Лента контента

Любая чертовщина — это короткое замыкание. Просто не все умеют читать щиток.

Леха Воронцов, электрик из тверского ЖЭУ, вывел это правило годам к сорока. Три хрущевки на нем, проводку в них меняли, кажется, при Брежневе и с тех пор только матерились. Алюминий, скрутки, вечно летящие пробки у бабы Зины с четвертого, которая грела чайник и утюг разом и искренне не понимала, при чем тут физика.

В тот вечер его вызвали в седьмой дом по Трудовой. «Свет моргает, и из щитка гудит». Обычное дело. Леха приехал на своей «четверке», поднялся на второй, открыл дверцу распределительного щита.

И закрыл обратно.

Потом постоял. Потом открыл снова — вдруг показалось.

Не показалось.

Из щитка лезло синее. Не искры — искру Леха видал тысячу раз, искра злая, рыжая, короткая. А это было тягучее, медленное, как будто кисель подсветили изнутри. Оно висело в воздухе перед автоматами и чуть покачивалось, словно дышало. И в глубине киселя что-то было. Маленькое, лохматое, с глазами как две лампочки на двенадцать вольт.

Оно на Леху посмотрело. Моргнуло — сначала одним глазом, потом другим, вразнобой.

— Фаза, — сказал Леха вслух, непонятно зачем. Голос дрогнул, но не сильно. — Фаза, ноль и… это что еще за гость.

По-хорошему надо было вызвать МЧС. Или попа. Или хотя бы допить дома то, что начал. Но Леха тридцать лет лечил этот дом и знал его нутро лучше, чем собственную кухню. И нутром же чуял: это не нечисть к ним пришла. Это у них где-то пробило изоляцию. Между нашим светом и каким-то еще. Утечка. А утечку он найти умеет.

Он достал индикаторную отвертку и, дурак дураком, ткнул в синее.

Отвертка загорелась. Вся. Не контролька в ручке — вся отвертка полыхнула холодным, и по руке до локтя прошла не боль, а… мелодия, что ли. Как будто кто-то провел пальцем по натянутой струне внутри кости.

Лохматое в щитке обрадовалось. Выбралось наполовину, уселось на автомат, свесило лапки. Ростом с кошку, мордой — черт разберет, помесь кота, веника и домашних тапок. И в голове у Лехи, поверх гудения, прорезались слова. Не звук — а прямо смысл.

«Течет. У вас течет. Мы к вам протекаем. Нас много».

— Не течет у меня ничего, — на автомате огрызнулся Леха, как огрызался всем жильцам разом. — У меня дом как часы. Где течет-то, покажи.

И оно показало.

*

Тут надо сказать про бабу Зину.

Баба Зина с четвертого была местной легендой. Не только из-за чайника с утюгом. Квартира у нее стояла аккурат на стыке двух подъездов, бывшая комендантская, и стена там была толще обычной — старая кладка, еще досоветская, дом строили на фундаменте чего-то более древнего. Леха всегда удивлялся, почему у бабы Зины вечно все искрит и пробки летят чаще, чем у всего дома вместе. Думал — проводка гнилая.

Оказалось, не проводка.

Лохматое провело его — не ногами, а как-то так, что коридор вытянулся, лампочки под потолком пошли волной, — прямо к той стене. И сквозь штукатурку Леха увидел. За кирпичом, там, где по-нормальному должен быть соседний подъезд, не было соседнего подъезда. Был… ход. Старый, каменный, уводящий в синий кисель, и по нему тянуло оттуда к нам. Сквозняком. Тягой. Утечкой.

«Пробой, — услышал он в голове и сам же договорил привычное. — Пробой изоляции. Между контурами».

Два мира, которые знать друг друга не хотели, где-то здесь касались оголенными жилами. И баба Зина своим утюгом тридцать лет, не зная того, подпитывала это касание — грела, расшатывала, добавляла нагрузки на старый, еле живой стык.

А раз это пробой — значит, лечится как пробой. Леха знал только один способ борьбы с тем, что бьет и сочится, когда не можешь выдернуть из розетки весь мир.

Заземление.

«Чего?» — не поняло лохматое.

— Отведу вас в землю, — буркнул Леха, уже прикидывая. — Не в вашу, не в нашу. В землю. Потенциал в ноль — и перестанет сочиться. Физика, друг. Воля не камня, а Ома.

