь огромного будильника: отовсюду щелкало, тикало, скрежетало, где-то с натугой проворачивалось что-то размером с автобус. Он стоял на площади, вымощенной медными плитами, стертыми до блеска, а над ним висела башня.

Башня-часы. Только без стрелок.

Вместо циферблата — черный провал, откуда торчали оборванные шестерни, каждая с колесо от «Камаза». Одна еще дергалась. Раз в минуту — рывок, лязг, замирание. Как сердце, которое вот-вот.

— Ну здравствуй, — сказал Аркадий башне. Голос у него сел. — Что, встала?

Башня не ответила. Зато ответили люди.

Их набежало десятка два — в серых балахонах, перепоясанных цепочками от карманных часов, только цепочки эти были толщиной в палец. У каждого на груди — циферблат вместо пуговицы. И все они смотрели на Аркашу так, будто он вылез не из фанерной двери, а прямо из чрева их треклятой башни.

— Заводчик, — прошелестел самый старый. Борода лопатой, глаза как у голодной собаки. — Наконец-то. Ход встал. Город умирает.

Аркадий хотел объяснить, что он не заводчик, а часовщик, что это, вообще-то, разные вещи, и что вообще ему бы домой, у него кот некормленый. Но старик уже тащил его за рукав.

Город назывался Циферблат.

Это Аркаша выяснил по дороге, пока его вели переулками, где стены дышали паром, а под ногами в решетках проворачивались валы. Тут все держалось на Ходе — на Большом Механизме внутри башни. Ход отмерял время, и время в Циферблате было не абстракцией из учебника, а вещью. Ресурсом. Его качали по трубам, как воду. Богатые «жили быстро» — успевали за день втрое; беднота на окраинах «стояла», старилась медленно, но и не жила почти. А посередине — Гильдия Заводчиков, которая держала ключи.

И вот Ход встал. Три дня как. Стрелки на башне осыпались, шестерни клинит, а без времени город начал… гнить. Не в смысле плесени. В смысле — вчерашний хлеб не черствел, но и новый не пекся. Раны не заживали и не гноились — просто зияли. Родившийся третьего дня младенец так и не сделал первый вдох. Висел между.

— Жуть какая, — искренне сказал Аркадий.

— Заводи, — сказал старик. Его звали Пружин. Верховный Заводчик. — Иначе нам всем — конец. И тебе первому.

Его втолкнули в брюхо башни.

Темнота.

Потом глаза привыкли, и Аркаша присвистнул — тихо, уважительно, как свистел когда-то в музее над часами Кулибина. Механизм уходил вверх на десятки метров: колеса, оси, спусковые вилки размером с ворота гаража. Все в масле, все в копоти. И все — стоит. Мертво стоит, как его будка после сноса.

Восемь Заводчиков возились у главного вала. Тянули за рычаги вдесятером, крутили лебедки, орали друг на друга. Пружин объяснил гордо: они завод­ят Ход силой. Каждое утро — общая молитва и общий рывок, и Механизм идет до заката. Всегда так было. А теперь не идет, сколько ни рви жилы. Значит, боги гневаются, значит, нужна жертва, и раз уж явился чужак из ниоткуда...

— Стоп, — сказал Аркадий. — Стоп-стоп-стоп. Вы его силой заводите? Каждый день? Руками тянете?

— А как еще, — набычился один из заводчиков, здоровенный, как холодильник.

Аркадий подошел к валу. Опустился на корточки — колени хрустнули, спина отозвалась знакомой болью, будь она неладна. Достал лупу. Вкрутил в глаз. И стал слушать.

Он трогал шестерни ладонью. Нюхал масло — прогорклое, старое, лет сто не менялось, судя по вони. Провел пальцем по зубцу — на пальце осталась черная паста из пыли и окалины. Заглянул в спусковой механизм, куда никто из этих богатырей отродясь не заглядывал, потому что они молились и тянули, тянули и молились.

И он увидел.

В анкерной вилке — той самой, что отмеряет каждый «тик», позволяя колесу провернуться ровно на один зуб, — застрял камень. Обычный камешек, с ноготь. Кусок отколовшейся окалины. Влетел в паз, заклинил вилку — и все. Весь их гигантский Ход, вся их божественная машина, все время всего города стояло из-за камешка размером с ноготь.

Аркадий чуть не заплакал. От смеха и от жалости.

— Вы вилку хоть раз чистили? — спросил он тихо.

— Чего чистили? — Пружин моргнул.

— Понятно.

Дело было на пять минут. Аркаша попросил тонкий прут — принесли копье, он поморщился, но переломил древко о колено и заострил ножом. Поддел камешек. Тот сидел плотно, зараза, — так плотно, что рука дрожала, а пот заливал глаза, и здоровенный «холодильник» дышал в затылок, и Аркадий понимал: промахнешься, надавишь не туда — сломаешь вилку, а второй вилки в этом мире нет, и тогда его пустят под ту самую жертву, о которой мечтал старик.

Один рычаг. Одно движение.

Щелк.

Камень вылетел, звякнул о медный пол, укатился в темноту. А вилка — свободная, легкая — качнулась.

И Ход пошел.

Не от рывка. Сам. Пружина, взведенная три дня назад и все это время стоявшая под нагрузкой, наконец отдала силу — вал провернулся, за ним колесо, за колесом все остальное, и башня застонала, задышала, загрохотала так, что с балок посыпалась вековая пыль. Тик. Огромный, на весь город, тик. Так-к. И где-то наверху, на площади, в черном провале, снова начали расти стрелки — из чистого света, как иней наоборот.

Заводчики попадали на колени. Кто молился, кто просто ревел белугой. А холодильник поднял Аркадия на руки, как ребенка, и понес к выходу — на свет, к людям, которые уже кричали на площади, потому что у младенца, того самого, наконец пошел первый крик.

Платить за это пришлось.

Аркадий не сразу заметил. Только вечером, умывшись в гостевых покоях Гильдии, глянул в бронзовое зеркало — и не узнал. В бороде, еще утром седой на треть, седины стало вполовину. Морщины у глаз врезались глубже. Пружин объяснил без радости: тот, кто заводит Ход, отдает ему свое. Часть времени. Свою секунду за каждую городскую. Заводчики оттого и мрут рано, оттого их и мало, оттого и держат ключи мертвой хваткой — ремесло за жизнь платит.

— Я не знал, — сказал Аркадий.

— Теперь знаешь, — сказал Пружин. — И теперь ты нам нужен. Один ты видишь, отчего он встает. Остальные умеют только тянуть.

Аркадий сидел на краю чужой кровати. Думал про кота. Про будку, которой больше нет. Про то, что дома его, положа руку на сердце, никто особо и не ждет, кроме кота, а кот, может, у соседки перекантуется.

А тут — целый город. Который умеет только тянуть, но не умеет слушать.

— Инструмент мне верните, — сказал он наконец. — Чемоданчик. И масло чтоб нормальное нашли, а не эту прогорклую дрянь, у вас же тут весь Ход на ней задыхается. И вот что. Вы мне покажете ваши ключи. Все. Я хочу понять, кто и сколько времени куда качает.

Пружин прищурился. Понял. Старая лиса.

— Это опасный вопрос, часовщик.

— Так я и часы опасные чиню, — Аркадий вкрутил лупу в глаз и улыбнулся. — Знаешь, сколько времени в этом городе воруют? Пока не знаю. Но я, братец, за тридцать один год научился одному.

Он щелкнул крышкой чемоданчика.

— Механизм не врет. Врут те, кто его крутит.

За окном тикала башня. Ровно, спокойно, на весь Циферблат. Впервые за три дня — по-настоящему живая.

