Лента контента

Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве

ЛитРПГ 15 нояб. 20:46

Сор к сору, или Как я подмела чужой проспект

Сор к сору, или Как я подмела чужой проспект

Дворник встает раньше всех. Раньше дворника встает только другой дворник — из соседнего двора, и исключительно назло.

Любовь Петровна Ковшова мела двор на улице Калинина девятнадцать лет. Пять утра, темень, минус пятнадцать, движок-скребок наперевес, на поясе — мешочек с пескосолью. И одна истина, вбитая в голову крепче пенсионных начислений: с грязью не воюют. Грязь — она как вода, у нее свой норов и свой уклон. Воевать будешь — надорвешься и все равно проиграешь. А вот управлять — это можно. Мети по ветру, не против. Соль сыпь туда, где лед намерзнет к обеду, а не где он уже есть. Знай, куда стечет вода, когда потеплеет, — и расчищай сток заранее.

Простые вещи. Только никто ж их не знает, кроме дворников да еще, может, бога.

В то утро по двору поползла странная поземка. Серая. Не снег — снег белый и легкий, а это стелилось плотно, вязко, будто кто рассыпал золу пополам с туманом. Люба пригляделась. Понюхала (профессиональное). Пахло пылью и чем-то кислым, вроде погреба.

— Это еще что за прелесть, — проворчала она и, как всякий нормальный дворник, ткнула непонятное скребком.

Скребок зазвенел. По лезвию пробежала синяя искра. Перед глазами вспыхнуло — прямо в воздухе, как ценник в магазине, — голубое окошко с четкими буквами:

[Контакт с Серью. Чутье к Сору пробуждено.]

А потом двор на Калинина сложился и пропал.

Раскрылся Люба на мощеной площади — огромной, в клубящемся сером мареве, под чужим небом цвета старой простыни. Со всех сторон вставали дома — высокие, тесные, вкривь и вкось, по колено залитые той самой серой дрянью. Дрянь шевелилась. Кое-где она сбивалась в комья, комья уплотнялись, отращивали короткие лапы и слепые морды и ползли, оставляя за собой пылевой след. Мерзкие. Как ожившие катышки из-под дивана, только с кошку ростом.

Перед носом висело окошко.

[Уровень 1. Метла: 2. Навык: Чистый участок.]

— Ну здравствуйте, — сказала Люба окошку. Окошко не ответило.

Разобралась она быстро — не девочка, паники на такое уже не хватало. По площади метались люди в серых балахонах, с метлами, у которых прутья светились холодным огнем. Гильдия Метельщиков, как выяснилось позже. Они с криком налетали на серых тварей — их тут звали сорники — и лупили огненными метлами, жгли, расшвыривали. Сорник вспыхивал, рассыпался облаком серой пыли —

и из этого облака через минуту слипались два новых.

Люба смотрела на это минут пять. Или десять. И в груди у нее закипало знакомое, тяжелое, профессиональное раздражение — то самое, с каким она девятнадцать лет смотрела на жильца, что метет окурки с балкона вниз, себе же под окна.

— Да кто ж так метет, — не выдержала она наконец. — Против ветра только дурак метет. Вы ж его не убираете. Вы его размазываете.

На нее обернулся Метельщик — молодой, чумазый, с обгоревшими бровями.

— А ты кто такая? Новенькая? Серь не выметешь, баба. Серь только выжечь можно.

— Выжечь, — повторила Люба. И посмотрела на площадь по-настоящему. Как на двор.

А площадь имела уклон. Любой камень, любая мостовая имеет уклон, вода дура, она сама покажет куда. Серь стекала в низкую часть, к западу, где между двумя домами чернел провал — забитый, заросший коростой сток. Старый ливневый коллектор, которым, судя по виду, не пользовались поколениями. Зато сверху, с востока, по утрам тянул ровный ветер — она его уже спиной чуяла, как чуяла сквозняк в своей подворотне.

Ветер — с востока. Уклон — на запад. Сток — на западе и забит.

Господи, да это ж элементарно.

[Чутье к Сору: обнаружен поток. Уклон 4°. Ветер попутный.]

— Эй, — сказала Люба Метельщику. — Огнем больше не махай. Ты споры разносишь, бестолочь. Веди к старшему. Я вам ваш город за два утра размету. Если руки есть.

Старший — Гильдмейстер, сухой дядька с лицом как несмазанная петля, — слушать не хотел. Потом захотел, потому что сорники как раз прорвали нижний ярус, где жили те, кто победнее, и там уже кричали. А когда кричат — слушают даже дворника.

План был простой до стыдного.

Первое: не жечь. Собрать всех, у кого есть метлы, в одну линию поперек площади, лицом на запад, спиной к ветру. И мести. Не каждый сам по себе, а разом, стеной, одним длинным валом — толкать Серь вниз по уклону, помогая себе ветром. Серь не огонь любит. Серь, как всякая грязь, терпеть не может, когда ее собирают в кучу и лишают простора.

Второе — и тут была цена. Сток на западе забит, и в него надо спуститься и вскрыть. А в стоке, в теплой сырой темноте, жил, само собой, самый жирный сорник — с корову, не с кошку. Полезла Люба. Кто ж еще. Девятнадцать лет по колодцам и подвалам, где прорвало трубу, — ей ли бояться темноты с запахом погреба.

Ломом (земным, своим, который попал вместе с ней — единственная родная вещь в этом мире) она сшибла коросту с решетки. Тварь в темноте зашевелилась. Люба не стала драться. Люба открыла заслонку — ту, что веками держала воду, — и вся серая река, которую сверху гнали метлами, обрушилась в коллектор разом. Вместе с жирным сорником. Его просто смыло, как смывает все, что забыло про уклон и напор.

Наверху площадь очищалась на глазах. Серое марево отступало, и под ним проступал настоящий камень — светлый, в разноцветных плитках, которого тут, похоже, лет сто не видели.

Лому Люба лишилась. Его заклинило в заслонке, и доставать было нельзя — вода шла. Постояла она над черным провалом, где утонула единственная родная железка, и вздохнула. Ну, лом. Хороший был лом, тагильский. Жалко.

[Уровень 3. Метла: 5. Сила: 4. Новый навык: Управление потоком.]
[Внимание: источник Серь не устранен. Поток возобновится.]

Вот это последнее окошко Любе не понравилось.

Она вытерла руки о фартук, отдышалась. Гильдмейстер смотрел на нее — уже без спеси, а с той особой, нехорошей задумчивостью, с какой начальство смотрит на подчиненного, который оказался умнее. Такое, Люба знала, добром не кончается. Нужный ты им, пока метешь. А как перестанешь быть нужной — припомнят и лом, и слова про бестолочь.

Но не это было главное.

Главное — откуда вся эта Серь вообще лезла. Сток она открыла, уклон нашла, ветер поймала. А вот наверху, откуда серая река текла изначально, в самой высокой точке города, над всеми крышами торчала одна башня. И из ее разбитого верха, тонко и ровно, будто кто-то там, наверху, аккуратно и методично сыпал золу в мир, тянулась серая струйка.

Кто-то сорил. Сверху. Нарочно.

[Квест: Найти исток Серь. Награда неизвестна.]

Люба поправила платок. Девятнадцать лет на Калинина научили ее одной вещи, которую не знала вся эта огненная Гильдия: бесполезно мести двор, пока жилец с девятого этажа сыплет окурки вниз. Сперва поднимись. Поговори. По-хорошему.

— Ну что, — сказала она башне. — Пойдем знакомиться, сосед.

И взяла чужую светящуюся метлу. Своя-то утонула.

ЛитРПГ 15 нояб. 20:36

Остаточный воздух

Остаточный воздух

Акваланг врет последним.

Манометр на запястье показывал сто двадцать атмосфер — почти полный баллон, минут на сорок работы. Антон Градов верил манометру больше, чем прогнозу погоды, начальнику смены и бывшей жене вместе взятым. Прибор не обижается и не уходит к другому. Прибор просто честно показывает, сколько тебе еще дышать.

Восемнадцать метров. Рыбинское водохранилище, створ у плотины — там, где под бурой водой стоит то, что когда-то было городом. Мологу затопили до войны. Людей вывезли, дома бросили, колокола снимать поленились. Семьдесят лет вода точит кирпич, а кирпич стоит. Упрямый, как местные.

Градову платили за осмотр водосброса перед ремонтом. Работа непыльная — если тут вообще уместно слово «пыль». Он проверял швы, фотографировал трещины на нашлемную камеру и думал о том, что к пятнадцатому надо отдать деньги за Сонькин бассейн. Дочке семь. Видит он ее раз в месяц, по субботам, через стеклянную дверь секции — сам внутрь не ходит, стесняется. Водолаз, который боится лягушатника с детьми. Смешно.

Сигнальный конец дернулся дважды. Это Женек.

Женя Руднев, напарник, двадцать три года, нырял второй сезон и до сих пор радовался рыбам, как будто в аквариум попал. Он работал ниже, у старого церковного фундамента. Два рывка — «порядок, продолжаю». Градов ответил одним — «принято» — и вернулся к шву.

А потом конец обмяк.

Не дернулся. Не натянулся. Просто повис в воде мертвой веревкой, и это было хуже любого сигнала. Пустой трос означает одно из двух: либо карабин отстегнулся, либо отстегнулся человек.

