Лента контента

Франтом я, братцы мои, отродясь не был. Другой весь век в одном пиджаке проходит, локтями светит, и доволен, как воробей в пыли. А я не таковский. Мне подавай, чтоб костюмчик сидел. Чтоб человек по мне издали видел: идет не абы кто, а, можно сказать, лицо.

И вот прошлым летом справил я себе костюм. Чесучовый, светлый, песочного колеру, двадцать три рубля с полтиной у портного Шнеерсона. Деньги не шутейные. Я их полгода от жены по гривеннику откладывал, в старый валенок, за печку.

Надел. Поглядел в зеркало — и не узнал себя.

Стоит в зеркале гражданин. Приятный такой, интеллигентный, с понятием. Хоть сейчас на доску, хоть под стекло. И так мне, братцы, от этого костюма внутри сделалось тепло и возвышенно, будто меня в президиум позвали, а я еще ломаюсь.

Потянуло на люди.

Воскресенье. Городской сад, духота, оркестр где-то за кустами пиликает вальс, мороженщик в колокольчик дзинькает. Публика гуляет кругами, как караси в бочке. И я иду по главной аллее — медленно, с достоинством, будто у меня не выходной, а командировка государственной важности.

Иду и чувствую: смотрят. Ну, может, и не смотрят. Но могли бы. Костюм того стоил.

А тут, значит, у самого фонтана стоит уличный фотограф. С аппаратом на треноге, под черной тряпкой, все как полагается. «Моментальный снимок, — кричит, — на долгую память, рубль двадцать, карточка через десять минут!»

И меня как под ребра толкнуло. Вот оно. Вот в таком-то виде, в чесуче, при фонтане — и на карточку. Жене показать. Свояку показать. Повесить, может, в рамочке.

Рядом скамья. Крашеная, зеленая, свежая до того, что аж блестит на солнце, как леденец. А на скамье дощечка приткнута: «Осторожно. Окрашено». Буквы кривые, химическим карандашом.

«Эта дощечка, — думаю, — мне всю композицию портит. Что ж я, культурный человек, рядом с объявлением сниматься буду, как афишная тумба?»

Взял я эту дощечку — да и отставил. В сторонку, в траву, за куст. Чтоб глаз не мозолила.

И сел.

Сел красиво. Нога на ногу, локоть на спинку, физиономию сделал задумчивую — вроде я о высоком размышляю, а фотограф меня невзначай застал. Фотограф нырнул под тряпку. «Снимаю! — кричит. — Не моргать!»

Щелк.

Встаю.

И тут весь сад — весь, со всем оркестром, мороженщиком и фонтаном, — вдруг на меня оборачивается. И какая-то девица прыснула в кулачок. А мальчонка пальцем тычет и орет на всю аллею, звонко так, подло: «Дяденька зеленый!»

Я рукой за спину. По чесуче, по заду. И ладонь моя — зеленая.

Братцы мои. По всей задней части, от пояса и ниже, у меня теперь лежала широкая, сочная, государственного колеру полоса. Двадцать три рубля с полтиной в одну секунду сделались огородным забором.

В груди у меня что-то дернулось и оборвалось, как гнилая бельевая веревка.

— Кто! — говорю. — Кто красил? Где администрация?!

Сбежался народ. Явился садовник, Пал Егорыч, старичок в фартуке, с кистью, и смотрит на меня скучно, будто я десятый за утро.

— Это, — говорю, — безобразие. Это порча имущества граждан! Я на вас акт составлю! Я в газету напишу — «Осторожно, окрашено»! Казенная скамья, а предупреждения никакого! Где дощечка? Была дощечка?!

И тут, братцы, стало тихо.

Потому что Пал Егорыч молча так наклонился, пошарил в траве за кустом — и вынул дощечку. Ту самую. «Осторожно. Окрашено». И повернул ее ко мне буквами.

— Была, гражданин, — говорит кротко. — Вот она. Сам же ты ее, милый, за кусток и упрятал. Я-то думал — зачем человек табличку прячет? А он, видать, для красоты.

Народ загудел. Девица уже не в кулачок — в голос. А фотограф, сукин кот, подскакивает радостный:

— Гражданин, а карточка готова! Через десять минут обещал — а вышло в пять! Моментальная работа! Рубль двадцать!

И сует мне ее, тепленькую.

А на карточке — я. Сижу при фонтане, нога на ногу, локоть картинно, физиономия задумчивая, об высоком размышляю. Костюм светится. Красавец. Лицо.

Только снято-то сзади.

И полоса — вся как есть, во всю чесучу, во весь кадр, на долгую, как и обещано, память.

Заплатил я ему рубль двадцать. А чего не заплатить. Домой пришел — жена сперва ахнула, а после три дня косилась, будто я эти деньги не в валенке, а в чужом кармане прятал.

Костюм отстирали. Полоса, конечно, ушла, но тенью осталась — в сырую погоду зеленца проступает, как совесть.

А карточку я, братцы, выбрасывать не стал. Вставил в рамочку. Висит.