*

У Лехи в «четверке» лежал моток медного провода, щуп и старый ломик. Негусто для спасения двух миров, но Леха спасал этот дом и меньшим.

Он спустился в подвал — там, под той самой толстой стеной, в земляном полу, и вбил арматурину. Глубоко, по-честному, как положено под контур. Притащил провод. Один конец — на арматуру, второй повел наверх, к стыку, где сочилось синее. По дороге матерился на бабу Зину, на ЖЭУ, на того, кто строил этот дом на чужом фундаменте, и на себя — главным образом на себя, потому что нормальный человек давно бы уехал.

Самое страшное было — коснуться. Присоединить медь к синему киселю, замкнуть контур на себя, пока цепь не уйдет в землю. Секунду-две ток пойдет через него. Через Леху Воронцова, тверского электрика, пятьдесят вторая квартира, разведен, дочь в Москве.

Цена. Леха ее понимал заранее — на то и электрик. Он знал: когда замкнет, сердце может сбиться. У него и так пошаливало, таблетки в бардачке.

Лохматое вдруг сказало, уже тише, без прежней радости:

«Ты не обязан. Мы просто протекаем. Мы не злые».

— Да я знаю, что не злые, — сказал Леха. — Вы просто туда, где дырка. Вода тоже не злая. А дом топит.

И коснулся.

*

Не будем про то, как это было. Больно и светло — хватит.

Когда Леха очнулся на полу подвала, синее ушло. Стык — ну, стена как стена, кирпич как кирпич, разве что по кладке теперь шел тонкий, еле заметный медный ободок, уходящий в землю. Заземлен. Гудеть перестало. Баба Зина наутро пожалуется, что чайник кипятит дольше, — ну да, часть нагрузки теперь утекает в контур, не на нее.

В кармане телогрейки сидело лохматое. Не ушло. Устроилось, как тапок в тапке, и грело бок.

«Эту дырку ты заткнул, — сказало оно, когда Леха, кряхтя, поднимался по лестнице. — Хорошо заткнул. Правильно. — Пауза. — Только ваш город весь так построен, человек. На нашем старом фундаменте. Таких стыков в Твери — не один».

Леха остановился на площадке. За окном подъезда моросило, горел желтый фонарь, во дворе кто-то выгуливал собаку, и все было до того обычное, до того тверское, что хоть плачь.

— Сколько? — спросил он.

«Много».

Леха вздохнул. Полез в карман за сигаретами — не нашел, нашел индикаторную отвертку, оплавленную теперь с одного конца и все равно рабочую.

— Ну, значит, завтра с утра, — сказал он лохматому. — Схему города подниму. У нас в ЖЭУ все кабельные журналы с пятьдесят седьмого года лежат. Поглядим, где у нас еще… течет.

Яблоки Вера всегда разбирала сама.

Вставала раньше меня — я и глаз не продеру, а она уже в саду, в резиновых сапогах поверх ночнушки, с ведром. Обходила деревья, собирала за ночь нападавшее. Паданцы. На крыльце раскладывала: хорошие, которые еще в дело, — в одну кучку, покрупнее; битые, с бочком, червивые — отдельно, свиньям бы, да свиней у нас нет, так, в компост. Я над ней посмеивался: Вер, да брось ты, сгниет же все равно. А она: не сгниет, если руки приложить.

Весной ее не стало. Быстро, в три недели. Я даже толком испугаться не успел, как уже стоял у гроба.

Лето я на дачу не ездил. Не мог. Трава там поди по пояс, теплица без присмотра, бочка пересохла — да черт с ним со всем. Мне до него дела не было.

А в октябре надо было закрыть сезон. Воду слить, свет вырубить, окна заколотить фанерой, чтоб зимой не лазили. СНТ «Мичуринец», под Переславлем, участок крайний, за ним уже поле и лесополоса. Соседи почти все разъехались, дым над поселком от силы из двух труб.

Приехал к вечеру. Темнело рано, пахло мокрой листвой и дымом. Открыл калитку — она скрипнула, как раньше, я все собирался петли смазать и все не смазывал. Дом стоял нахохленный, слепой. Трава действительно вымахала, но уже полегла, прибитая дождями.

Переночевал, печку протопил. Утром вышел на крыльцо — и встал.

На ступеньках лежали яблоки.

Не просто валялись. Разложенные. Хорошие — в кучку покрупнее, ровную, бочок к бочку. Битые и порченые — отдельно, в сторонке. Как Вера раскладывала. Точь-в-точь.