Градов не думал. Думать будет наверху, если будет кому. Он сбросил немного воздуха из компенсатора и пошел вниз, вдоль фундамента, туда, где муть сгущалась в черноту.

И вот тогда перед глазами — прямо на стекле маски, изнутри, где никакой надписи быть не может, — зажглось.

[Система «Глубина» синхронизирована. Отметка −18. Принято решение: спуск к напарнику вопреки приказу. Глубина +1 → −19]
[Хиты = остаток воздуха. Баллон пуст — тонешь. По-настоящему. Чекпоинтов нет]

Хороший юмор у кого-то там наверху. Или внизу. Антон моргнул, думая, что это азот — глубинное опьянение, «наркоз рыбаков», когда мозг на давлении начинает сочинять. Но азот на девятнадцати метрах не сочиняет. Азот приходит позже и говорит глупости, а это говорило по делу.

[Квест «Звонарь». Напарник заклинен у колокольни на отметке −31. Условие провала: его воздух 00:00. Условие успеха: оба на поверхности. Награда: выход из Системы]

Тридцать один метр. Это уже не осмотр, это серьезно. На такой глубине свой же выдох давит на мозги, время горит втрое быстрее, а всплывать потом надо с остановками — иначе кровь вскипит пузырьками, и это, поверьте, обсуждению не подлежит.

Градов посмотрел на манометр. Сто десять. Посчитал в уме — он всегда считал, привычка, которая дважды спасала ему жизнь и ни разу — брак. На спуск, работу и подъем с остановкой впритык. Если возиться — не хватит.

Вниз.

Улицы начинались внезапно. Только что был ил да коряги — и вот уже кладка, угол дома, провал окна, из которого смотрит не человек, нет, просто темнота, но смотрит. Фонарь выхватывал по два метра, не больше. Где-то слева угадывалась ограда. Справа — не пойми что; может, колодец, может, крыльцо. Город лежал на дне целый и абсолютно пустой, как декорация после того, как труппа ушла домой.

Повернувшись на звук — а звук под водой врет, идет отовсюду, — Антон поймал фонарем колокольню. Она торчала из донной мути тупым пальцем, кирпич в кирпич, и верхний пролет был цел. А в пролете висел колокол. Настоящий, бронзовый, позеленевший. Тот самый, который поленились снимать.

И под колокольней, у самого основания, запутавшись в собственном сигнальном конце и в обрывке старой арматуры, бился Женек.

Бился молча. Под водой не покричишь. Он увидел фонарь Градова, и в глазах за стеклом вспыхнуло такое, что Антон потом вспоминал долго. Не страх. Надежда. Хуже страха.

[Решение: не бросать. Глубина +1 → −25... −28... −31]
[Отметка −31. Выносливость +1. Остаток воздуха: 70]

Семьдесят. Женек дышал его воздухом и своим одновременно — от паники жрешь баллон, как не в себя. На манометре у парня Градов разглядел красную зону. Минут пять. От силы.

Арматура захлестнула шланг и ласту. Распутать — не распутать, узел мертвый, вода мутит, пальцы в перчатках — как сардельки. Градов достал нож. Резать свой сигнальный конец — последнюю ниточку к поверхности, к тендеру, к Кольке-страхующему, который сейчас наверху матерится в пустую рацию, — это как перерезать себе пуповину во второй раз. Добровольно.

Он резал.

[Решение: обрыв связи с поверхностью ради маневра. Хладнокровие +1. Связь с тендером: потеряна]

Теперь они были вдвоем против воды, и наверх дорогу помнил только он.

Освободить парня удалось. А вот всплыть — нет. Женькин баллон щелкнул и выдал последний вдох. Пустой. Ноль. Пацан рванулся вверх по-глупому, инстинктом, и Градов поймал его за плечевую лямку, впечатал обратно и сунул в зубы свой запасной автомат — второй загубник, тот самый, из-за которого над ним ржали: «Антоха, ты как пожарный, все с собой таскаешь». Дышите на здоровье.

Один баллон на двоих. Дыши-передай, дыши-передай.

[Воздух общий. Остаток: 40. Скорость расхода ×2]

И тут Система показала последнее окно, и Градов первый раз за все это дело по-настоящему разозлился.

[Для выхода: ударить в колокол. Один раз. Отметка −20, внутри яруса]

Двадцать метров. Наверх, в колокольню, против каждого правила, которое он знал, — потому что всплывать надо медленно, а не нырять внутрь кирпичного пальца с одним баллоном на двоих. Но Антон уже понял эту Систему. Она не про удачу. Она про то, согласен ли ты платить.

Он подтолкнул Женька наверх, к пролету. Внутри башни вода стояла черная и тихая, своя, отдельная от всего. Колокол висел на истлевшем брусе. Языка не было — сгнил, упал на дно сто лет назад.

Градов отстегнул грузовой пояс — свинец, честные восемь кило — размахнулся, насколько позволяла вода, и всадил его в бронзовый бок.

Звук он не услышал. Он его почувствовал — ребрами, зубами, той косточкой в ухе, что отвечает за равновесие. Низкий, бесконечный, как будто город наконец-то выдохнул то, что держал в себе с сорокового года.

[Квест «Звонарь» выполнен. Отметка −20 → подъем разрешен]

Дальше — скучная техника, которую в книжках пропускают, а она-то и держит тебя живым. Подъем. Остановка на шести метрах. Три минуты, по часам, которые теперь были важнее сердца. Сорок на манометре таяли в тридцать, в двадцать. Дыши-передай. Женек смотрел на него и, кажется, впервые в жизни не радовался рыбам.

Они выскочили на солнце с десятью атмосферами на двоих и Колькиным воплем «ЖИВЫЕ!!!» на весь створ. Небо было пошло-голубое, обыкновенное. Чайка орала. Пахло соляркой от катера.

[Квест закрыт. Оба на поверхности. Выход из Системы разрешен]
[Итог: Глубина −31. Выносливость +1. Хладнокровие +1. Открыта запись «Мологские звонари»]

А потом, когда его уже кутали в фольгу и совали горячий чай, перед глазами мигнуло еще раз. Тихо, почти вежливо.

[Новый квест доступен: «Второй звонарь». Колоколов в городе было семь. Звонил ты в один]

Градов закрыл глаза. Чай был сладкий до одури — Колька всегда сыпал от жадности полпачки.

Шесть, значит.

Ну-ну.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Статья 16 нояб. 06:38

Пять лет лагеря за выдумку: приговор писателю, объявившему «День открытых убийств»

Пять лет лагеря за выдумку: приговор писателю, объявившему «День открытых убийств»

Представьте обычное кухонное радио, то самое, с вечным «Говорит Москва». Диктор, никуда не торопясь, зачитывает указ Президиума Верховного Совета: десятого августа объявляется День открытых убийств. Убивать разрешено любого и любым способом. Ответственности — никакой. Хозяйка у плиты замирает с ножом в руке. Муж лезет за газетой, будто в ней написано, как теперь жить.

Выдумка. Чистая, от первой до последней строчки.

И вот за эту выдумку, за повесть «Говорит Москва», в феврале 1966 года советский суд отправил её автора на пять лет в лагерь строгого режима. Звали автора Юлий Маркович Даниэль, и сегодня, через 101 год после его рождения в Москве в 1925-м, мы всё ещё не до конца разобрались, что именно тогда произошло. Хотя, казалось бы, чего тут разбираться: судили писателя за книгу. Но дьявол, как водится, в подробностях.

Начнём с биографии, она у Даниэля вполне типичная для его поколения, то есть тяжёлая. Отец писал пьесы на идише, мальчик рос среди разговоров о театре и словах. В восемнадцать — фронт. В сорок четвёртом тяжёлое ранение, госпиталь, возвращение домой человеком, который успел увидеть слишком много для своих лет и слишком мало — для того, чтобы сделать выводы. Потом педагогический институт, деревенская школа в Калужской области (да, будущий «антисоветчик» объяснял сельским детям падежи и Пушкина), переводы стихов поэтов из союзных республик. Скучная, добропорядочная жизнь. Ни одной зацепки для следователя.

Только вот ночами этот добропорядочный человек писал совсем другое. И отправлял рукописи за границу, подписывая их псевдонимом Николай Аржак. Параллельно тем же путём шли тексты его друга Андрея Синявского, печатавшегося как Абрам Терц (имя позаимствовано из одесской блатной песни; чувство юмора у ребят было отменное). Двойная жизнь продолжалась несколько лет. Днём — переводчик в приличном издательском окружении, вечером — автор, чьи вещи выходят в Вашингтоне и Париже.

«Говорит Москва» — вещь странная, до сих пор неуютная. Никакой фронды в лоб, никаких лозунгов. Просто фантастическое допущение, доведённое до бытовой, почти будничной достоверности. Люди обсуждают указ, как обсуждали бы отмену трамвайного маршрута: а мне-то что? а соседа можно? а если он первый начнёт? Страшно не от самого указа. Страшно от того, как быстро все прикидывают, кого бы им хотелось убрать. Рассказ «Руки» ещё мрачнее: исполнитель чужих приговоров, у которого руки помнят то, что голова давно отредактировала. Ни слова про партию, а попадание — точнее некуда.