Потому — где ты еще человека увидишь, который сам себе и славу, и скамейку, и задний план за один рубль двадцать устроил. Тут, можно сказать, не костюм пропал. Тут характер виден.

Деньги счет любят. Не я это выдумал — народ выдумал, умные люди; я только подхватил да до блеску довел.

Служил я в конторе «Промсбыт», в отделе снабжения. Оклад девяносто два рубля, стол у самого окна, в окне — водосточная труба да кусок неба величиной с почтовую марку. Жизнь, прямо скажем, без фейерверка. И вот по весне собрание. Постановили завести кассу взаимопомощи: чтоб, значит, у кого прореха в бюджете — тому из общего котла взаймы, по-товарищески, без процента.

Стали выбирать казначея.

И тут весь отдел, как один человек, поворачивается ко мне.

Почему ко мне — до сих пор не знаю. То ли вид у меня положительный, то ли пальто приличное. А скорее всего оттого, что я один на том собрании не курил и в окно не глядел, а сидел прямо, будто уже при должности. Вот меня и выбрали. Единогласно, при одном воздержавшемся — а воздержался я сам, из скромности.

Дали мне жестяную коробку из-под монпансье, тетрадку в клеточку и ключ. Ключ я повесил на шнурок и — под рубаху, к сердцу поближе да ворам недоступнее.

Первым делом завел порядок. Потому что касса без порядка — это не касса, а кошелек нараспашку: нынче дал, завтра забыл, послезавтра ищи-свищи. Я этого не желал. Я желал, чтоб все по форме.

Сочинил бланк. Сам, от руки, в трех видах. «Заявление на выдачу ссуды из средств кассы взаимопомощи отдела снабжения». Графа: сколько. Графа: на какую надобность. Графа: когда вернешь. А внизу — поручитель. Чтоб не один человек просил, а двое за него головой отвечали.

Приходит Семушкин из бухгалтерии. Тихий такой, в нарукавниках.

— Дай, — говорит, — три рубля до получки. Жена именинница, а я пустой.

— Пожалуйста, — говорю. — Заявление заполнил?

— Какое заявление? Три рубля же.

— Три рубля тоже деньги. Деньги, Семушкин, счет любят.

Дал я ему бланк. Он на бланк глядит, как баран на новые ворота. Поручителя, говорю, приведи. Привел Гусева. А Гусев, выясняется, сам в прошлом месяце рубль сорок занимал да не отдал — стало быть, в поручители не годится, репутация подмочена. Веди, говорю, другого.

Пока он другого искал, именины и прошли. Жена отпраздновала без подарка — одним выражением лица. Семушкин с той поры на меня не смотрит. А я что? Я — за порядок.

И пошло у меня дело образцово. То есть не дело, а оборона. Просители идут, а я их — бланком, бланком. Кто бланк заполнит — у того графы не сойдутся. У кого сойдутся — у того поручитель хромой. Через месяц ходить ко мне перестали. Поняли: у этого снегу зимой не выпросишь.

А коробка полнеет. Члены взносы платят исправно, по полтиннику в получку, а назад никто ничего не берет. Лежат денежки, одна к одной, шуршат под крышкой, как живые.

Полюбил я эту коробку. Вечером домой несу — к животу прижимаю. Ночью под подушку кладу. Жена ворчит: ты бы хоть ключ снял, шею перетер. А я не снимаю. Ключ — он казенную совесть олицетворяет.

Под осень прибегает ко мне Нюра из машбюро. Белая вся, губы трясутся.

— Христом-богом, — говорит, — пятнадцать рублей! Мать слегла, доктор нужен, лекарство. Завтра отдам, с получки, вот тебе крест.

Пятнадцать рублей в кассе были. Лежали. Я их через жесть рукой чувствовал.

— Нюра, — говорю, — заполни заявление.

— Да некогда, дядя Петя! Мать помирает!

— Без заявления не имею права. Касса — дело общественное. Нынче тебе без бумажки дам, а завтра всякий без бумажки побежит — и что от кассы останется? Дыра останется.

Поплакала Нюра да и убежала. Заняла, говорят, у коменданта, под какой-то процент, и мать выходила. Обошлось. А ко мне с того дня все машбюро спиной повернулось.

Зато в декабре — ревизия.

Пришел сам Коржиков из месткома, строгий, в очках на шнурке. Открыл я перед ним коробку, выложил тетрадку, ключ с шеи снял — торжественно, будто орден.

Считал он долго. Потом очки снял, протер, снова надел.

— Касса, — говорит, — триста сорок два рубля восемьдесят копеек. Все до копейки сходится. Ни одной растраты. Ни одной невозвращенной ссуды.

— Так точно, — говорю. — Потому что ни одной и выданной.

Коржиков глядит.

— Это как?

— А так, — говорю, и грудь выставил. — За весь год — никому. Ни рубля на сторону. Полный порядок.

И тут Коржиков встал да при всем отделе руку мне пожал.

— Побольше бы, — говорит, — таких казначеев.

Отдел молчал. Нехорошо так молчал, в пол.

А я стою счастливый, коробку к животу жму. И только ночью, уже дома, нащупавши ее под подушкой, вдруг подумал.