А в кармане у Аркадия лежал тот самый камешек. Он подобрал его с пола, сам не зная зачем. Просто на память. И только теперь, повертев в пальцах, разглядел: не окалина это. Ровный. Обточенный. С дырочкой под шнурок.

Кто-то положил его в вилку. Руками.

Аркадий спрятал камешек поглубже и задул свечу.

Голоса Рита узнавала быстрее, чем цифры. За шесть лет на ночном коммутаторе минской городской станции она научилась слышать человека раньше, чем он назовет номер: кто пьян, кто плачет, кто врет спросонок жене. Особенно — кто врет. Врущий делает крохотную паузу перед именем, будто примеряет его, как чужое пальто.

В ту ночь дождь шел ровно, без истерик, будто и ему платили посменно. Наушники жали. Штепсель, гнездо, лампочка. Абонент, соединение, отбой. Напарница Люба ушла на больничный, и Рита сидела за пультом одна — сто двадцать пар проводов, и все ее.

Первым позвонил обычный ночной дурак. Тяжелое дыхание, пыхтение, ни слова. Такие Рите знакомы: пьянчужка из автомата, дорвался до трубки. Она выдернула штепсель и забыла.

А в две часа десять загорелась лампа межгорода.

— Барышня, Гомель мне, — сказал голос. Мужской, ровный, с легкой хрипотцой курильщика и мягким шепелявым «с». — Квартиру вызываю, диктую номер.

Рита соединяла. Ждала ответа абонента. Никто не брал. Мужчина повесил трубку, поблагодарил — вежливо, аккуратно. Ничего особенного.

Странным было другое. И Рита, честно, не сразу поняла, что именно ее кольнуло — этот мерзкий холодок под ребрами. Она смотрела на пульт и не понимала.

На следующую ночь — снова он. Тот же час, та же хрипотца, то же шепелявое «с». И опять просил Гомель. И тут до нее дошло.

Лампа.

Межгород на ее пульте зажигал синюю лампу — верхний ряд. А у этого абонента всякий раз загоралась не синяя. Загоралась белая, нижний ряд — местная линия. Городская. Минская. Человек просил соединить его с Гомелем как приезжий, как командированный из другого города, — а сам звонил из Минска. Больше того: Рита, поймав номер источника, узнала его. Телефон-автомат. Будка на углу Немиги, у самого гастронома. Она сама оттуда звонила матери сто раз.

Зачем человеку врать телефонистке о том, откуда он звонит?

Ответ пришел на третью ночь, и от него у Риты пересохло во рту.

Сначала — снова тяжелое дыхание, ночной дурак. Она потянулась выдернуть штепсель. И услышала за пыхтением женский голос, тихий, раздавленный: «Не надо, прошу, не на… ». Обрыв. Короткие гудки. Рита застыла с рукой на проводе.

А через минуту загорелась белая лампа. Он. Шепелявое «с».

— Барышня, — сказал он ласково, — соедините-ка меня с милицией. Заявить хочу. Жена, понимаете, пропала. Я в Гомеле который день, а ее дома нет, соседи волнуются. Пусть запишут: муж, мол, в отъезде, ни при чем.

Вот оно. Он строил алиби. Загодя, чужими руками, через нее, через официальную линию: звонок «из Гомеля» в минскую милицию, запись в журнал — муж далеко, муж чист. Только Рита видела белую лампу. Он был не в Гомеле. Он был в двух кварталах от жены. У автомата на Немиге. И, судя по тому первому — «не надо, прошу», — жена была уже не дома. Жена была там, где он.

Рита соединять не стала.

— Автомат неисправен, — сказала она своим самым скучным служебным голосом. — Перезвоните с другого.

Пауза. Та самая — когда человек примеряет чужое пальто.

— А вы приметливая, — сказал он тихо, без хрипотцы уже, ровно. — Люба, кажется? Нет. Люба на больничном. Значит, Рита. Рита Ковалевич, окошко на третьем этаже, троллейбус пятый до дому, так?

В груди у нее что-то дернулось, как рыба на крючке.

Он знал. Он давно ее вычислил — за эти три ночи изучал не хуже, чем она его. Знал смену, знал маршрут. И теперь он знал, что она знает.

— Я уже сообщила, — соврала Рита. Голос не дрогнул, и она сама удивилась. — Наряд выехал к автомату на Немиге. Вы ведь оттуда, верно? Белая лампа не врет.

Отбой.

Врала она только наполовину. Сообщить она не успела — но теперь схватила прямую, служебную, ту, что шла в дежурную часть напрямую, и заговорила быстро, четко, диктуя: автомат на Немиге, угол у гастронома, мужчина, шепелявит, речь о пропавшей жене, звонил трижды, выдавал местную линию за межгород. Дежурный переспросил про лампу. Она объяснила. Он понял.

Наряд, оказавшийся в трех минутах, накрыл будку, когда он вешал трубку. Женщину — жену — нашли рядом, в его «Москвиче» на заднем сиденье: связанную, полуживую от снотворного, но живую. Он собирался увезти ее за город. А сперва, аккуратист, хотел заручиться алиби через ночную телефонистку, которой полагалось просто втыкать штепсели и не думать.

Потом, под утро, когда дождь наконец выдохся, к Рите в машинный зал поднялся усталый капитан.

— Как вы догадались? Он же складно врал.

Рита сняла наушники. Терла переносицу. За окном первый троллейбус, пустой и желтый, полз по мокрой Немиге, разбрызгивая свет.

— Врал складно, — сказала она. — А лампа — нет. Лампе все равно, что ты за человек. Синяя — межгород, белая — свой, местный. Люди научились врать, товарищ капитан. Провода — пока нет.

Она снова надела наушники. Смена еще не кончилась. Загоралась чья-то лампа — синяя, честная, настоящий межгород. И Рита соединила.

Ножницы — это не про красоту. Это про то, чтобы человек встал из кресла и перестал себя ненавидеть. Хотя бы на две недели.

Родион Плещеев стриг мужиков в Туле одиннадцать лет. Барбершоп «Бритый лис» ютился на первом этаже хрущевки на Пролетарке, между шаурмичной и точкой ремонта телефонов. Вывеска моргала одной буквой. Внутри пахло тальком, разогретым воском и «Шипром» — одеколоном, которым еще Родионов дед, тоже парикмахер, глушил все на свете, включая совесть.

Суббота. Дождь. Последний клиент — хипстер лет двадцати — пришел с фоткой в телефоне и сказал святое:

— Мне вот как у него. Только чтоб по-своему.

Родион кивнул. За одиннадцать лет он научился переводить это с человеческого на человеческий: «сделай красиво, а виноват буду если что ты». Подстриг. Хипстер глянул в зеркало, скривился, потом вдруг заулыбался — узнал себя, но чуть лучше. Заплатил, ушел в дождь. Все.

Родион остался один. Подмел рыжие и русые клочья — за день их набегает целый зверек. Взял опасную бритву — старую, дедову, «золинген», сталь как зеркало — и стал править ее на кожаном ремне. Туда-сюда. Успокаивает лучше, чем психолог.

И порезался.

Глупо, у самого запястья. Капля крови упала на пол, прямо в кучку срезанных волос. И вот тут — я до сих пор не знаю, как это описать словами — зеркало напротив пошло рябью, будто в лужу кинули камень. Пол ушел из-под ног.

Темнота.

Очнулся он на каменном полу. Холодном, как подоконник в феврале. Вокруг — зал: колонны, факелы, копоть под потолком. И люди. Мужики в серых балахонах, все как один — с длинными косами, заплетенными до пояса, толстыми, будто корабельные канаты. У кого седая, у кого черная. И смотрят они на Родиона так, как смотрит комиссия на дипломника, который перепутал аудиторию.

В руке он все еще сжимал бритву. Дедову. Единственное, что притащил с собой из Тулы, не считая порезанного запястья и трех матерных слов, которые сказать не успел.