В сентябре 1965-го КГБ вычислило обоих. Арест. Допросы. И дальше случилось то, чего власть, кажется, не предусмотрела: люди вышли на улицу. Пятого декабря на Пушкинской площади собралась небольшая группа с плакатом «Уважайте советскую Конституцию» и требованием открытого суда. Минут десять они там простояли, или двадцать, кто считал. Историки потом назовут этот «митинг гласности» началом правозащитного движения в СССР. Из-за двух рассказов, на минуточку.

Сам процесс шёл с десятого по четырнадцатое февраля 1966 года, и обвинение выстроило его по очень нехитрой схеме: слова героев — это слова автора. Если у персонажа злая мысль о советской власти, значит, так думает и писатель. По этой логике Достоевского следовало бы казнить посмертно. Даниэль и Синявский виновными себя не признали, редчайший для той эпохи случай. Приговор: Даниэлю пять лет, Синявскому семь. А на съезде партии Шолохов заявил, что в двадцатые годы с такими «оборотнями» разговаривали бы иначе. Фраза, которую литературная репутация автора «Тихого Дона» так и не отмыла.

Мордовские лагеря, Дубравлаг. Работа, холод, письма домой, где половину вычёркивала цензура. Вышел Даниэль в 1970-м, но возвращение в большую литературу ему не светило: переводил под псевдонимом, жил скромно, не раскаивался. Его жена Лариса Богораз в августе 1968-го вышла на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию, а сын Александр позже стал историком и одним из тех, кто сохранял память о репрессиях в «Мемориале». Семейная традиция, если угодно: не молчать, даже когда это дорого стоит.

Даниэль ушёл из жизни в декабре 1988 года, в разгар перестройки, когда его книги уже начинали выходить на родине. Опоздали? Конечно. Зато появились.

Так в чём же его влияние? Не в количестве страниц, их у него немного. Дело «Синявского и Даниэля» стало первым громким процессом, где судили не за поступок, а за текст, и именно оно показало, что советская система боится литературы всерьёз. Александр Гинзбург собрал стенограммы в «Белую книгу», за что сам потом сел. Диссиденты получили метод: не лозунги, а требование соблюдать собственные законы. Выдумка оказалась опаснее доноса.

И вот что остаётся после этой истории. Государство, которое всерьёз боится рассказа про выдуманный указ, как будто само признаёт: указ-то не такой уж выдуманный. Даниэль этого не планировал. Он просто написал так, что поверили все: и читатели, и следователи. Пожалуй, лучшего комплимента писателю не придумаешь, пусть и оплаченного пятью годами лагеря.

Совет 16 нояб. 07:08

Вычитка задом наперед: ищем провисания по сценам

Вычитка задом наперед: ищем провисания по сценам

Перечитайте рукопись не подряд, а по сценам в обратном порядке, и проверяйте каждую сцену отдельно: что в ней меняется для героя и что из нее следует. Сцена, которая держится только на предыдущей, кандидат на сокращение. Сцена, которая без контекста ничего не говорит, почти наверняка висит без причины. Метод не требует времени на полное перечитывание: каждая сцена проверяется за несколько минут.

Большинство авторов перечитывают рукопись подряд, с первой страницы. Это естественно: так читает обычный читатель. Но именно при последовательном чтении мозг незаметно заполняет дыры. Он уже знает, что будет дальше, и пропускает место, где герой без причины оказался в другой комнате. Обратная вычитка ломает эту привычку: сцены проверяются не по порядку, а по отдельности, и пустоты становятся видны.

Как это сделать. Выпишите сцены в отдельный список, по одной строке на сцену: номер главы, место, кто в кадре. Идите от последней сцены к первой. Для каждой ответьте на три вопроса. Чего хочет герой в этой сцене? Что в его положении изменилось к концу? Какая следующая сцена опирается именно на этот результат? Если на третий вопрос ответа нет, сцена стоит сама по себе. Это сигнал, что ее можно сократить или объединить с соседней.

Что вы почти наверняка найдете. В середине книги часто появляются сцены-зрители: герой наблюдает, слушает, переживает, но ничего не решает. Такие сцены не обязательно плохи, но если их подряд три или четыре, провисание ощущается сразу. Обратный порядок помогает заметить и другую проблему: конфликт, который разрешился в первой трети главы и потом только повторяется.

Правило, которое стоит взять себе: при каждом проходе сокращайте или объединяйте хотя бы одну сцену, либо объясняйте ее назначение одним предложением. Если объяснение не пишется, сцена, скорее всего, нужна читателю меньше, чем вам.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

Мистика 15 нояб. 20:31

Дорожка номер три

Дорожка номер три

Бассейн ночью совсем другой. Днем — крик, свисток, пацаны с бортика сигают, вода мутная от хлорки и народа. А после одиннадцати, когда последнюю группу вывели и тренер ушел, свет над чашей гасят. Оставляют дежурный — синий, подводный. И вода стоит гладкая, как стекло, которое кто-то забыл протереть.

Я тут ночной техничкой шестой год. Зовут меня Люба. Работа простая: помыть кафель, проверить, чтоб нигде не капало, свернуть разделительные дорожки на зиму и сдать смену утренним. Шесть дорожек, канаты с красно-синими поплавками, крутятся на катушке у дальнего бортика.

В тот вечер я шестую свернула первой, с краю. Потом пятую, четвертую. А третья опять распущена.

Опять — потому что я ее точно сворачивала. Накануне. И позавчера. Эту третью я, кажется, сворачивала всю неделю, а она к ночи снова лежит через всю чашу, поплавки чуть дрожат, будто вода под ними только-только успокаивается.

Первый раз я подумала на Витьку, напарника по механике. Он у нас шутник, мог и размотать для хохмы. Спросила. Витька побожился, что к дорожкам не подходил, да и смена у него через день. Я ему поверила. Витька врать не умеет, у него уши краснеют.

Значит, катушка барахлит. Сама разматывается. Логично же? Пружина ослабла, стопор не держит — вот канат под своим весом и сползает в воду. Я даже механику эту потрогала, покрутила. Крутится туго. Не сползет.

Ладно.

Стала я к третьей присматриваться. И вот что заметила. У бортика, где лесенка, вечно мокро. Лужица. Будто кто вылез и прошлепал. Днем-то понятно, днем там сто человек, а ночью откуда? Я вытру насухо, обойду чашу, вернусь — опять мокрый след у третьей. Маленький. Пятка, пальчики. Детский.

Дети у нас в вечерней группе есть, секция, младшие. Плавают как раз по центральным дорожкам — вторая, третья, четвертая, там мелко. Но они в девять уходят, за ними родители, я сама двери за ними запираю на засов. Никто не остается. Я проверяю раздевалки, кабинки, душевые — привычка, вдруг уснул кто на лавке. Пусто всегда.

А след — детский.

Я женщина не нервная. Схоронила мужа, подняла дочь, мне бассейном с его хлоркой голову не задуришь. Нашла себе объяснение и держалась за него, как за поручень. Конденсат. Над чашей тепло, влажно, на холодном кафеле оседает, собирается в понижениях, вот и «лужа». А форма? Форма случайная. Увидишь ногу — будет нога, я ж не слепая, я что хочу, то и вижу в этих разводах.

Держалась я за конденсат ровно до того вечера, когда нашла очки.

Плавательные очки, детские, маленькие, резинка синяя. Лежали на бортике третьей дорожки, аккуратно, дужками к воде, будто снял ребенок и положил, чтоб не потерять. Я их в бюро забытых вещей снесла, у нас коробка такая, картонная, в тренерской. Положила. Записала даже в тетрадку, у нас порядок: «очки дет. син., дорожка 3».

Наутро они опять были на бортике.

Коробку я не открывала. Тренерскую запирала сама. Ключ один, у меня на шее на шнурке весь год вишу. А очки — на бортике, дужками к воде.

В груди похолодело — не резко, а так, медленно, будто кто изнутри приложил ко мне мокрую ладонь и держит.

Я пошла к сменщице, к утренней Нине Петровне. Думаю, спрошу осторожно, не разматывает ли кто дорожку, может, ранний пловец договорился с охраной, за деньги, бывает. Она на меня посмотрела и говорит:

— Люба, ты про третью, что ли?

Я кивнула.

— Дак ее и не используют. С той зимы. Ты ж новенькая была тогда, не застала. Мальчик там. Из младшей группы. Судорога, тренер отвернулся на секунду... Вытащили, да поздно. С тех пор по третьей не плавают. Примета. И родители просили.

Я ей не поверила. То есть поверила в мальчика — такое не выдумывают, да и в газете, говорят, писали. Но что «не используют» — это вранье. Я своими глазами вижу, как по вечерам в третьей плавают дети из секции. Вторая, третья, четвертая — всю неделю, каждый будний день.

Пошла к расписанию. Оно на стене висит, под стеклом, в коридоре у входа. Секция, младшая группа, вечер.

Дорожки: вторая и четвертая.

Третья — пустая клетка. Прочерк. Карандашом кто-то дописал сбоку, мелко, давно: «не занимать».

А я ведь всю неделю своими руками сворачивала третью дорожку. Распущенную. Мокрую.

Очки с бортика я убирать перестала. Пусть лежат. Дужками к воде. И свет дежурный, синий, больше на ночь не выключаю — так, вроде, спокойнее. Хотя кому спокойнее, ему или мне, я уже и не разберу.

Ночные ужасы 15 нояб. 20:21

Женихи не уезжают

Женихи не уезжают

Копать я умею лучше, чем говорить.