Первая мысль была трезвая, нормальная: ветром сдуло, скатилось, легло как попало, а я уже дорисовываю, потому что голова больная, год тяжелый. Я даже разворошил кучку ногой. Ветер так не кладет. Ветер кидает вперемешку. А тут — разобрано.

Сосед, решил я. Старый Михалыч через три участка, он еще дачничает круглый год, мог зайти по-стариковски, прибраться. Пошел к нему. Михалыч чай пил, удивился мне, удивился яблокам. Да ты что, говорит, Коль, я к тебе на участок с ее похорон и не заходил, чего мне там. И правда — зачем бы ему.

Вернулся. Яблоки лежали.

Я их собрал, отнес в компост, хорошие ссыпал в ведро, ведро в сени. Крыльцо подмел. Все.

Утром — опять. Та же картина. Хорошие к хорошим, битые отдельно. И ведро в сенях — полное, как я его оставил, а на крыльце новые, свежие, с росой еще.

Вот тут мне стало нехорошо под ребрами. Мерзкий такой холодок, тянущий.

Я решил не спать. Сел у окна, из которого крыльцо как на ладони, налил полкружки, чтоб не клевать носом. Смотрел в темноту. Яблоня — наша единственная яблоня — стояла черным пятном у забора. Ранетка, мелкие кислые дички, их и в компот-то не всякий возьмет.

И вот что главное. Главное — вот что.

Яблоки на крыльце были не ранетка. Крупные, желтовато-зеленые, с тем самым кисло-пряным духом, от которого слюна набегает. Антоновка. Настоящая, старая антоновка.

А антоновку я спилил. Три года назад. Она заболела, пошла трещинами, Вера ревела, а я спилил, потому что толку от больного дерева нет. Пень до сих пор у бани, я на нем колю лучину. Антоновке на нашем участке взяться неоткуда. Нет ее. Нет уже три года.

К середине ночи я задремал. Как ни крепился — повело, ткнулся лбом в раму. Очнулся на сером рассвете, затекший весь, в тумане по пояс стоял сад.

На крыльце лежали яблоки. Разобранные.

А калитка была открыта. Та самая, несмазанная, которая без скрипа не ходит. Открыта настежь, и я не слышал, как она скрипела. А я бы услышал. Я этот скрип узнаю из тысячи.

Дачу я в тот день закрыл. Слил воду, выключил рубильник, заколотил окна. Работал быстро, не оглядываясь. Перед тем как заколотить кухонное, заглянул в последний раз внутрь, проверить, не забыл ли чего.

На столе стояли две чашки. Наши, с синей каемкой. Я мыл одну — свою, вчера вечером, одну. А стояли две. И между ними, на блюдце, лежало яблоко. Желто-зеленое, крупное. С одного бока — надкус. Маленький, аккуратный, как она всегда пробовала: не кусала толком, так, прихватывала зубами, проверить, сладко ли.

Я заколотил окно снаружи, не став заходить.

Теперь на дачу приезжает племянник — говорит, яблони у нас нет, одна ранетка, кислятина. А по осени на крыльце прибрано. Он думает, это ветер.

Пусть думает.

Голоса в наушниках — это не люди. Это тени людей.

Сорок лет я телефонистка на ночном коммутаторе, райцентр под Витебском, маленький, вросший в землю городок с одной асфальтовой улицей и костелом на горке. Ночью весь район течет через мои руки: щелк, штекер в гнездо, "соединяю", щелк. И я давно заметила — живого человека по голосу не узнаешь толком, а вот того, с кем скоро случится беда, узнаешь. Он звучит чуть тише остальных. Будто говорит уже вполдыхания, через плечо, в сторону.

Осенью восьмидесятого таких голосов пошло много.

Дожди стояли долгие, косые, белорусские — которые не кончаются, а просто переходят в туман. Шоссе за городом блестело черным даже ночью. И по этому шоссе, от деревни к деревне, от станции до райцентра, ходили женщины. Автобусы ходили плохо, так все и голосовали на обочине — доярки, учетчицы, продавщицы сельпо. Поднимешь руку, остановится машина, добрый человек подвезет. Как не подвезти. Дождь же.