— Брадобрей, — выдохнул один из серых, седой, с косой в руку толщиной. И как-то отшатнулся. — Пришел. С клинком.

Остальные загудели. Родион еще не понимал ни слова толком — понимал через раз, будто радио ловил на даче, — но интонацию считал сразу. Так гудят, когда пришел ревизор. Или похуже.

Потом было много всего, и я сокращу. Оказалось, попал он в город Косень — место, где вся сила у людей в волосах. В прямом смысле. Грива — это запас, коса — это власть, а лысина — это ты никто, пустое место, «плешь». Была тут Гильдия Стригущих — те самые серые балахоны — и они одни имели право резать. Стрижка тут — не в кресле у зеркала. Стрижка тут — приговор.

Самая страшная казнь называлась просто: «под корень». Остричь человека дочиста — значит вынуть из него все. Волю. Память. Имя. После этого от человека оставалась ходячая тень, которая не помнила ни жены, ни как ее саму зовут. Стригущие делали это огромными ритуальными ножницами — Секач, — и никто из них не смел трогать чужую косу без Гильдейского слова.

А тут — вваливается мужик с зеркальным клинком, из ниоткуда, в фартуке. И Гильдия решила, что явился легендарный «вольный брадобрей» из старых баек. То ли благословение, то ли проблема — они пока сами не разобрались.

Разобраться им помог наместник.

Звали его Кресень. Здоровенный, как двустворчатый шкаф, с косой почти до колен — черной, лоснящейся, переплетенной золотой нитью. Эту косу он холил лет двадцать. В ней была вся его дурь, вся власть над городом: пока коса цела — Кресень непобедим, налоги грабительские, а кто вякнет — того на площадь и «под корень». Народ ходил, пригнув голову. В прямом и переносном.

И вот этот Кресень, прослышав про заезжего брадобрея с диковинным клинком, возжелал стрижки. Показательной. Чтобы весь город видел: даже пришлое чудо ему служит.

Меня — то есть Родиона — приволокли к нему на второй день. Наместник восседал в кресле (нормальном, деревянном, я аж прослезился) и цедил сквозь зубы:

— Подровняй мне гриву, чужак. Красиво. По-своему.

Твою ж мать. Опять «по-своему».

Родион обошел его кругом. И тут в нем проснулся не попаданец, не герой — а мастер с одиннадцатью годами стажа. Он смотрел не на власть, не на золотую нить, не на ужас в глазах слуг. Он смотрел на волосы. Как на работу.

И увидел.

Вся эта роскошная коса, вся эта непобедимость — держалась на одной пряди. У самого затылка, у корня, шел один-единственный живой волос-жила, толстый, темный, тугой, как струна. От него плелось все остальное. Местные Стригущие обходили это место за версту — по ритуалу корень трогать нельзя, табу, святое, «там сила». Двадцать лет никто не смел даже гребнем провести.

А Родион на их табу, уж простите, чихал. Он про это табу знать не знал. Для него это была просто пережатая прядь, которая тянет всю прическу. Косяк. Брак. Мастер такое видит и чешется исправить.

— Голову чуть вперед, — сказал он наместнику ласково-ласково, тем самым голосом, которым усыпляют клиента перед бритьем. — Расслабься, дорогой. Больно не будет. Ты, я гляжу, устал? Тяжело оно — всех держать. Все на тебя, а ты один...

И Кресень — вот же людская натура — поплыл. Прикрыл глаза. Забормотал, что да, тяжело, что никто не ценит, что коса, зараза, к вечеру шею ломит.

— Еще бы не ломила, — приговаривал Родион, водя гребнем. — Тяжесть-то вон какая. Давай облегчим.

Он болтал. Он всегда болтал с клиентом — это половина ремесла. Пока рот работает, руки делают. И под этот убаюкивающий треп он подвел дедову бритву к затылку. К той самой жиле. К корню, который двадцать лет был неприкосновенным.

И срезал. Одним движением. Чисто, как правил на ремне.

Коса не упала. Она осыпалась. Вся, разом — двадцать лет власти легли на пол серой пылью, будто и не было. А Кресень открыл глаза, потрогал затылок — и не нашел там ни силы, ни спеси, ни себя-непобедимого. Обычный лысеющий мужик в кресле. Здоровенный, да. Но пустой.

Зал молчал. Потом кто-то из слуг тихо, недоверчиво засмеялся. Потом еще. Потом народ на площади, которому все было видно в окна, взвыл — впервые за двадцать лет свободно.

Цена, конечно, была. Цена всегда есть.

Бритва не выдержала. Дедов «золинген», который резал этот мир как масло, треснул поперек — от кончика до обуха. А я к тому дню уже понял: только через него, через зеркальную сталь, тут открывается дорога домой. В Тулу. В барбершоп «Бритый лис», к тальку и «Шипру». К хипстерам, которые хотят «по-своему».

Дорога закрылась. Сталь остыла и стала просто железом.

А Гильдия Стригущих... Гильдия смотрела на меня уже не как на чудо. Как на угрозу. Потому что явился чужак, который резал корень — их святое, их табу — и не сдох, а сделал это буднично, как подстриг соседа. Такого нельзя оставлять. Такой сегодня наместника обкорнал, а завтра доберется до самой Гильдии.

Вечером ко мне подошел тот седой, с косой в руку толщиной. Присел рядом, помолчал.

— Ты хоть понял, что натворил, брадобрей? — спросил он без злости, устало. — Ты весь наш закон обрезал. Одним взмахом.

— Я просто прическу поправил, — честно сказал Родион. — Она у него неправильно тянула.

Седой посмотрел долго. И вот это его молчание мне не понравилось сильнее всех угроз.

— Завтра тебя позовут в Стригальню, — сказал он наконец. — Сесть в кресло. Наше кресло. И там уж стричь будут тебя.

Он ушел. А я остался — с треснувшей бритвой, которая больше не открывала дорогу домой, в чужом городе, который меня то ли на руках носить хотел, то ли под корень.

Одно я знал точно, сидя той ночью на холодном полу.

В то кресло я сяду. Куда деваться-то. Но кто там кого подстрижет — это мы еще поглядим. Я, если что, одиннадцать лет отработал. Меня клиент и пострашнее видал.

Хотя бы «Шипра» бы сюда. Для храбрости.

Пар — он живой. Двадцать зим топлю городскую баню в Талгаре и знаю точно: пар дышит. Плеснешь ковш на каменку — он взовьется к потолку, свернется, поползет по кафелю, будто ищет, к кому прижаться. Люди думают — страшно в темноте. Дурни. В темноте все честно. Страшно в пару. Потому что в пару не видно рук.

Меня как звать — неважно. Истопник. Ночной. Днем тут банщики, кассирша тетя Роза с ее вечными семечками, очередь до самой улицы Ленина, гвалт, тазы гремят. А ночью — я и котел. Старый «Универсал», ржавый по швам, но топит честно; я его знаю, как жену знал, царствие ей. Кидаешь уголь, слушаешь, как гудит, — и все. Тишина. Такая, что слышно, как за стеной, в женском отделении, капает вода из последнего крана; кап, кап, будто кто-то считает.

Город наш маленький, у самых гор. Алатау стоит над Талгаром белый круглый год, а осенью пахнет апортом — яблоки тут с два кулака, ими весь Союз кормили, врать не буду. Арыки бегут вдоль улиц, летом в них дети ноги мочат, а зимой они замерзают черным стеклом, и под коркой все равно слышно — журчит. Речка Талгарка внизу, за тополями. Ночью, когда буран, тополя скрипят так, что кажется — кто-то по двору ходит и половицы под ним ноют. Хотя откуда во дворе половицы. Снег один.