Это не хвастовство, а ремесло. Землю не обманешь. Идет лопата туго, с хрустом — значит, глина, или корень, или камень. Входит легко, как в масло, — песок, либо торф, либо кто-то здесь уже рыл до тебя и землю ворошил. Опытный землекоп по одному сопротивлению скажет, что под ногами. Мертвая земля и живая пахнут по-разному. Это тоже узнаешь. Со временем.

Меня зовут Уле, я из-под Ставангера, и в этот плоский, продутый ветром край я приехал год назад — как все наши, за землей и удачей.

Север Индианы — это кукуруза до самого окоема. Осенью она шуршит, сухая, рыжая, и в ней воет ветер с большого озера, холодный, с привкусом рыбы и железа. Городок наш маленький: белая церковь, лавка с бакалеей, почта, куда стекаются письма со всех концов — больше, чем в иной город побольше. А на отшибе, в двух милях, за кукурузой, у самой воды — ферма вдовы. Большой дом под кленами, амбар, и свинарник. Длинный, крепкий свинарник, каких я в здешних местах не видал. Свиньи у нее жирные, довольные. Жрут хорошо.

Вдова — наша, норвежка. Крупная, рукастая, лицо гладкое, спокойное, руки — что твои окорока. Говорит мягко, по-нашему, и первым делом накормила меня пирогом. Яблочным, с корицей, с патокой. «Ешь, Уле, ешь, тощий ты совсем». Пирог и впрямь хорош. Только привкус какой-то в нем — горьковатый, миндальный, на самом донце. Я решил — вишневая косточка попала. Бывает.

Наняла она меня копать.

«Погреб мне нужен новый, глубокий, — говорит. — И ямы под столбы в свинарнике, да поглубже, Уле, в рост, не ленись. Свинья, она любит, чтоб прочно».

Платит щедро. Вдвое против того, что в городке. Я и не спорил.

К ней все едут. Это я сразу приметил. Женихи. По письмам, из газеты для наших, из Чикаго, из Миннесоты — вдова, мол, зажиточная, ферму держит, ищет доброго мужа-хозяина. Приезжают нарядные: котелок, часы на цепочке, воротничок крахмальный, в руке — чемодан. И в чемодане, по лицу видать, не белье. Деньги. Сбережения. Приданое наоборот.

Один такой, из Чикаго, веселый, с усиками, все напевал. Граммофон вдовин крутил, пластинку привез модную, и подпевал, сидя на крыльце с трубкой:

«Shine on, shine on, harvest moon up in the sky... I ain't had no lovin' since January, February, June or July...»

Луна-жница, свети, свети. Давно, мол, не любили меня, с самой зимы. Пел и в окошко вдове подмигивал. Та улыбалась, пирог несла.

Наутро чикагского не было. Чемодана — тоже. «Уехал на зорьке, — сказала вдова, пирог режет. — Раздумал. Не по нраву ему свиньи, вишь». Ну уехал и уехал. Только лошадь его в конюшне стояла, и котелок на вешалке висел. Кто ж без котелка и без лошади на зорьке уезжает.

Я копал.

И вот копаю раз в свинарнике яму под столб, в рост, как велено. Лопата вошла легко. Слишком легко. Тут уже рыто. Я насторожился, а все равно рою — привычка. И выворотил. Сапог. Хороший, городской, на пуговицах. С ноги не снятый.

В груди дернулось, будто рыбу подсекли.

Я землю назад покидал. Быстро. Руки сами. Свиньи у загородки сопели, теплые, довольные, и смотрели на меня маленькими умными глазками, будто знали. Они все тут знали, эти свиньи.

Я стал считать. Как землекоп считает — по земле. Сколько в этом свинарнике мест, где копано и закопано. Насчитал много. Сбился. Мертвая земля и живая пахнут по-разному — я же говорил. Весь этот свинарник пах мертвой.

Вечером она позвала меня в дом. «Поешь, Уле. Разговор есть». Поставила кофе и пирог. Яблочный, с корицей. И села напротив, сложив свои окорока на клеенке, и смотрит ласково, спокойно, оценивающе. Как я на землю смотрю, прежде чем копнуть.

«Хороший ты работник, Уле. Старательный. Только, вишь, беда — больно глазастый. В свинарник зачем лазал днем, а? Я тебе под столб велела, а ты, вишь, глубже взял».

Кофе передо мной. Горячий. И от него тянет тем самым — горьким, миндальным, со дна.

И граммофон за ее спиной крутится, забытый с утра, шипит и тянет чикагскую пластинку: «...I ain't had no lovin'... since January, February, June or July...»

Я на чашку смотрю. Она на меня.

«Пей, милок, — говорит. — Остынет».

Землю не обманешь, думаю. Идет легко — значит, уже рыто. А под эту ферму, под этот дом, под этот свинарник у холодного озера — рыто давно и много. И еще одна яма в рост выкопана, свежая, моими же руками. Под столб.

Под столб ли.

Я копать умею лучше, чем говорить. И бегать, оказалось, тоже умею — лучше, чем думал. Кофе я не тронул. Опрокинул чашку ей на клеенку, вскочил — и в кукурузу, в черную, шуршащую, воющую, под эту луну-жницу, что светила так, будто ей все равно.

Я бежал до самого городка. Два часа по стерне, падал, вставал. А на почте утром сказал: там, на ферме у озера, под свиньями — люди. Много. Городские женихи, что приезжали и не уезжали.

Мне не поверили. Батрак, иностранец, пьян поди был, со страху померещилось. Вдова — достойная женщина, пироги печет, в церковь ходит.

А через месяц ферма сгорела. Дотла, ночью. Нашли на пепелище тела — детишек ее и женщину без головы. Говорили: вот и вдова, прибрал Господь. Только землекопа не обманешь: та женщина была мельче вдовы на две головы. Чужая. Подложенная.

Саму вдову не нашли. Ни тогда, ни после. Копали весь свинарник, весь сад — выкопали столько, что город поседел и перестал об этом говорить вовсе.

А я уехал. Далеко, на запад, где нет озера и нет кукурузы. Копаю по-прежнему — ремесло есть ремесло. Только теперь, прежде чем воткнуть лопату, замираю и слушаю землю. Не рыто ли тут до меня.

И если идет слишком легко — я кладу лопату и ухожу. Потому что где-то ходит по земле женщина с руками-окороками, печет яблочный пирог с миндальным привкусом на донце и ищет доброго, старательного работника. Глазастого только не любит.

А я, вишь, глазастый.

Статья 16 нояб. 06:08

Не только Amazon: проверка семи площадок, где русскоязычный автор может издать книгу

Не только Amazon: проверка семи площадок, где русскоязычный автор может издать книгу

Игорь (имя придумано, история — нет) полгода возился с Amazon KDP. Налоговая анкета, платёжные реквизиты, банк, который то пропускал перевод, то делал вид, что слышит о таком впервые. Роман тем временем лежал в магазине, как банка огурцов в чужом погребе: вроде есть, а кому нужна — непонятно. Знакомо? Если вы пишете по-русски, скорее всего, да.

Дело не в том, что KDP плох. Платформа огромная, инструменты зрелые, англоязычный рынок — целый океан. Но у автора на русском там сразу три неприятности: читатели ищут книги совсем в других местах, выплаты упираются в банковские ограничения, а поддержка отвечает так, словно вы написали ей с другой планеты. Скромно. Очень скромно.

Хорошая новость — площадок хватает. Плохая — они разные, и выбирать вслепую дорого: можно потратить месяц на оформление, а потом выяснить, что ваш жанр там читают три человека и кошка. Условия на любой из них меняются, поэтому проценты, пороги вывода и правила эксклюзива сверяйте на официальных страницах, а не по статьям (включая эту).

Начнём с самой очевидной — Литрес Самиздат. Это, по сути, дверь в крупнейший русскоязычный магазин электронных книг: загрузили файл, прошли модерацию, и книга оказывается там же, где читатель привык её искать, а нередко и у партнёров магазина. Минус тоже честный: конкуренция чудовищная, и без обложки, которая цепляет с первого раза, и без внятной аннотации ваш роман утонет за неделю. Впрочем, это правда для всех без исключения.

Author.Today и Литнет — совсем другая кухня. Здесь читают прямо на сайте, главы выходят частями, а деньги приходят от платных книг, подписки и поддержки читателей. Для серийных жанров — фэнтези, попаданцев, литРПГ, любовного фэнтези — это, пожалуй, самое живое место в рунете: аудитория растёт вместе с вашей книгой, комментарии под главой появляются через час после публикации, и из них, если честно, можно узнать о своём тексте больше, чем из любой рецензии. Но требуется регулярность. Пропали на месяц — и читатель переключился на кого-то, кто не пропадал.

Ridero выбирают те, кому нужна бумага. Печать по требованию, ISBN, раскладка по магазинам: вы не закупаете тираж на свои деньги, а книга печатается, когда её заказали. Есть платные пакеты услуг — от вёрстки до продвижения, — и вот тут нужна холодная голова; не всё, что предлагают в списке, действительно понадобится именно вам. Берите ровно то, без чего книга не выйдет в приличном виде.

А Запад?