Первую я и соединяла в ту ночь. Молодая, с фермы, просила вызвать Полоцк, сестру. "Я поздно, — говорит, — последним автобусом не успела, пойду так, может, кто подкинет". Голос тихий. В сторону. Я еще, помню, хотела сказать: не ходи. Но что телефонистка может сказать абоненту? Соединяю.

Ее нашли через три дня в поле у шоссе. Задушенной.

Потом вторую. Потом еще. Всех — так: подвезли и не довезли. Шарфом, говорили. Или шнуром. Чем-то тонким и крепким, что затягивается аккуратно, без крови, без драки. По району пополз страх, тяжелый, как тот туман. Женщины перестали ходить одна. Мужиков на обочине высматривали.

А город жил. И был у нас человек — водитель, при должности, уважаемый, активист. Из тех, кто первым на субботник и последним с собрания. Когда создали народную дружину ловить душегуба, он записался первым. С повязкой на рукаве стоял на том самом шоссе, проверял машины, помогал милиции, возмущался громче всех: "Что ж это за нелюдь такой, баб губит, поймать бы да своими руками". Руки у него были большие, спокойные. Он даже письмо написал — анонимное, в отдел, — будто бы от имени убийцы, чтоб направить следствие. Все говорили: толковый мужик, болеет за дело.

Я соединяла его не раз. Голос знала.

И вот однажды, под утро уже, идет по линии разговор — его голос, из автомата с трассы, звонит дежурному, докладывает: так и так, подвозил попутчицу до поворота, высадил живой-здоровой, запишите на всякий случай. Деловито. Спокойно. А через полчаса я соединяю ту деревню, куда попутчица шла, и там плачут: не дошла.

И я поняла, чей голос звучал тише. Не женский.

Его.

Он всегда звонил после. Отмечался. Подкладывал себя в свидетели, пока еще теплый след. Я сидела в своей будке с наушниками, одна, в три часа ночи, и слушала, как по проводам ходит этот ровный, доброжелательный голос, и под ребрами у меня натягивалось что-то тонкое и крепкое, как тот самый шнур.

Радио на подоконнике тихо тянуло "Песняров".

"Заповедный напев, заповедная даль... Беловежская пуща, Беловежская пуща..."

Заповедная даль. А в этой дали лежали по полям женщины, которых добрый человек подвез в дождь.

Меня сменяли в шесть. До дома — километр, по той самой улице, мимо костела. В то утро лил дождь, стеной. И у обочины, у поворота к гаражам, стояла машина с работающим мотором. Дверца приоткрылась. Изнутри — его голос, тот самый, ровный, ласковый, будто из наушников вылез в живую жизнь:

— Нина Федоровна? Что ж вы пешком в такую погоду. Садитесь, подвезу, мне по пути.

Дождь шумел. Фары светили мне в самое лицо. И я стояла и понимала: скажи я "да", сделай я один шаг к этой теплой, сухой, приветливой дверце — и больше меня никто не соединит ни с кем и никогда.

— Спасибо, — говорю, а сама пячусь, — я тут, рядышком, я добегу.

Он помолчал. Мотор урчал.

— Промокнете ведь, — сказал он мягко. Почти с заботой. Почти с сожалением.

— Ничего, — говорю. — Люблю дождь.

И пошла. Не побежала — знала, что бежать нельзя, побежишь — догонит. Пошла прямо, под струями, мимо костела, спиной чувствуя его фары, и каждый шаг ждала, что сзади хлопнет дверца и зашлепают по лужам большие спокойные ноги.

Не хлопнула. Он постоял и уехал. По пути ему было. Правда по пути.

Поймали его еще очень нескоро — он успел много. А когда поймали, район ахнул: как же, дружинник, активист, сам ловил, сам стоял с повязкой. Соседи говорили в камеру телевизора: тихий был, вежливый, мухи не обидит.

А я с тех пор на пенсии. Наушники сдала.

Но голоса, что звучат чуть тише и говорят в сторону, слышу до сих пор. И когда в дождь у обочины притормаживает чья-то добрая, теплая, приветливая машина — я всегда отвечаю, что люблю дождь.

И иду пешком.

Будка стоит в переходе под площадью Горького, между цветами и шаурмой. «Ключи. Замки. Батарейки. Домофон». Буквы на вывеске выгорели неровно, так что к вечеру читается «лючи. амки». Меня это даже устраивает.

Досталась она мне от дяди Гриши. Не по наследству — я ему не родня. Просто однажды он сказал: «Костя, подержи станок, я отойду», отошел в сторону служебной двери, которой в переходе отродясь не было, и все. Третий год держу.