Я люблю это место. Правда люблю. Люблю после смены, часа в четыре, сесть у топки, налить чаю — крепкого, с молоком, по-нашему, — и грызть сахар вприкуску. Урюк еще сушеный держу в жестянке из-под монпансье. Веники сохнут под потолком, березовые из России да дубовые с Кавказа, шуршат, когда сквозняк. Пахнет распаренным листом, хлоркой да сосной. Хороший запах. Домашний.

А он все это испортил.

Пришел первый раз в декабре. Перед самым закрытием, когда я уже гасил вторую топку и подметал предбанник. Молодой парень, лет тридцати, аккуратный. Пальто хорошее, шапка пирожком. Вежливый — не поверите, до чего вежливый. «Извините, отец, успею ополоснуться? С дороги весь». Ну куда я его дену. Пусти, говорю, только быстро, вода стынет.

Помылся. Вышел румяный, довольный. И — «спасибо вам огромное, отец, дай бог здоровья». И улыбнулся.

Вот тут-то оно и было. В белом мареве, что валило из мойки, у него во рту коротко блеснуло. Металл. Зубы. Не золото — золото желтое, теплое. А это отдавало синим, стальным, как отвертка. Много зубов. Слишком много для человека, у которого своих не осталось.

Я тогда не придал. Мало ли, где парень зубы растерял. У нас после войны да лагерей много таких ходило. Улыбается — и ладно.

Он стал приходить.

Всегда последним. Всегда вежливым. Приносил гостинцы — то папирос пачку сунет, то, бывало, мясо. «Угощайся, отец. Конина. Свежая, сегодняшняя». И правда свежая, я щупал: темная, плотная, чуть сладковатая на дух. Я жарил ее на буржуйке в каптерке и, каюсь, нахваливал. Он смотрел, как я ем, и улыбался своим стальным ртом. Не ел сам. Говорил — сыт.

В январе в городе стали пропадать женщины.

Сначала одна — уборщица с консервного, пошла со смены и не дошла. Потом другая, помоложе, из общежития текстильщиц. Милиция ходила по дворам, спрашивала. Бабы у арыков шептались, что видели у Талгарки, под тополями, будто кто-то тащил мешок. Мешок. Ну мешок и мешок, мужик картошку вез, что теперь.

А я все думал про одно. Про женское отделение.

Оно у нас работает до девяти. И вот, случалось, засиживалась какая-нибудь допоздна, выходила уже в темень, в буран, одна. И он — он тоже был тут. Домоется, оденется не спеша и стоит в предбаннике, у окна, глядит, как она шнурует боты. А потом — так участливо: «Поздно, темно. Давайте провожу, тут волки водятся». И смеялся. Мягко. И они шли. Соглашались. Он же вежливый, чистенький, из бани — от такого какая беда?

Я пересчитал. Три раза он кого-то провожал. Три женщины. А в городе к тому времени пропало... не знаю. Больше трех.

Сказать бы кому. А что скажешь? Ходит человек в баню, мясом угощает, дам провожает. За это не сажают. Я и себе-то боялся признаться, что у меня под ребрами при виде его делается холодно и склизко, как будто туда лягушку сунули.

В ту ночь был буран.

Самый злой за зиму. Свет мигал, тополя выли, снег лепил в окна плашмя. Я топил вовсю, чтоб трубы не прихватило. Радио в каптерке шипело, ловило Алма-Ату через раз, и сквозь треск пел Высоцкий — его в то лето схоронили, и всю зиму крутили без конца, будто прощались городом. Голос рвался, хрипел:

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Вы тугую не слушайте плеть!
Но что-то кони мне попались привередливые,
И дожить не успел, мне допеть не успеть...»

Я подпевал под нос, гремел совком. И тут заметил — на лавке в предбаннике его сумка. Кирзовая, тяжелая. Он мыться пошел, а сумку оставил. А из женского как раз выходила последняя — Гульнара, кассирша из молочного, я ее знал, славная, тихая. Шнуровала боты у порога.

Не знаю, что меня толкнуло. Наклонился к сумке. Тяжелая, зараза, будто камни. Расстегнул.

Мясо. Завернутое в газету «Огни Алатау», в несколько слоев, промерзшее по краям. Много. И сверху, поверх газеты, — гребешок. Женский, роговой, с двумя обломанными зубьями. И платок. Синий, в мелкий горошек. Я такой платок видел на уборщице с консервного. Той, первой.

За спиной скрипнула дверь мойки.

Пар вывалил в предбанник белой стеной, и в этой стене он стоял. Голый по пояс, распаренный, красный. И улыбался. В пару зубы блестели все разом — целый ряд стальной, ровный, аккуратный, как заклепки на котле. Он смотрел на сумку в моих руках. Потом на меня. Потом — на Гульнару у порога, которая ничего не заметила, возилась со шнурком.

И сказал тихо, ласково. Мне.

— Что, отец, замерз? Ты иди, погрейся. А я барышню провожу. Тут волки. — И шагнул к ней. Пар полз за ним по полу, как живой, тянулся к ее ногам.

Я до сих пор не знаю, откуда взял голос. Просто рот открылся сам.

— Гульнара. Останься. Чай будем пить. Буран же. Пропадешь.

Она подняла глаза. Устала, домой хотела. Но что-то в моем лице увидела — не знаю что, я себя со стороны не видел, — и осталась. Села к топке. А он замер. Улыбка не сошла — она у него, кажется, вообще не сходила, приросла к железу, — но в глазах на миг мелькнуло такое, что я понял: если б не она в углу, свидетельница, лежал бы я сейчас в его газете, в несколько слоев.

Он оделся. Медленно. Взял сумку из моих ослабевших рук — я не держал, я отдал, я все бы ему отдал, только б ушел. У двери обернулся.

— Хороший ты человек, отец. Мясо любишь. — И улыбнулся напоследок. — Заходи, еще принесу.

И ушел в буран. Дверь хлопнула, тополя взвыли, снег замел его след за минуту.

Больше он не приходил.

Через две недели по городу пошло — взяли. Взяли того, кто женщин. Молодой, говорят, вежливый. И зубы — весь рот стальной, свои потерял, вставил железные. Подробностей я слушать не стал. И про мясо, чем он гостей потчевал, — не стал. До сих пор не ем. Смотрю на кусок на сковороде — темный, сладковатый — и вижу его улыбку в пару.

Я все еще топлю баню. Двадцать первую зиму пошел. Люблю это место, говорил уже. Только теперь, когда поддаю на каменку и пар взовьется под потолок, свернется, поползет по кафелю ко мне, — я в нем иногда вижу. Ровный ряд. Блеснет синим и погаснет.

В пару, знаете, не видно рук. Зато улыбку — видно.

Ночью автовокзал перестает быть автовокзалом.

Днем тут не протолкнуться. Семечки, бабки с ведрами вишни, гудки, водители орут друг на друга через всю площадку, из репродуктора хрипит расписание. Пыль. Южная, угольная, она у нас в Шахтах везде — на зубах, на подоконниках, на белье, которое хозяйки зря вывешивают во двор. А после часа ночи все это стихает, и остаемся мы вдвоем: я и лампа над кассой.

Меня зовут дядя Гриша. Кассир ночной смены, если по бумаге. По сути — сторож, справочное бюро и жилетка, в которую плачут те, кто опоздал на пересадку.

Двадцать лет.

Двадцать лет я сижу в этой стеклянной будке и продаю билеты на рейсы, которые уходят в темноту — на Новошахтинск, на Красный Сулин, на Каменск. Знаю каждого водителя по кашлю. Знаю, у какой лавки в зале выломана планка и она щелкает, если сядешь. И знаю еще одну вещь, которую за двадцать лет вбил в себя крепче таблицы умножения: бойся не пьяного. Пьяный шумит, буянит, потом валится спать под фикусом — с ним все понятно. Бойся тихого. Вежливого. Того, кто никуда не спешит и всем улыбается.