Не закрыт, просто идти туда стоит осознанно, особенно если вы пишете или переводите на английский. Draft2Digital собирает вашу книгу один раз и раздаёт её по нескольким магазинам сразу — удобный посредник, когда не хочется возиться с каждой витриной отдельно. Kobo Writing Life и Google Play Books — самостоятельные кабинеты со своей аудиторией, особенно заметной в Европе и Канаде. Предупреждаю сразу: вопрос выплат и налоговых анкет придётся решать на каждой из них, и волшебной кнопки «всё работает» нет. Зато есть смысл не складывать все яйца в корзину одного гиганта.

Как выбирать? Задайте себе три вопроса, и задайте их письменно, а не в уме. Кто ваш читатель и где он проводит вечера? Нужны вам деньги сейчас — или аудитория, которая принесёт деньги через год? И готовы ли вы выкладывать главы каждую неделю, или вы из тех, кто пишет роман три года и выпускает разом? От ответов зависит всё: для первого сценария подойдёт магазин, для второго — сетевая платформа с живыми читателями, для третьего — печать и классическая дистрибуция.

Теперь о подготовке, потому что именно здесь автор чаще всего теряет читателя. Книгу покупают глазами: обложка, название, первые два абзаца аннотации. Если в аннотации сказано «захватывающая история о поиске себя» — закройте файл и перепишите; конкретика продаёт, а общие слова нет. Герой, стремление, препятствие, цена ошибки — вот четыре кирпича, из которых строится хорошее описание. Остальное — метаданные: жанр, теги, возрастной ценз, серия. На сетевых площадках теги вообще решают, увидит ли вас тот, кто как раз ищет «академию магов с юмором».

С черновиками и описаниями сегодня помогают и нейросетевые помощники — например, яписатель: там можно набросать структуру книги, прогнать главу через редактуру, придумать несколько вариантов аннотации и выбрать самый живой. Главное — относиться к такому инструменту как к толковому ассистенту, а не как к автору вместо вас; голос в тексте всё равно должен быть вашим, иначе читатель почувствует подмену на второй странице.

И несколько ошибок, которые встречаются снова и снова. Выкладывать сырой файл без вычитки — читатели прощают сюжет, но не прощают двадцать опечаток на первой странице. Ставить на книгу эксклюзив, не дочитав условия, а потом обнаружить, что нигде больше её нельзя опубликовать. Ждать, что продажи пойдут сами. Не пойдут. Заведите страницу автора, расскажите о книге в сообществах вашего жанра, отвечайте на комментарии (да, даже на самые вредные).

В итоге Amazon KDP — не единственная дорога, и для русского автора даже не самая короткая. Выберите одну площадку, а не пять сразу, доведите книгу до приличного вида, опубликуйте и посмотрите, как отреагирует читатель. Если нужна помощь с планом, главами или редактурой, загляните на yapisatel.ru и попробуйте собрать первую версию — вдруг роман, который вы откладываете уже полгода, сдвинется с места уже сегодня.

Снег на Иерусалимской горе

Снег на Иерусалимской горе

В Иркутске зима звенит. Правда звенит — выйдешь утром на набережную Ангары, а воздух сухой, минус тридцать, и каждый звук в нем долетает до тебя целым, не растрепанным: скрип снега, гудок теплохода, вмерзшего в затон, собственное дыхание.

Ангара не замерзает. Единственная река, что вытекает из Байкала, — она идет черная и дымящаяся всю зиму, и над ней стоит пар, и в этом паре тонут фонари.

Я приехала на неделю. Искать прадеда.

Его похоронили в двадцатых на Иерусалимском кладбище — так называли старый некрополь на горе над городом. Потом, в тридцатые, кладбище снесли. Сделали парк. Детский парк, с каруселями, прямо на костях. В Иркутске об этом говорят вполголоса, но говорят все.

Теперь там снова что-то вроде мемориала. Кресты вернули. Дорожки расчистили. И есть сторож.

Я пришла под вечер — короткий иркутский вечер, когда в четыре уже темно. Снег скрипел. Между голых лиственниц горели редкие фонари, и у одного стояла будка, а из трубы будки шел дым — прямой, как линейка, в безветренном морозе.

Дверь открылась сама. Будто меня ждали.

— Замерзнете, — сказал он. — Заходите к печке.

Его звали Савелий. Молодой — или нет. Лицо гладкое, а глаза старые, темные, как ангарская вода зимой. В будке пахло березовыми дровами и еще чем-то — сухим, холодным, как снег, который долго лежал и слежался в лед.

Я назвала фамилию прадеда. Савелий не полез в бумаги. Он закрыл глаза.

— Есть такой, — сказал он через полминуты. — У северной дорожки. Под старой лиственницей, той, что раздвоилась. Крест сбили в тридцать шестом, камень увезли на бордюр. Но он там. Лежит. Я знаю.

— Откуда?

Савелий открыл глаза и посмотрел на меня. В будке было тепло, а по спине у меня пробежал тот холодок, который не от мороза.

— Я их всех знаю, — сказал он просто. — Здесь шестьдесят тысяч. Весь старый Иркутск. Купцы, ссыльные, декабристские вдовы, китайские торговцы с Шанхайки. Я каждого по имени. Это ведь моя работа — помнить. Когда снесли кресты, помнить стало некому. Кроме меня.

Я приходила к нему каждый вечер.

Днем я бродила по городу — по Карла Маркса, по деревянному кружеву Иркутска, по разноцветному Сто-тридцатому кварталу, где отстроили старые усадьбы и где туристы пьют глинтвейн у Бабра — чугунного зверя с соболем в зубах, символа города. Я фотографировала наличники. Пила кофе. Жила как нормальный человек.

А вечером ноги несли на гору, к будке с печкой.

Мы грели руки об один чайник. Он рассказывал истории мертвых — и так рассказывал, будто сам при них был. Про пожар семьдесят девятого года, спаливший полгорода. Про золотопромышленника, что заказал себе склеп с хрустальной дверью. Про девочку-китаянку, которую звали на самом деле не Лида, а он один помнил ее настоящее имя и однажды прошептал его мне — три слога, нежных, как снежинки.

Однажды я спросила напрямую:
— Савелий. А тебя — кто помнит?

Он долго молчал. Печка трещала.

— Никто, — сказал он наконец. — Мой камень тоже увезли. На бордюр. Где-то на улице Ленина я, может, под чьими-то валенками лежу.

Я думала, он шутит. Так жутко шутит — в его духе. Я засмеялась. А он — нет.

Он взял мою руку. Его пальцы были не холодные — вот что странно. Теплые от печки. Живые. И в этом было хуже всего: я не могла понять, кто передо мной. Человек, выдумавший себе роль хранителя мертвых? Или мертвый, выдумавший себе тепло?

— Не приходи больше, — сказал он тихо. — Ты живая. От тебя пахнет улицей, кофе, морозом с воли. А я тебя к земле тяну. Чувствую, как тяну. И мне это... нравится. Вот почему — не приходи.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

— А если приду?

— Тогда однажды я тебе тоже прошепчу твое настоящее имя, — сказал Савелий. — И ты останешься. И будешь помнить вместе со мной. Долго. Очень долго.

Я ушла в ночь. Снег скрипел под ногами так громко, будто кричал.

Наутро я пошла в архив — иркутский, областной, на улице Байкальской. Нашла списки захоронений старого некрополя, те, что уцелели. Искала прадеда.

Нашла.

А строчкой ниже — другое. «Савелий Трофимов, смотритель кладбищенский. Утонул в Ангаре, спасая ребенка, зимою 1911 г. Похоронен за счет городской управы при вверенном ему погосте».

Я закрыла папку. Руки не слушались.

Вечером я все равно поднялась на гору. В последний раз — поезд уходил утром.

Будка стояла темная. Печка не дымила. Дверь приоткрыта, внутри — холод, какого в живом жилье не бывает.

А на столе — чайник. Еще теплый.

И записка, углем, кривыми буквами: «Нашел твоего прадеда по-настоящему. Поставил крест. Северная дорожка, раздвоенная лиственница. Прощай. И спасибо, что помнила меня — пусть неделю, пусть зря. Больше ста лет никто не помнил».

Я дошла до раздвоенной лиственницы. Снег под ней был истоптан — свежими следами, крупными, мужскими. А в землю врос новый крест. Простой. С именем моего прадеда.

И рядом с ним — еще один холмик снега. Поменьше. Без креста. Будто кто-то лег рядом и укрылся.

Я очистила варежкой клочок земли у этого второго холмика и воткнула в снег все, что было, — веточку лиственницы, перевязанную ниткой.

И прошептала то имя. Три слога. Савелий. Трофимов. Смотритель.

Пусть хоть кто-то помнит.

С Ангары полз пар, и в нем тонули фонари, и мне на секунду почудилось — в этом паре, у северной дорожки, кто-то поднял руку. Не прощаясь. А будто грея ладонь о мой уходящий живой след.

Фэнтези 15 нояб. 20:01

Карта за седину

Карта за седину

В Разводье дорог нет. Есть вода — и вода эта ходит.

Река тут не одна. Река тут распускалась на сто рукавов, на ерики, затоны, раскаты, на протоки без имени, и все они жили своей жизнью: за ночь ерик мог обмелеть, а там, где вчера бродили куры, к утру качалась лодка. Камыш стоял стеной, выше человека, и в нем ничего не разглядеть. Кто в Разводье вырос — тот воду читал. Кто не вырос — тот в ней и оставался.

Потому и держали тропников.