Остались от него три вещи. Станок — немецкий, довоенный, с колесом, которое надо смазывать веретенкой, а не чем попало. Коробка болванок, рассортированных так, что я до сих пор не понял систему. И записка. Карандашом, на обороте квитанции:

«Не точи ключ, который поет. Не копируй теплую болванку. Пришел после закрытия — для него закрытия нет».

Про цену он не написал. Наверное, думал, сам догадаюсь.

Днем — обычная работа. Бабушки с домофонными таблетками, которые «не пикают». Студенты с велозамками. Мужик с Автозавода притащил ключ от гаража, стертый в ноль, — я по нему восстановил бородку на глаз, он чуть не прослезился. Нормальная жизнь. Пахнет металлической пылью и чужими карманами.

А вот после восьми.

После восьми переход пустеет странно — не как обычный переход, а будто кто-то вынимает людей по одному, аккуратно, чтобы не хлопнуть дверью. Торговка цветами сворачивается. Свет в половине ламп гаснет сам, без выключателя. И тогда иногда приходят те, кому днем сюда нельзя.

Первый раз я чуть не поседел. Дворник. Обычный, в оранжевой жилетке, с бородой-лопатой — только жилетка светилась мягко, как гнилушка, и мел он не мусор, а тени. Попросил заточить скребок. Я заточил. Он кивнул, положил на прилавок монету — тяжелую, холодную, с профилем, которого нет ни на одной монете, — и ушел в стену возле таксофона.

Монету я храню. На нее, если верить дяди-Гришиной тетрадке, можно купить право пройти там, где стены.

Так я узнал про изнанку. Не сразу, по кусочкам. В старом Нижнем — в Канавине, на Ильинке, в деревяшках за Покровкой, которые все никак не снесут до конца, — у каждого двора есть второй. Запасной. Он открывается не с улицы, а ключом. Не простым — глухим. Болванка без бородки, гладкая, теплая на ощупь, как чужая ладонь. Таким ключом отпираешь не замок, а сам проход. И попадаешь во двор, которого на карте нет: там сушится белье, которое сняли тридцать лет назад, там бьет колонка, которую давно срезали, там живут те, кто не ужился с нашей стороной, но и уходить совсем не захотел.

Мое дело — ключи. Их дело — двери. Иногда мы встречаемся.

В тот вторник она пришла в десять.

Девчонка, лет двадцать, с рюкзаком-мешком и в наушниках, один из которых не работал — болтался на проводе. Обычная совершенно. Студентка с Верхне-Волжской, таких тут тысячи. Положила на прилавок ключ.

Глухой. Теплый.

Я его и брать не стал — просто почувствовал ладонью, как от него пошло тепло, живое, с пульсом. Болванка поет? Прислушался. Нет, молчит. Но теплая — а записка прямым текстом: не копируй.

— Сделаете дубликат? — спросила она. И быстро, пока я думал: — Я заплачу. У меня есть чем. Правда.

— Откуда у вас это?

— Бабушкин. — Она сглотнула. — Двор на Малой Ямской, где ее дом стоял. Дом снесли в прошлом году, под парковку. А двор… двор остался. Там. Я один раз попала — случайно, ключ в кармане грела, замерзла и грела, — и дверь открылась. Там бабушка. Не призрак, вы не подумайте. Просто она там живет теперь. Чай пьет. Кота кормит, Марсика, он у нас в девяностых пропал.

Она говорила быстро, захлебываясь, будто боялась, что я перебью и скажу «девушка, вы здоровы?».

Я не перебил.

— А копия зачем? Ключ же у вас.

— В том и дело. — Она положила рядом сложенный вчетверо листок. Повестка. Казенная бумага, я такие за версту чую. — Мне уезжать. Надолго. А ключ один. Если увезу — бабушка запрется, и никто к ней не войдет, пока я не вернусь. А если оставлю — сама не попаду. Мне нужен второй. Чтоб один тут, один со мной.

Логично. По-человечески — абсолютно логично. Запасной ключ оставляют соседке, маме, под ковриком. Чтоб был.

Только запасного двора на двоих не бывает. Это я уже знал. Про это и была непонятая мной система в коробке с болванками, и холодная монета, и дяди-Гришина отлучка в стену.

— Сядьте, — сказал я. И налил ей чаю из термоса. Дрянного, если честно. Пакетик третий раз заваренный. Но горячего.