Чай у меня в термосе всегда крепкий, до черноты, и три куска сахара — привычка еще с шахты, где я на бремсберге отпахал, пока легкие не сдали. Термос эмалированный, с отбитым краем. Бутерброд с салом, завернутый в газету. Транзистор «Спидола» на подоконнике, ловит одну ростовскую волну, да и ту через раз. Больше ночному человеку ничего и не нужно.

В ту ночь по «Спидоле» крутили «Кино».

Ту самую. Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна и не вижу ни одной знакомой звезды. Голос этот, ломкий, будто простуженный, тек из динамика в пустой зал, и мне вдруг сделалось так одиноко, как не бывало давно. Впрочем, ночью на автовокзале одиночество — товар оптовый. Дают бесплатно и помногу.

Последний рейс на Новошахтинск задерживали.

Водитель, Петрович, звонил с трассы: колесо разуло под Аютинским, латают в темноте, будет к трем, не раньше. В зале сидела одна пассажирка — девчонка лет семнадцати, из ПТУ, с картонным чемоданчиком и авоськой, откуда торчал хлеб. Домой ехала, к матери. Я ей сказал: сиди, дочка, никуда твой автобус не денется. Она кивнула, натянула на колени подол и стала смотреть в окно, где за стеклом качались акации и с них падали переспелые абрикосы — шлеп, шлеп по асфальту, всю ночь, как чьи-то тихие шаги.

А в двадцать минут третьего вошел он.

Вежливый.

Я его сразу срисовал — работа такая. Немолодой, лет за пятьдесят, в очках с толстой роговой оправой, в приличном плаще. Плащ — в августе, когда ночью двадцать пять и рубаха к спине липнет. Под мышкой портфель, крепкий, кожаный, начальнический такой портфель. Приезжий: наши все либо на «Победах», либо пешком, а этот будто из командировки — весь городской, гладкий, при галстуке. Лицо доброе. Вот что мне не понравилось больше всего — уж очень доброе у него было лицо. Учительское. Такому лицу веришь сразу и без сдачи.

Он подошел к кассе, снял очки, протер их платочком.

— Скажите, любезный, на Ростов до утра ничего?

Голос тихий, мягкий, будто ватой обложенный.

— До шести ничего, — говорю. — Сидите, ждите.

— Благодарю вас.

Благодарю вас. Кто у нас так говорит? Никто. У нас говорят «спасиб» и идут дальше. А этот — благодарю вас, и снова платочком по стеклам, туда-сюда, туда-сюда, хотя очки уже чистые.

Он сел.

Не рядом со мной. И не у входа. Он сел через одну лавку от девчонки. И я, дурак старый, вместо того чтоб сразу что-то сделать, просто смотрел, как он раскрывает портфель.

Пирожки.

В газете, домашние, с повидлом — я по запаху понял, повидло у нас ни с чем не спутаешь. Он развернул, протянул ей через проход:

— Угощайтесь, барышня. Жена напекла, а куда мне столько. Пропадет ведь.

Девчонка замотала головой — стеснительная. А он не отставал. Мягко, ласково, как кот, который трется о ногу, пока ты не сдашься. Один пирожок все же взяла. И он завел разговор — про то, что сам педагог, преподает, ездит по школам с проверками, знает эти ночные автобусы наизусть, беда с ними, вечно ломаются. А тебе, милая, куда? В Новошахтинск? Так это ж мимо, я на попутке до развилки, и ты со мной, чего до трех сидеть в этой духоте.

«Спидола» на подоконнике все пела.

Обернулся — и не смог разглядеть следы.

У меня в груди дернулось. Как рыба на крючке — раз, и повело. Потому что я эту сцену уже видел. Не так, чтоб точь-в-точь, но видел. Весной у нас в посадке за терриконом нашли одну. Девочку. Из соседнего ПТУ. И летом еще говорили — в лесополосе под Красным Сулином. И еще где-то на линии, где электричка идет через степь. Все шепотом, все «милиция ищет», все «ходит кто-то по автобусам да по станциям, интеллигентный с виду». Мужики в курилке смеялись: бабы напридумывали. А я не смеялся. Я двадцать лет тут сижу и знаю: посадка — это не роща. Посадка — это где деревья стоят в ряд, ровно, как солдаты, и между рядами — коридоры. Зашел в такой коридор — и тебя со стороны трассы уже не видно. Ни-ко-му.

Он встал.

Он уже стоял над ней, и портфель держал так бережно, двумя руками, и говорил, говорил — про короткую дорогу. Тут, барышня, через посадочку минут десять, а по асфальту-то крюк в полчаса. Я местность знаю. Пойдемте, я провожу.

Я местность знаю.

Это он мне сказал? Нет, ей. Но в стеклянной будке слышно все, и у меня похолодело под ребрами, будто внутрь плеснули колодезной воды. Потому что он-то приезжий. Приезжий, который «знает местность». Знает, где посадка. Знает, где короче. Знает, где не видно.

— Дочка! — крикнул я, и голос сорвался. — Дочка, стой! Автобус пришел!

Врал. Не было никакого автобуса. Петрович был еще под Аютинским.

Он обернулся ко мне.

Медленно. И вот тут я увидел его настоящее лицо — на одну секунду, пока он не надел обратно ту, добрую, учительскую маску. За очками, за роговой оправой, глаза были пустые. Не злые. Хуже. Пустые, как две дырки в стене, за которыми ничего — только сквозняк и темнота. Он посмотрел на меня так, будто прикидывал: а много ли я вешу, старый, и удобно ли меня будет нести.

— Пришел? — говорю снова, тише. — Садись, дочка, поехали. А вы, гражданин, ваш на Ростов еще в шесть.

Секунду он молчал.

Потом улыбнулся — совсем по-доброму, руками развел, будто извиняясь, что побеспокоил.

— Ну что вы, что вы. Я же просто предложил помочь. Молодежь нынче пошла пугливая.

Сложил пирожки обратно в газету. Аккуратно. Защелкнул портфель. И вышел в теплую августовскую ночь, где падали абрикосы и стрекотали цикады, и растворился между акаций — туда, к площади, а может, и не к площади. Я не пошел смотреть. Не за тем меня мать растила, чтоб я в темноте за такими ходил.

Петрович пришел в три двадцать.

Девчонку я усадил у самого водителя, шепнул Петровичу пару слов, тот кивнул и довез ее прямо до дома, до калитки. А я остался в будке. Налил остывшего чаю. Руки, зараза, тряслись — а ведь двадцать лет, всякое видал.

На подоконнике «Спидола» допевала:

Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день.

Я курить бросил еще на шахте. А тут достал из ящика чью-то забытую пачку и закурил. Впервые за пятнадцать лет. Сидел, смотрел в окно на пустую площадку, где под фонарем кружилась мошкара, и все ждал — вдруг он вернется. За мной. Ведь я его лицо видел. Настоящее.

Осенью того же года в посадке за терриконом нашли еще двоих. А зимой по всей области стали проверять автобусы и станции — говорили, взяли какого-то. Тихого. Семейного. При должности. С портфелем.

Я газет не читал. Не хотел видеть фотографию. Боялся, что узнаю те самые пустые глаза за роговой оправой — и уже не смогу спать по ночам в своей стеклянной будке.

А я в ней еще сижу.

Двадцать лет.

И до сих пор, когда после часа входит вежливый человек, который никуда не спешит и всем улыбается, — я включаю «Спидолу» погромче и держу руку поближе к телефону. Просто на всякий случай. Просто чтоб не одному.