Тропник воду не читал — он ее ходил. Во сне. Ляжет затемно, закроет глаза, и тот, другой, сонный Тихон встанет и пойдет по ночной воде, по всем рукавам разом, узнает, где нынче глубь, где перекат, где коряга сторожит под самой гладью. А проснется — и рисует. Углем по бересте. Вот тебе тропа: держись знаков — дойдешь.

Только за каждую верную тропу платилось годами.

Тихон был молод с виду не по годам прожитым. Когда рисовал — прибавлялось. Утром ляжет парнем, встанет к полудню — а у висков седина, и спина день-другой не разгибается. Карта стоила лет. Трудная — пригоршню, легкая — чуток, но брала всегда. Тропники в Разводье до старости добирались годам к тридцати, а помирали молодыми стариками.

Была у Тихона береста. Чистая. Он ее не трогал — лет берег.

Хотел однажды, пока не сносился вовсе, уйти во сне в один затон. Тот самый, глухой, за Черными раскатами, где вода не отдает обратно того, что взяла. Туда ушла отцова лодка, когда Тихон был от горшка два вершка. Хотел хоть во сне дойти. Постоять. Поглядеть, как там отцу — тихо ли. А на такую тропу, на дальнюю, надо много лет зараз. Вот и копил. Как скупец монету.

На рассвете, когда туман лежал на воде парным молоком, прибежала Веснянка.

Без стука влетела. Платок на плечах, сама белее того тумана.

— Первушка, — выдохнула. — Мальчонка мой. С вечера в раскаты пошел, верши глядеть. Не воротился.

Тихон уже вставал.

— А ночью, — она давилась словами, — ночью вода перевернулась. Сверху идет, большая. К вечеру низины накроет. Все ерики перекинуло, никто не ведает, где нынче что. Утоп либо на островке сидит, ждет, а островка того к ночи и не станет...

Она не договорила. Да и чего тут.

Без свежей тропы в раскаты не сунешься — вода за ночь стала чужой, незнаемой; пошлешь людей наугад, и будет не один пропавший, а пять. Это все в Разводье знали с пеленок.

Он поглядел на свою чистую бересту. Она лежала на полке, свернутая, ждала. Отец ждал в ней — тот затон, та тихая глухая вода.

Потом поглядел в окно, где подымался туман и где-то в нем сидел на тающем островке чужой мальчонка.

— Будите, как солнце к закату пойдет, — сказал он мужикам, что столпились у двери. — Раньше не трожьте. И лодку держите наготове.

— Днем?! — ахнул кто-то. — Тихон, днем спать супротив солнца — это ж...

— Знаю, — оборвал он. — Дорого. Знаю.

Спать против солнца — все одно что плыть против большой воды. Тело не хочет, сон не идет, а ты лезешь в него силой, и он тебя за это грызет. Берет вдвое. Тихон лег, закрыл глаза. Снаружи галдели, где-то плакала Веснянка; он отпустил звуки, один за другим, как весла из уключин.

И пошел.

Он шел по воде, которой не было наяву, — по ночной, по сонной, что лежит под всякой явной водой, как подкладка под кафтаном. Большая вода ворочалась, мутная, злая, перекидывала протоки у него на глазах. Он запоминал. Тут глубь. Тут коряга. Тут, за третьим поворотом ерика, островок — с ладонь, с лопух, и на нем светлое пятнышко, живое, скорчилось в камыше.

Нашел.

И пошел обратно, считая повороты, вбивая их в память, как колья в берег.

Проснулся он к закату — и мужики, что сунулись будить, отступили. У лежанки сидел старик. Белый весь. Руки в венах, лицо в бороздах, и глаза — Тихоновы еще, молодые, на старом лице.

Он не дал им охнуть.

— Бересту. Уголь.

Рука дрожала. Он ее прижал к колену, чтоб не плясала, и рисовал другой — медленно, косо, но верно. Вот тропа. Держись знаков.

Нашли. К ночи, по самой кромке большой воды, привезли Первушку — мокрого, зареванного, с вершей в обнимку, из которой он так и не выпустил двух карасей. Живого.

Тихон сидел на мостках, свесив ноги к воде. Чистая береста лежала рядом. Он развернул ее, поглядел — долго — и свернул обратно.

Лет на нее уже не осталось. На дальний затон, на отца, на тихую воду — не осталось. Все ушло в сегодняшнюю тропу, в чужого мальчонку с карасями.

Он думал, будет горько.

А вышло — нет.

Веснянка подвела Первушку — поклониться, спасибо сказать. Мальчонка глядел снизу вверх на белого деда и дичился, не понимая, что этот старик нынче утром был парнем. Тихон потрепал его по мокрой макушке.

— Иди, — сказал. — Мамку не пугай больше.

Вода у его ног стояла тихо — большая, отступая, оставляла после себя блестящий ил и запах рыбы. Где-то за камышом, за Черными раскатами, был глухой затон, куда он так и не дойдет.

Пускай.

К живому дошел. А это, выходит, и есть самая верная тропа — та, в конце которой кто-то еще дышит.

Бояръ-аниме 15 нояб. 19:21

Пока Муром спит

Пока Муром спит

Спать нельзя три ночи подряд. На четвертую начинаешь видеть то, чего нет: в углах шевелится, за спиной дышит, и чужие лица в толпе вдруг оборачиваются лицами мертвых.

На вступительное испытание я пришел на пятую.

Меня зовут Елисей. Фамилию говорить не буду — ее мне все равно не оставят. По бумагам я Дремов, бастард угасшей ветки, сын покойного боярина Аникея Дремова и девки, что носила ему воду. По жизни — никто из Кожевенной слободы, и законная родня, встречая меня на улице, переходит на другую сторону, будто я лужа.

Дар Дремовых — сон.

Смешной дар, да? В Муроме нас так и звали — баюны. Няньки. Род, который умеет одно: укачать. Ни огня, ни стали, ни грозы. Пойте колыбельные, баюны, авось дите уснет.

Вот только за эту колыбельную платят.

И плачу всегда я. Усыпишь человека — снимешь с него не дрему, а бессонницу, и возьмешь ее себе. Усыпил одного — сам ночь не сомкнешь глаз. Усыпил троих — неделю будешь бродить тенью, и чужие сны полезут в твою голову как квартиранты. А на самом дне, если переберешь... прадед, говорят, усыпил на дуэли разом пятерых. И уснул сам. Навсегда.

Еще одно. Ярость усыпить нельзя. Злого человека не убаюкаешь — злость как костер, ее сперва надо заговорить до углей. Поэтому баюны не воины. Баюны — болтуны.

Двор Муромской гимназии одаренных в то утро был белым и злым от ветра с Оки. Река лежала подо льдом, за ней — слобода, за слободой — моя никому не нужная жизнь. На полигоне толпились абитуриенты в хороших шубах, пахло дорогим табаком и спесью. Я в своем латаном тулупе стоял с краю, как пятно.

— Дремов? — экзаменатор, грузный седой боярин с табелью в руке, нашел меня глазами и хмыкнул. — Надо же. Думали, вывелись.

— Не до конца, — сказал я.

Жеребьевку спарринга я вытянул дрянную. Богдан Зарницын. Второй круг, молния, наследник сильного рода, челюсть как наковальня. Он подошел, оглядел меня сверху вниз, будто прикидывал, в какую цену обойдется отмыть сапоги после.

— Баюн, — сказал он громко, для публики. — Ты зачем приполз, баюн? Колыбельную мне спеть? — Он щелкнул пальцами, и между ними прыгнула синяя искра, коротко тренькнула. — Я тебя разбужу навсегда.

Кругом заржали. Я посмотрел на эту искру и подумал: злой. Хорошо. Злой — значит горячий. А горячее остывает.

— Начинайте, — буркнул экзаменатор.

Богдан не стал тянуть. Он ударил сразу — молния с ладони, белая, быстрая, как плеть. Я ушел вбок, снег за спиной вскипел и почернел, по плечу хлестнуло — ожог, рукав задымился. Больно. Зрители завыли от восторга.

И я начал говорить.

— Знаешь, Зарницын, — сказал я ровно, медленно, будто рассказываю скучную байку у печки, — Ока зимой не спит. Вода спит, а Ока — нет. Течет подо льдом, тихо так, одинаково, час за часом, туда и туда, туда и туда...

— Заткнись! — он ударил снова. Я пропустил молнию над головой, присел, пошел по кругу — не от него, а вокруг, медленно, как стрелка.

— ...туда и туда, — повторил я тем же голосом, без страха, монотонно, усыпляюще. — И снег падает. Ровно. По одной снежинке. Считать замучаешься. Раз. Два. Пять. Пятнадцать...

Он снова хлестнул — но уже злясь, что я не падаю, не кричу, а все бубню и бубню под руку эту бесконечную водяную дрянь. Злость, понимаете, она жрет сама себя. Чем дольше он бил, чем ровнее я бубнил, тем больше его костер превращался в угли. Он привык к короткой драке — вспышка, и все. А я растягивал. Я нудил. Я был самым скучным человеком на свете.

— ...туда и туда, Богдан, туда и туда, и вода теплая, и темно, и тихо...

И вот тут — между одной молнией и другой — он на долю мгновения поймал мой ритм. Поплыл. Замедлился. Веки дрогнули.

Я уронил его.