Я объяснил, как мог. Что глухой ключ — не железка. Что он привязан к тому, кто через него ходит. Что станок мой может снять мерку с бородки — но у глухого ключа бородки нет, снимать нечего. Есть только право. И скопировать можно лишь право — отрезав кусок от чьего-то своего.

— От моего? — тихо спросила она.

— От моего. — Я уже знал, на что иду. — У меня есть свой запасной. Двор на Студеной, где я рос. Там отец еще чинит «Запорожец», который так и не починил при жизни. Я туда хожу. Раз в год, на Радоницу. Если я выточу вам второй ключ — я отдам в него свое право. Я перестану туда попадать. Совсем.

Она замотала головой. Наушник запрыгал.

— Нет. Нет, так нельзя, я не возьму, это же ваш…

— А вам можно уехать и запереть бабушку? — Я поставил болванку в зажим. — Молодым можно уезжать. Это вообще единственное, что молодым положено. А двери — это по моей части. Я ключник. Мне положено.

Станок я заводил медленно. Не потому что трудно — а потому что знал: как только колесо коснется теплой болванки, что-то во мне закроется. Тихо, без щелчка. Просто однажды на Радоницу я приду на Студеную, нащупаю в кармане гладкую железку, а дверь не откроется. И отец так и будет чинить свой «Запорожец» без меня, и это нормально, мертвым не нужны понятые — им нужно, чтобы живые жили.

Колесо пошло. Болванка в зажиме нагрелась — не от трения, а изнутри. И запела.

Тонко, на одной ноте, как провод на ветру. Я чуть руку не отдернул. Записка: не точи поющий. А он запел уже в работе. Поздно.

Потом я понял, почему он пел. Он не предупреждал. Он прощался — с той половиной права, которую я ему отдавал. Так колонка во дворе гудит перед тем, как из нее в последний раз пойдет вода.

Готово.

Два ключа на прилавке. Одинаковые, гладкие, теплые. Только мой, внутренний, со Студеной — погас. Я проверил себя, как языком проверяют место вырванного зуба. Пусто и не болит. Пока не болит.

— Держите. — Я подвинул оба к ней. — Этот ваш, старый. Этот новый — он теперь тоже ваш, но пустой станет, когда вернетесь и сведете их. Два ключа долго врозь не живут. Сведете — снова один будет. Так что возвращайтесь. Это, считайте, условие.

Она сгребла ключи в кулак. Потом полезла в рюкзак и выложила на прилавок монету — тяжелую, холодную, с чужим профилем. Такую же, как у дворника.

— Бабушка дала. На всякий случай.

— Не возьму. — Я придвинул монету назад. — Я уже заплатил. Своим. А это — на обратную дорогу вам. Пригодится.

Она ушла в обычную дверь, вверх по ступеням, в живой город, где горели окна и где-то на Покровской пиликал уличный скрипач. Наушник все болтался.

Я закрыл будку.

Монету дворника я в ту ночь вертел долго. Думал: куплю себе проход. Хоть куда. Хоть разок обратно на Студеную. Но проход покупается на чужое право, а свое я уже отрезал, и на отрезанное место чужое не ляжет. Так в тетрадке и написано, мелким дяди-Гришиным почерком, на самой последней странице. Которую я раньше не дочитывал.

Теперь понял, зачем он отошел в стену. Он все свои дворы раздал. До последнего. И ушел в единственную дверь, что ему осталась — в чужую, служебную, в ту, откуда не возвращаются за станком.

А мне оставил будку. Болванки. И строчку, которую я дописал сам, карандашом, под его тремя:

«Цену платит ключник. Всегда ключник. На то и поставлен».

Девчонка, кстати, вернулась. В марте. Свела два ключа в один, как я велел, и отдала мне — насовсем. Сказала, бабушка велела: пусть у мастера лежит, мало ли кому еще двор запасной понадобится.

Лежит. В коробке, в своей ячейке, теплый.

И знаете — иногда, под утро, он чуть слышно поет. Не прощается. Просто напоминает, что где-то на Малой Ямской, во дворе, которого нет, сушится белье, бьет колонка и кот Марсик трется о ногу той, кто давно всех пережил.

Город от этого стал глубже ровно на один двор. Тот, что я отдал. Невелика потеря, если подумать. У меня еще батарейки, домофон и вся площадь Горького сверху.