Высота — это ерунда. К высоте привыкаешь на второй неделе, а кто не привык — уходит в трамвайное депо и доживает век, глядя себе под ноги, на рельсы. Страшно другое.

Страшно, когда трос молчит.

Меня зовут… а неважно, как меня зовут. Двадцать два года я оператор канатной дороги — той, что тянет кабины от нижней станции вверх, на Кок-Тюбе, где ресторан, шашлык и весь наш город лежит под ногами, как рассыпанная горсть углей. Алма-Ата вечером — это огни. Проспект вытянут в струну, по бокам чернота садов, а за ними горы; ночью их не видно, но ты чувствуешь их спиной. Как чувствуешь чужого в темной комнате.

Я слушаю трос. Люди думают, наша работа — кнопки жать; на деле — слушать. Стальной канат идет с натягом в несколько тонн, и он поет. У него голос ниже, чем у виолончели, и если этот голос вдруг захрипел, дернулся, сбился — все, глуши мотор, потому что через минуту кабина полетит в ущелье, а в ней люди, которые пришли есть люля и смотреть на закат.

Я про смерть от падения знаю больше, чем врачи. С восьмидесяти метров человек летит примерно четыре секунды. Долго. Успеваешь подумать. Об этом я рассуждаю спокойно, за чаем, — жена давно не морщится, привыкла. Чай я пью черный, крепкий, вприкуску, пиленым сахаром, а рядом всегда стоит банка с урюком: сушеный алма-атинский урюк, чуть с дымком, я его грызу всю смену. И транзистор. Старая «Спидола», рижская, ловит одну волну хорошо, остальные — сквозь треск. Еще у меня в жестянке из-под монпансье — счастливые билетики. Оторванные корешки, где сумма первых трех цифр равна сумме последних. Собираю с юности. Дурь, конечно. Но приятно думать, что где-то в мире есть запас счастья, отложенный в жестянку.

Теперь про него.

Он стал ездить в ту осень, когда апорт уже опал и весь город пах прелым яблоком и первым снегом с гор. Я его запомнил сразу. Хорошо одетый — в пальто, каких у нас на проспекте не купишь, в шляпе. Вежливый до неловкости. Приподнимал шляпу, здоровался, совал в окошко рубль сверх билета — «за труд, дорогой». Улыбался.

Вот из-за улыбки я его и запомнил.

У него были стальные зубы. Не золото, как у половины города, а именно сталь — холодная, синеватая, будто ему в рот вставили обойму. Официантки наверху звали его меж собой «фикса». Смеялись. Он им нравился: чаевые, комплименты, руку целовал.

Он никогда не ездил один. Всегда — с женщиной. И всегда с разной.

Поначалу я и внимания не обращал. Мало ли. Мужчина при деньгах водит барышень в горы, ужин, вино, огни внизу — романтика, кто ж откажется. Она садится в кабину, он придерживает дверцу, что-то говорит на ухо, она хохочет, кабина уходит вверх, качается фонариком в темноте. Красиво.

А обратно он спускался один.

Первый раз я подумал — осталась наверху, в ресторане до закрытия, вниз пешком по серпантину или на попутке. Бывает. Второй раз — ну совпало. Третий раз я уже считал.

За осень их набралось шесть. Шесть женщин, которые поднялись с ним и не спустились со мной. Я звонил наверх, спрашивал у сменщика на верхней станции — Талгат клялся, что вниз по канатке никто, кроме «фиксы», не проходил. Пешком? Ночью, в туфлях, по обледенелому серпантину над обрывом? Одна, может, и рискнет. Но шесть?

Я никому не сказал. Стыдно признаться, но — кому? В милицию? «Товарищ дежурный, гражданин катает дам и возвращается без дам». Меня бы засмеяли. К тому же он был не из тех, кого хватают. Слишком гладкий. Про таких говорят — «уважаемый человек».

Один раз он мне сунул в окошко не рубль. Сверток.

— Угощайся, дорогой. Домашнее. Казы, сам делал.

Пахло копченым мясом, тонко, сладко. Я взял — неудобно отказать. А ночью, дома, развернул промасленную бумагу и вдруг не смог. Просто не смог. Сидел на кухне, смотрел на это мясо под лампочкой и чувствовал под ребрами мерзкий холодок, будто туда налили колодезной воды. Выбросил. Собаке даже не дал. Не знаю почему.

А теперь про ту ночь.

Последняя суббота ноября. Ветер с Заилийского Алатау — злой, сухой, гнет ели у станции в дугу. Народу почти нет: холодно, ресторан наверху пустеет к десяти. Я сижу в будке, грызу урюк, «Спидола» сквозь треск ловит Москву. И тут — знакомая песня, я ее тем годом заслушал до дыр:

«Вот, новый поворот, и мотор ревет. Что он нам несет — пропасть или взлет, омут или брод, ты не разберешь, пока не повернешь…»

И в этот самый момент к окошку подходит он.

Один. Без женщины.

Шляпа, пальто, сверток под мышкой — побольше обычного. Улыбнулся. Сталь блеснула синим под фонарем.

— Наверх, дорогой. Один билетик.

Я оторвал корешок. Пальцы, помню, не слушались. Сумма первых трех цифр совпала с суммой последних — счастливый. Смешно. Я его машинально сунул в жестянку.

— А что ж один сегодня? — спросил я. Сам не знаю, зачем спросил. Язык быстрее головы.

Он наклонился к окошку. Близко. Я услышал, как он дышит — ровно, спокойно, будто и не поднимался по лестнице.

— А сегодня, дорогой, я за компанией еду, — сказал он тихо, разглядывая меня, как разглядывают вещь на витрине. — Наверху пусто, официанток отпустили, Талгат твой домой ушел, я видел. Скучно одному в кабинке. Может, вместе прокатимся? Я мотор стеречь помогу.

Омут или брод. Ты не разберешь.

В будке нас двое. Он снаружи, я внутри, между нами — фанерка с дырой окошка и рычаг пуска. Сверток под его мышкой шевельнулся — нет, показалось, ветер. Он все улыбался. И вдруг я понял простую вещь, от которой в горле стало сухо, как в печной трубе: он ведь и не собирался никуда подниматься. Он пришел вниз. За мной. Единственным, кто считал его женщин.

— Иди, садись в кабину, — сказал я и сам удивился, что голос ровный. — Я мотор запущу и следом. Дверцу подержишь.

Он смотрел на меня секунду. Две. Или пять — кто их считал.

Потом кивнул, приподнял шляпу — «как скажешь, дорогой» — и пошел к кабине. Пальто хлопало на ветру. Он занес ногу, взялся за поручень, обернулся, проверяя, иду ли я.

Я рванул рычаг.

Пустая кабина дернулась и поползла вверх — резко, без него, — а он остался стоять на площадке с занесенной ногой, и на секунду его лицо сделалось не гладким и не вежливым, а тем, каким оно, наверное, бывало наверху, когда официанток отпускали и Талгат уходил домой. Я никогда такого лица не видел. И не хочу больше.

Я выскочил через задний ход, кубарем по лестнице, вниз, в спящие сады, где пахло гнилым яблоком, и бежал до самого проспекта, ни разу не обернувшись. За спиной, в темноте над ущельем, качался один-единственный фонарик — пустая кабина шла наверх, к остывшему ресторану, к горам, которых не видно.

Его взяли той зимой. Не я — другие, случайно, по другому совсем делу. Стальные зубы, вежливый, при деньгах. В газетах не написали и половины. А что писали — я не читал: мне хватило свертка на кухне под лампочкой.

На канатку я больше не вернулся. Живу тихо, чай пью вприкуску, урюк не ем — не могу, запах дыма мутит. И жестянку с билетиками выкинул всю, до последнего корешка.

Кроме одного. Того, счастливого. Сумма первых трех цифр равна сумме последних.