Не круг, не землю — его самого. Снял с него все разом, навалил свое, и Богдан Зарницын сложился прямо в прыжке, молния погасла в ладони недорожденной искрой, и он рухнул лицом в снег, уснувший раньше, чем упал. Второй круг. Наследник. Храпел в сугробе, как дитя.

А потом пришел счет.

Его бессонница ударила в меня вся сразу — плюс мои пять ночей, плюс чужие сны, что я таскал неделями. Полигон качнулся. За спиной выросла она — тень недосыпа, серая, безглазая, та самая, что ходит за мной от слободы. Я упал на колени. Мир стал ватным, звуки — как через подушку.

— Стой! — экзаменатор был уже рядом, тряс меня за плечо. — Дыши, парень. Дыши. Победа засчитана, слышишь? Победа.

Я дышал. Еле.

Когда двор перестал плыть, я увидел его — у ворот, в стороне от шумящих абитуриентов. Человек в темном, без гербов, лицо постное, незапоминающееся. Таких нанимают, чтобы они ничего не выражали. На руках у него сидел рыжий гимназический кот, и человек машинально гладил зверя, не глядя, и смотрел только на меня.

Он подошел. Присел на корточки, вровень.

— Значит, не вывелись, — сказал он тихо, повторив экзаменатора, но без хмылки. — Знаешь, Дремов, твой род закрыли не потому, что он слаб. Баюны однажды усыпили того, кого усыплять было нельзя. В столице. Очень давно. С тех пор всякого, в ком просыпалась эта ваша колыбельная, тихо... укладывали спать. Навсегда.

Кот зевнул, показав розовую пасть.

— Тебя не должно было существовать, — закончил он, вставая. — И дара твоего — тоже. А ты взял и уложил наследника Зарницыных на глазах у всего Мурома. — Он поправил шарф. — Кое-кто в Петербурге будет очень, очень недоволен. Выспись пока можешь, бастард. Боюсь, скоро станет не до сна.

Он ушел, унося кота.

Я сидел в снегу, Богдан храпел в трех шагах, Ока текла подо льдом — туда и туда, туда и туда. Пять ночей без сна гудели в висках.

«Баюны, — подумал я. — Няньки».

Знали бы вы, как крепко спит тот, кого баюкаю я.

Фантастика 15 нояб. 19:16

Снято с карты

Снято с карты

Половины города не было на карте.

Костя знал это лучше любого навигатора — потому что именно несуществующие дома и кормили его последний год.

«Призрак-адрес» — так их звали между собой курьеры. Дом стоит. В нем живут, свет в окнах, белье на балконе. А в приложении на этом месте — пустырь, серое ничего, и синяя стрелочка навигатора тычется в стену и ходит кругами, как слепой котенок. Такси до таких не доезжает — отменяет заказ. Голос в наушнике бубнит одно и то же, ровно и бессердечно: «Адрес не найден».

За призраков платили вдвое. Находить их умели единицы. Костя умел.

Услуга называлась красиво — «исключение из геоданных». В народе проще: сняться. Пошел в МФЦ, подал заявление, галочку поставил — и все, тебя больше нет. Не физически, нет. Физически ты вот он, со своей ипотекой и тараканами. А цифрово — испарился. Ни курьер не найдет, ни коллектор, ни бывший муж, ни реклама, ни перепись. Люди снимались толпами. От кого прятались — у каждого свое.

Костя и сам был снят. Второй год.

Снялся он сгоряча, после развода, когда казалось, что все, что хочет его найти, — хочет содрать с него последнее. Банк, приставы, Ленкины новые претензии. Он тогда подумал: раз весь мир лезет через дверь, уберу дверь. И убрал. Сидел с тех пор в своей однушке на Волховской, как сыч в дупле — темный для всех, светлый только для себя.

Дочь, Настя, осталась с матерью. Костя решил для себя просто: не звонит — значит, не нужен. Так проще держать. Так меньше дергает под ребрами.

Заказ пришел в среду, под вечер. Призрак, доплата, пометка: «лекарства, хрупкое, не бросать у двери». Адрес — Садовая, дом, которого на карте не было уже, судя по всему, давно: даже следа не осталось, одна гладкая серость.

Костя не полез в навигатор. Он полез в память. Садовая — это за старым рынком, там, где пятиэтажки с коричневыми балконами и голубятня, которую, кажется, снесли. Доехал до рынка, дальше пешком. Спросил бабку у подъезда — бабки, они не в приложении живут, они в реальности, они все знают. Бабка махнула: туда, третий подъезд, лифта нет.

Нина Петровна открыла не сразу. Сначала — цепочка, глаз в щели, недоверие. Потом, увидев пакет с аптечной эмблемой, впустила.

Квартирка чистенькая, бедная, пахнет валокордином и вчерашним супом. На стене — ковер, на ковре — фотографии в рамках. Мужчина молодой, мальчик с портфелем, тот же мальчик взрослый, в костюме.

— Вы первый живой человек за месяц, — сказала она просто, без жалобы, как факт сообщают. — Я ж редко заказываю. Дорого выходит — вас, курьеров, искать меня заставляют. Вдвое.

— А чего снялись-то, Нина Петровна? — спросил Костя, расписываясь в доставке. Обычно он не спрашивал. Чужое дело. А тут спросил.

Она помолчала, разглаживая скатерть ладонью.

— Сын перестал ходить. Года два. Поругались — глупо, из-за ерунды, из-за денег, как всегда. И я сидела у окна и ждала. Каждый вечер у окна. Как собачонка. А потом подумала — чего я жду-то, себя извожу. Сниму себя с карты, и все. Нет меня. И ждать нечего — меня же нет. Легче стало.

— Легче?

— Врать не буду. Нет. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было больше, чем Костя готов был вынести. — Вот что я тебе скажу, сынок. Ты знаешь, кто чаще всего бьется лбом в эту стену — «адрес не найден»? Я-то знаю, я думала много. Те, кого бросили и кто одумался. Приходят искать — а там пусто. Человека нет. Как будто и не было никогда. Кто спрятался от боли — тот и от того спрятался, кто пришел за ним. Одной дверью закрылись.

Костя ехал домой и всю дорогу эти слова болтались в нем, как гайка в пустой банке.

Нина Петровна под конец попросила помочь ей вернуться. Устала быть призраком. Готова, говорит, чтоб нашли — хоть кто, хоть сын, хоть беда. Костя обещал зайти завтра, подсказать с заявлением.

Дома он не разделся. Сел на табурет в прихожей, достал телефон. И первый раз за два года открыл свой профиль в курьерском — не как курьер, а как адрес. Как точка на карте, которой нет.

Там была история. Отклоненные доставки. К нему. На Волховскую, в его призрачное дупло.

Он листал и холодел.

Цветы. Два раза — цветы, возврат отправителю, «адрес не найден». Посылка в марте — марте, у него день рождения в марте, — возврат. Открытка курьерской службой, электронная, так и не врученная, висит непрочитанной год. Отправитель везде один.

Настя.

Дочь искала его. Не раз. Слала цветы, посылку, слова — и все это билось в ту самую стену, в гладкую серость на месте его дома, и отскакивало с казенным «адрес не найден», и возвращалось к ней. Назад. Как будто отца нет. Как будто и не было никогда.

Он спрятался так хорошо, что единственная рука, которая к нему тянулась, не смогла дотянуться. Он сидел в темноте и твердил «не звонит — значит, не нужен», а она звонила. В закрытую дверь, которую он сам снял с петель и выбросил.

Костя сидел на табурете в прихожей очень долго. Минут пятнадцать. Или сорок — кто там считал.

Потом открыл приложение МФЦ. Запись на завтра, девять утра. «Отмена исключения из геоданных» — так это называлось казенно. Возвращение на карту.

Поставил галочку. Руки, как у Нины Петровны, разглаживали несуществующую скатерть на коленях.

Завтра он станет видимым. Цветы дойдут. Слова — дойдут. Может, не сразу, может, Настя уже устала стучать в пустоту. Но стена исчезнет.

А послезавтра он поедет на Садовую и поможет старухе тоже вернуться.

Пусть ищут. Пусть все, кому надо, — ищут и находят. Хватит быть пустырем.

За окном горели чужие окна — тысячи живых адресов. С завтрашнего дня среди них будет и его.

Пока держит облако

Пока держит облако

Сажу варили затемно, пока небо держало серое и ни одна искра не проступала сквозь тучу.

Елизар мешал в котле длинной лопастью. Черная жижа — сажа, топленый рыбий жир, глина с ангарского обрыва — тянулась за деревом нехотя, как смола на морозе. Этим мазали все. Туеса, в которых носили воду. Окна, если где еще оставалось стекло. Лезвия, чтоб не играли. И лицо, когда шел далеко.

Блестеть нельзя. Вот и весь закон.

Детям его вбивают раньше, чем научат отличать хариуса от сижка: не гляди на светлое, не кажись блеску, воду в ведре держи под крышкой и черной. Гладкого не держи. Зеркало — смерть. Лужа на солнце — смерть. Лед, вода, мокрый камень, нож, пряжка, свой же глаз в чужом глазу — все смерть, если только проглянет солнце и бросит через это отсвет тебе под веко.

Отсвет.

Так и назвали — за неимением лучшего. Семнадцать лет назад, одним июльским полуднем, свет переменился. Что сталось с небом, с солнцем ли, с самим воздухом над миром — не скажет никто; старики разводят руками да отводят глаза. Переменился — и все тут. С того дня любой блик, если поймаешь его зрачком в ясный час, не просто слепит. За глазами зажигается точка. Теплая поначалу, будто уголек завели под кожу. Потом она растет. Человек горит изнутри — тихо, без дыма, — и к вечеру его нет.