Иногда достаю его из кармана и смотрю. И все думаю: чей же он был запас счастья. И куда этот запас в ту ночь уехал — вверх, в пустой кабине, качаясь фонариком над черным ущельем.

Сверху все видно.

Это первое, что понимаешь, когда лезешь на каланчу. Тридцать метров кирпича, винтовая лестница, восемьдесят две ступеньки — я их считал столько раз, что мог бы взбежать с закрытыми глазами. И вот ты наверху, над Гродно, над черепицей и жестью, над Неманом, который дышит холодом из-под моста. Город лежит внизу, разложенный, как пасьянс. Свет в окнах — карты. Я их читаю.

Пожарный наблюдатель — так это называется в бумагах. По-простому — каланчовый. Тот, кто первым увидит дым.

Я за смену выкуриваю город глазами насквозь. Знаю, где топят сырыми дровами — такой дым ленивый, стелется. Где керосинка — резкий, злой столбик. За тридцать лет я предугадывал беду по цвету воздуха над крышей раньше, чем хозяин чуял запах. Гарь для меня — как для доктора чужой кашель. Профессия портит человека. Начинаешь думать, что весь мир — это либо горит, либо вот-вот загорится.

Пью цикорий из термоса. Кофе не признаю — от него сердце частит, а мне нужно ровное. Грызу семечки, шелуху ссыпаю в консервную банку из-под кильки, чтоб не сорить наверху. На подоконнике — «Электроника», кассетник, батарейки сажает за ночь, но без него тут воешь от тишины. Внизу, на стене депо, нарисована женщина в окне. Каролина. Так ее кличут в городе — будто и вправду жила такая, невеста пожарного, все ждала, да не дождалась. Я с ней разговариваю. Тридцать лет одни разговоры, и хоть бы раз возразила.

Апрель восемьдесят восьмого. Ночь.

Внизу спит улица Замковая. Дальше — Советская, пешеходная, витрины гастронома погашены, только неоновая вывеска «Молоко» гудит и мигает синим. За Старым мостом чернеет замок, два замка, старый и новый, лбами уперлись в реку. Липы еще голые. Фонари качаются, и тени под ними качаются вместе с ними — туда-сюда, туда-сюда, будто кто-то мерит шагами.

В кассетнике крутится Цой.

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней, небесный пастух пасет облака».

Я эту пленку затер до хрипа. Мне нравится, как он про крыши. У меня-то они все на ладони, эти крыши.

«Город стреляет в ночь дробью огней, но ночь сильней — ее власть велика».

Вот тут он прав, парень. Ночь сильней. Я это годами вижу. Днем город — как город: троллейбусы, очередь за курами у «Кооператора», пацаны гоняют мяч у драмтеатра. А ночью он другой. Ночью из него что-то вылезает.

И вот я его увидел.

Сначала — ее. Женщина шла от остановки к Советской, одна, в светлом плаще, каблучки цокали по брусчатке — я даже звук домыслил, хотя с такой высоты ничего не слыхать. Косынка на голове. Сумка через плечо. Обычная. Возвращается со второй смены, наверное, с «Азота» или с камвольного, устала, торопится.

А за ней, шагах в тридцати, отделилась от липы тень.

Мужчина. В шляпе. Шел не спеша — так ходят те, кому спешить некуда, у кого все под контролем. Он держал дистанцию ровно. Не догонял. Не отставал. Как я держу ровное сердце на цикории — вот так же ровно он держал ее.

Я привстал.

В груди дернулось — знаете, как рыба на крючке бьется, тупо и сильно. Потому что я это уже видел. Третий раз за месяц. И я уже знал, чем кончается.

В феврале нашли женщину у гребного канала. В марте — вторую, за кирпичным заводом, в кустах. Обеих — петлей. Капроновый шнур, бельевой, из хозмага такой, за сорок копеек. Милиция взяла тогда одного, с камвольного, тихого, заикался — говорят, признался. Люди выдохнули. А я с каланчи выдыхать не спешил. Потому что тот заика в марте уже сидел, а женщину за кирпичным нашли — в марте.

Значит, ходит другой.

Я схватил бинокль. Старый, армейский, тяжелый. Навел.

Он повернул голову — и я поймал в стекла его лицо. На секунду. Обычное лицо. До того обычное, что забудешь через минуту. Спокойное. Не хищное, нет — а такое, знаете... заботливое. Вот что было страшнее всего. Он смотрел ей в спину не как волк на овцу, а как человек, который сейчас догонит, приподнимет шляпу и скажет: «Поздно уже, девушка. Одной-то боязно. Позвольте, я вас провожу».

И ведь проводит. До самого дома.

Просто до дома почему-то не доходит никто.

Я ударил в колокол.

На каланче есть колокол — для тревоги, для пожара. Я рванул веревку раз, другой, третий — гул пошел над крышами, тяжелый, медный, поплыл до самого Немана. Внизу в двух окнах вспыхнул свет. Собака взялась брехать. Женщина в плаще обернулась, задрала голову к каланче — и остановилась.

А он остановился тоже.

Он стоял под фонарем, задрав голову, и смотрел прямо на меня. На башню. На человечка, машущего руками в тридцати метрах над мостовой. Я орал. Орал так, что в горле лопнуло что-то, и вышел один сип. Я показывал ей рукой: беги, дура, беги в тот двор, там дежурка, там люди!

Женщина поняла колокол по-своему — решила, горит где-то, — постояла и юркнула в подворотню на Советской, к свету, к «Молоку». Ушла. Ушла!

А он не ушел.

Он еще постоял. Потом снял шляпу — медленно, вежливо, будто раскланялся. Мне. И повернулся к каланче.

К двери внизу.

Я смотрел, как он пересекает площадь. Ровным шагом. Не торопясь. У него все было под контролем.

Тут надо сказать про дверь.

Внизу каланчи есть дверь, и она запирается изнутри на засов. Всегда запиралась. Но с прошлой недели засов сорван — приходили какие-то, из добровольной народной дружины, ночью, проверять «на предмет посторонних». Вежливые ребята с красными повязками. Один такой, в шляпе, все расспрашивал: а сверху, дед, небось все видать? И кто ходит видать? И запоминаешь ли лица?

Я тогда сдуру и похвастался. Что вижу. Что запоминаю. Что вот, мол, был у нас один, третий месяц по ночам за бабами таскается, я его с башни давно приметил, надо бы в милицию сообщить, да кто ж деду поверит.

Он покивал. Вежливый такой. Записал что-то в блокнотик. Красная повязка на рукаве.

Повязка.

Он же в дружине. Он же с ними по ночам ходит, город стережет от того самого, кем сам и является. Ходит в оцеплении, светит фонариком в кусты, где сам же... Ищет себя. И все ему верят, потому что кто заподозрит человека с красной повязкой, который вежливо предлагает проводить.

Я вспомнил про засов ровно в ту секунду, когда внизу, у подножия башни, скрипнула дверь.

Тишина.

Потом — шаг. По первой ступеньке. По второй. Гулко, неторопливо, снизу вверх, восемьдесят две ступеньки, я их знаю наизусть, я их сейчас считал вместе с ним, и от каждого числа под ребрами разливался мерзкий холод.

Кассетник все крутил.

«Тем, кто ложится спать — спокойного сна. Спокойная ночь».

Шаги поднимались. Двадцатая ступенька. Двадцать первая. Я стоял у люка — единственного люка, что ведет на верхнюю площадку, — и держал в руках багор. Старый пожарный багор с крюком. Смешно. Тридцать лет я тушил чужие беды сверху, издалека, колоколом да телефоном. А сейчас беда лезла ко мне сама, по моим же ступенькам, и была она не из огня.

Он поднимался не спеша. У него все под контролем.