Жили в глухом. Деревня Никола жалась к истоку Ангары, туда, где река выбегает из Байкала и не стынет даже в стужу — черная, скорая, нехорошая вода; ее ведь ничем не укроешь, и в ясный день к ней не суйся вовсе. Посреди истока торчит Шаман-камень. Прежде, бают, ему молились. Теперь на него не смотрят.

А Байкал был рядом. Байкала боялись пуще всего.

Представьте: лежащее зеркало, тридцать верст поперек. В ведро — смерть сплошняком, до самого окоема. Рыбу брали только глухими днями, под тучей, черной сетью, опустив глаза в воду, которая и сама чернота, если не тронет ее луч.

Весь уклад встал на том, какое небо. Затянуло — живи: ходи, лови, чини крыши, бегай берегом, грейся на людях. Разъяснило — лезь в нору, замажь окно глиной, сиди. Старухи читали тучи, как прежде читали отрывной календарь: когда придет ведро, долго ли простоит, с какого краю разойдется. Ведро — это запертые двери и голод, коли засиделся без запаса.

А ходоки — вроде Елизара — ходили старой Кругобайкальской дорогой. Поезда по ней не бегали лет тридцать, да тоннели-то остались. Каменные галереи вдоль самого берега, одна за другой, темные, глухие, сухие. По ним можно пройти от Листвянки чуть не до Култука, не выходя к воде, не кажась небу. Глухие ходы. И дом, и дорога разом.

В то утро Елизара позвали к Насте.

Девчонке было девять. Фишерова дочка, конопатая, вертлявая — и неделю назад выскочила за отцом на мостки в глухой день, что вдруг пошел дырявый. Туча разошлась на минуту. Одна минута. Байкал под прорехой вспыхнул весь разом, и Настя, дура малая, обернулась на свет.

Поймала краем. Не в упор — иначе сгорела бы за вечер. Краем. Левый глаз с тех пор не видел и гноился, а под кожей у нее сидел тот самый уголек: не разгорался быстро, но и не гас. Девчонка тлела. Как сырое полено — долго, с шипением. Жар к ночи, бред, кожа сухая и теплая, где ее ни тронь.

Такое, говорили, умеет вытягивать одна Таисья из Маритуя.

Таисья была глазница. Ремесло темное и редкое. Она умела вытянуть отсвет из того, кто поймал его краем: клала человека в самую слепую штольню, где лучика отродясь не бывало, поила водой из закрытого родника — водой, что ни разу не видела неба, — и сидела над ним в темноте трое суток, шепча да обкладывая глаза мокрой черной тряпицей. Кто-то выживал. Слепли потом почти все — но жили.

До Маритуя полдня глухим ходом. Если выйти сейчас.

А старухи с утра косились на запад и поджимали губы. Ведро шло. Большое, сухое, дня на три, на четыре. К завтрашнему рассвету небо обещало вычиститься до донышка — и тогда все, сиди. Три дня Настя не протянет. Елизар это знал. И фишер знал. Оттого и молчали друг при друге.

— Приведи, — сказал наконец отец. — Я тебе что хочешь.

— Ничего не надо, — ответил Елизар и пошел чернить лицо.

Черные руки, черная шея. Наглазник на лоб — узкую липовую дощечку с двумя прорезями, какими северные люди спокон веку хоронились от снежного сверкания; теперь их носили все и всегда. Туес с водой за спину. Нож тусклый, весь в саже, и лишь под тряпкой — острое. Все.

Пошел.

В тоннеле пахло мокрым камнем и мышами. Капало. Он шел по шпалам на ощупь и по памяти, ведя рукой по стене, и считал галереи — те места, где свод вдруг раскрывался в берег окнами-арками. Там, в окнах, дышала вода. Там даже в глухой день держи глаза долу: мало ли, куда пробьется прореха.

Семь галерей. Восемь. Темнота, потом серая щель, потом снова темнота. Где-то наверху орал кедровочий молодняк — птицам отсвет был нипочем, они-то и расплодились по мертвым станциям, как хозяева. Елизар шел и думал про девчонку. Про то, что сам он отсвета боялся не больше, чем надо, а вот вести по открытому старуху — это уже другое. Старуха медленная.

Об этом он старался не думать. И думал.

Маритуй встретил его темными окнами и дымком. Таисья сидела в бывшей станционной каморке, глухой, без единой щели, и лущила кедровый орех на ощупь — один глаз у нее давно затек бельмом, вторым она едва ловила свет лампы, да и лампу держала прикрытой.

Выслушала. Покивала. Собралась молча — черный тряпичный короб, в коробе крынка со слепой водой, заткнутая воском.

— Дойдем до света? — спросила.

— Если поспешим.

— Я не спешу уже годов десять, милок.

Шли обратно медленнее вдвое. Таисья держалась за его локоть, шаркала, то и дело останавливалась отдышаться. Елизар слушал, как капает, как орет птица, как в груди у него самого ворочается что-то тяжелое и холодное — будто проглотил речной голыш. Небо он не видел, но чуял его сквозь камень. Светлело.

К рассвету они доплелись до худого места.

Был такой разлом на двенадцатой версте: тоннель обвалился еще давно, и путь версту с лишним шел по-над самой водой, открытым карнизом. Триста шагов голого берега, и слева — Байкал. Все зеркало.

В глухой день это переходили, не глядя влево, скорым шагом — и ничего. Но над хребтом уже тлела серая полоса, туча расползалась по краям, истончалась. Прорехи ходили по небу, как полыньи. Поймаешь такую над собой посреди карниза — и обоим конец.

Елизар остановился в последней галерее. В темноте.

— Переждем? — сказал он больше себе.

— Пережди, — согласилась старуха спокойно. — Три дня. Девка твоя до вечера.

Он молчал. За спиной — слепая вода в крынке, единственная на весь берег. Впереди — триста шагов и небо, которое вот-вот откроет глаз.

— Пойдем на облаке, — сказал он. — Как последнее наползет — побежим. Я тебя понесу.

— Надорвешься.

— Не твоя забота.

Он поднял ее — легкую, как вязанка сухостоя, — и встал в устье, глядя не на воду, а на тучу. Ждал. Вон плыла последняя: рыхлая, серая, с рваным брюхом. За ней — чистое, страшное, умытое небо.

Пошла тень. Байкал погас, стал матовым, как остывшее олово.

— Держись.

И он побежал. Карниз, камни, вода слева — черная, смирная под тучей. Таисья вцепилась ему в ворот, уткнулась лицом в плечо, зажмурилась. Шаги гулко шли по плитняку. Сто. Двести. Тень неслась рядом с ними по воде, и они держались ее, как держатся берега.

А туча кончилась раньше карниза.

Прореха вспыхнула у них за спиной — и зеркало ожило. Весь Байкал плеснул светом разом, и свет этот ударил вперед, обогнал их, лег под ноги. Елизар рухнул ничком, накрыл старуху собой, уткнул оба лица в камень. Поздно.

Таисья вскрикнула. Один-единственный раз, коротко.

Последним глазом поймала.

Они долежали карниз в тени своих же локтей, вслепую, и вслепую же вползли в следующую галерею, в спасительную темень. Старуха не стонала. Только держалась за его рукав теперь уже обеими руками — будто это он ослеп, а не она, и это его надо вести.

— Ну вот, — сказала она ровно. — Теперь и второй.

В Николу пришли к полудню. Над деревней стояло то самое ведро — высокое, чистое, безжалостное; народ сидел по норам за глиняными окнами. Елизар занес Таисью в дом, в самый темный угол, куда загодя снесли фишерову дочку.

И глазница взялась за дело. Слепая, она делала все на ощупь — ощупь у нее и была всегда главной. Положила девчонку головой в глухой закут, размотала крынку, смочила черную тряпицу слепой водой, обложила Настины глаза. Села рядом. И зашептала.

Три дня шептала. Три дня ведро палило над деревней, а в темном углу две слепоты тянули из третьей, детской, тот ленивый уголек — наружу, в тряпку, в холодную воду, не видевшую неба.

Настя выжила.

Левого глаза у нее не стало совсем, а правым она стала видеть — хоть и как сквозь закопченное стекло, тускло, по-сумеречному. Жар сошел. Кожа остыла. Уголек вынули.

Елизар сидел на пороге в первый глухой день после ведра и смотрел, как Таисья, слепая вовсе, учит полуслепую Настю пальцами отличать слепую воду от простой — по холоду, по тому, как она льнет к коже.

— Зачем ей это, — сказал он тихо. — Девке-то.

— А кому ж, — отозвалась старуха, не оборачиваясь. — Теперь у нас с ней на двоих один глаз, да и тот ни к чему. Наше дело — в темноте.

Он ничего не ответил. В груди у него по-прежнему лежал тот холодный голыш, и, видно, лежать ему там теперь всегда. Он привел старуху. Он же ее и ослепил. Обе правды были правдой, и с обеими надо было как-то жить дальше.

За окном, замазанным глиной, в узкую щель пробивался глухой, добрый серый свет.

Небо держало облако.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Хорошее письмо подобно оконному стеклу." — Джордж Оруэлл