Я отступил к перилам. Внизу спал Гродно — черепица, жесть, синее «Молоко», Каролина в нарисованном окне глядит в свою вечную ночь. Женщина в светлом плаще дошла до дома. Хоть эта — дошла.

Сорок вторая ступенька.

В горле — сип. В руках — багор. За спиной — пустота и река.

Люк дрогнул.

И начал подниматься.

В щель просунулась рука. На запястье — красная повязка. В пальцах, свернутый петлей, — капроновый бельевой шнур. Из хозмага. За сорок копеек.

— Поздно уже, отец, — сказал он снизу спокойно, заботливо. — Одному-то на такой высоте боязно.

Кассетник дощелкал пленку до конца и встал.

Спокойная ночь.

Лошадь чует человека раньше, чем ты его увидишь.

Я это за двадцать лет усвоил крепче таблицы умножения. Конь — животное трусливое, но не глупое; он боится ровно того, чего надо бояться. Грозы. Волка на опушке. Запаха крови из-под забойного ножа — того сладковато-железного духа, от которого у самого спокойного мерина белки глаз наливаются и он бьет задом в перегородку так, что доски стонут.

К смерти у меня отношение ровное. Профессия такая. Ломает конь ногу на выпасе — его не лечат, товарищи мои дорогие, его пускают в расход, потому что трехногих лошадей не бывает, бывает мясо. Я это говорю новеньким за чаем, а они бледнеют и кашляют в кружку. Ну извините. Двадцать лет у денников — тут либо очерствеешь, либо уходи в бухгалтеры.

Зовут меня дядя Гриша. Ночной конюх на племенном конезаводе под Голицыном, Московская область, если по-казенному.

Место расскажу, чтоб вы прочувствовали. От станции идешь через поселок по улице Дачной, мимо магазина «Продукты» с вечно перегоревшей буквой, так что светится «родукты», сворачиваешь у водонапорной башни — красная такая, кирпичная, еще довоенная — и дальше грунтовкой в поле. Слева березы, справа березы, а между ними, если осень, туман лежит слоями, как простокваша в банке. Пахнет мокрой листвой, навозом и дымком из деревни. Хорошо пахнет. Родное.

Конезавод у нас старый, еще с шестидесятых. Длинные конюшни, беленные известкой, манеж, левады. За манежем — лес, а в лесу тропки, по которым деревенские пацаны катаются на великах, срезая к пруду. Летом их тут гуляет — не сосчитать.

Гуляло.

Чай я пью из железной кружки, которая старше некоторых жеребцов. Обязательно с зверобоем — привык на ночных, зверобой сон отгоняет, а кофе я не признаю, от него сердце скачет, как необъезженная кобыла. Еще держу в тумбочке кулек карамели «Дюшес». Не столько для себя, сколько для лошадей — они сладкое любят, а я люблю смотреть, как они его любят. Мелочь, а греет.

Теперь про него.

Виктор Палыч, зоотехник. Тихий, вежливый, здоровается за руку — рука сухая, чистая, всегда чистая, вот что странно. У всех у нас руки — как наждак, в трещинах, в йоде, в мозолях. А у него — будто у пианиста. При том что он с лошадьми возится не меньше моего.

Живет бобылем. Ездит на велосипеде — таком дорожном, с багажником, темно-зеленом, «Урал». Аккуратный до тошноты: халат стираный, ботинки начищены даже в распутицу. Улыбается всегда чуть-чуть, уголком рта, будто знает про тебя то, чего ты сам про себя не знаешь.

Лошади его ненавидят.

Не шарахаются, нет. Хуже. Они замирают. Идет Виктор Палыч по проходу — и весь ряд денников каменеет, уши прижаты, ноздри раздуты, ни один не потянется, ни один не заржет. Стоят как чучела. Я такое видел только раз — когда через завод волк ночью прошел, по краю, за оградой. Вот так же они стояли. Не дыша.

— Чего это они у тебя, Палыч, тебя не жалуют? — спросил я однажды, по-глупому, в шутку.

Он повернулся. Посмотрел. И улыбнулся своим уголком.

— Животное глупое, дядь Гриш, — говорит. — Оно порядок чует. А я порядок навожу.

И пошел дальше. А у меня под ребрами — холодок. Мерзкий такой, будто ледышку за шиворот кинули.

Осенью пропал первый.

Пацан из деревни, лет тринадцати, поехал к пруду на велике и не вернулся. Искали всем миром — милиция, собаки, мужики с фонарями цепью по лесу. Нашли только велосипед. У самой опушки, за нашими левадами. Стоял аккуратно у березы, будто хозяин на минутку отошел. Как поставленный.

Потом — второй. Через месяц с небольшим.

Потом — третий, уже по зиме, из соседнего Комарова.

В деревне выли бабы, мужики ходили злые, участковый осунулся и запил. А по заводу поползло тихое, ватное. Никто вслух не говорил. Только я заметил — как аукается: каждый раз, накануне того, как пропадал очередной, Виктор Палыч оставался ночевать. Дежурить, говорит. За жеребыми кобылами присмотреть.

По ночам он уходил.

Я его пару раз видел из окна конюшни. Катит на своем «Урале» через двор, к дальним воротам, что в лес выходят. Багажник чем-то нагружен, брезентом накрыто. Возвращается под утро. Один. Руки моет долго-долго у колонки, аж пар идет — воду-то грел, что ли?

Я никому ни слова. А кому? Скажешь такое — а он вежливый, чистый, зоотехник с грамотами на стене. Кто поверит дяде Грише, от которого навозом за версту?

В ту ночь я слушал приемник.

Старый «Океан», ловит одну волну на честном слове. Играли Высоцкого. Я сидел на топчане, чай с зверобоем стыл, а он хрипел из динамика, тот самый:

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Вы тугую не слушайте плеть!»

И дальше — про то, что дожить не успел, допеть не успеть.

Лошади в ту ночь были сами не свои. Все до одной стояли, вжавшись в дальний угол денников. Дышали часто. Ни овса не тронули, ни воды.

Я встал. Что-то было не так — не по нутру, не по коже. Пошел по проходу с фонарем.

Дальний денник, крайний, где мы держим сбрую и всякий хлам, стоял приоткрытый. А там всегда замок. Всегда, товарищи мои дорогие, потому что ключ — только у Виктора Палыча.

Я толкнул дверь.

Внутри — брезент. Тот самый, с багажника. А под брезентом — детские вещи. Кроссовка. Кепка с козырьком. И велосипедный насос, погнутый. Аккуратно так сложено, стопочкой. По-хозяйски.

Порядок.

За спиной у меня скрипнула половица.

Я не обернулся сразу. Не смог. В горле встало что-то сухое и колючее, будто клок сена проглотил.

— А ты чего не спишь, дядь Гриш? — голос тихий, вежливый, у самого затылка. Так близко, что я почуял его дыхание — мятное, чистое, ни капли табаком не пахнет.

Приемник за стеной все хрипел:

«Я коней напою, я куплет допою — хоть немного еще постою на краю…»

— Да вот, — говорю, а сам слышу, как голос дрожит, предательски, — обход делаю. Кобылы неспокойные.

— Кобылы, — повторил он и хмыкнул. — Они умные. Умнее людей. Все наперед знают.

Я повернулся.

Он стоял в проходе, между мной и выходом. Халат чистый. В руке — недоуздок, кожаный, с длинным поводом. Держал спокойно, как всегда держат сбрую. И улыбался. Уголком рта.

— Пойдем, — сказал ласково. — Провожу. Темно, споткнешься еще.

За его спиной, в дальнем углу, разом заржали лошади. Все. Дико, страшно, в двадцать глоток — так они кричат перед грозой, перед волком, перед ножом.

Они знали.

Они всегда все знали раньше меня.