Касса-то — взаимопомощи. А кому я за год помог? Семушкину — именины сорвал. Нюре — чуть мать не угробил. Себе — шею шнурком перетер.

Деньги, они счет любят, это верно. Только человека они не считают. Человек у них в графу не влезает.

Вот такая, братцы мои, вышла взаимопомощь.

Металлоискатель Филя Сучков заказал на маркетплейсе. Шесть тысяч девятьсот рублей. Жене сказал — для хозяйства: гвозди, дескать, в огороде пропадают, доски не прибьешь. Соврал. И соврал нехорошо, потому что гвоздей ему было не надо.

Филе надо было клад.

Село их, Опалиху, при царе купцы держали, и ходила промеж стариков легенда, что один из них, Телегин, перед самым концом света — ну, перед тем, что тогда концом света считали, — зарыл у себя золото в чугунке. Где именно — никто не помнил. Телегина и косточек давно не осталось. А чугунок, выходит, остался. Лежит себе под землей, холодный, тяжелый, набитый николаевскими монетами, и ждет человека с понятием. Вот этим человеком Филя себя и назначил.

Прибор пришел на пункт выдачи во вторник. Девчонка за стойкой покрутила коробку, пискнула чем-то, сказала: «Распакуйте, оцените, поставьте пять звездочек». Филя распаковал. Длинная палка, круглая тарелка внизу, наушники. Нажал кнопку — прибор тихо, с достоинством, загудел. Будто живое что внутри проснулось и спрашивает: ну, где копать-то будем?

Копать начали с огорода.

Клавдия, жена, поначалу молчала. Она вообще баба терпеливая, за сорок лет наизучилась. Но когда Филя прошелся своей тарелкой по картофельным грядам и давай тыкать лопатой промеж кустов — тут она вышла на крыльцо и сказала все, что про клады думает. Коротко сказала. По-опалихински.

А Филя не слушал. Филя был при деле. Он ходил по огороду медленно, важно, как сапер, прижав к уху один наушник, и в приборе то пело тонко, то вдруг взвывало — и тогда Филя падал на колени и рыл. За первую неделю он выкопал: тринадцать пробок от пива, советскую алюминиевую ложку, подкову, болт с гайкой, половину косы и значок «Ударнику коммунистического труда». Чугунка не было.

— Железо одно, — жаловался он соседу Семену через забор. — Прет и прет. А золото, оно, Сема, тихо лежит. Оно звону не любит.

— Ты, Филя, грядки-то не любишь, — отвечал Семен, человек ехидный. — Клава тебе вот покажет золото.

— Э-э, — поднимал Филя палец кверху. — Ты пойми. Под нами ж вся история лежит. Вся! Ты вот по земле ходишь, в телефон глядишь, а под тобой — купцы, цари, монеты… История, Сема! А мы по ней — сапогами.

Семен плюнул и ушел серьялы глядеть. Ему история была до лампочки.

К середине лета огород у Сучковых стоял, как после артобстрела. Клавдия плакала над картошкой, потом перестала плакать и начала молиться, чтоб прибор сломался. Не ломался прибор. Хороший был прибор, корейский.

И вот в августе — случилось.

У самого забора, где раньше стояла телегинская изба (а Филя это точно установил — у бабки Моти карту рисовал, бабка Мотя сто лет, помнит), прибор не запел. Прибор заорал. Так заорал, что Филя наушник от уха отдернул. Большое что-то. Тяжелое. Глубокое.

— Чугунок, — прошептал Филя, и в груди у него что-то повернулось, будто ключ в старом замке. — Он, родимый.

Копал он до вечера. Потом фонариком до ночи. Потом лег спать прямо у ямы, на фуфайке, чтоб никто за ночь не увел. А наутро — и тут Филю понесло — выложил в домовой чат: «Односельчане. Нашел клад Телегина. Приходите к обеду, буду доставать при свидетелях, чтоб все по честному».

К обеду пришла половина Опалихи.

Стояли вокруг ямы кружком, как на похоронах, только весело. Семен принес семечки. Бабка Мотя сидела на стуле, который ей вынесли, и говорила всем, что это она, она карту указала. Яма была уже Филе по грудь. На дне что-то серело — большое, круглое, в глине.

— Тише, граждане, — сказал Филя торжественно и перекрестился. Он в бога не верил, но момент требовал. — Телегин, выходи.

И тут из толпы протолкался Витек — связист, который их поселок прошлой осенью к интернету подключал. Глянул в яму. Побелел.

— Дед. ДЕД! Ты что роешь?!

— Клад, — гордо сказал Филя снизу.

— Какой клад! Это магистраль! Оптика! Ты сейчас лопатой по кабелю — и все, нет в Опалихе интернета. Весь поселок без сети оставишь!

Вот тут народ и ожил.

Если про телегинское золото толпа слушала вполуха, лениво, как про погоду, то слово «без интернета» ударило, будто ветром. Загудели разом. Серьялы! Чаты! Пенсию как теперь глядеть?! Внук по видео звонит! Бабка Мотя вскочила со стула так, что сто лет с нее слетело, и закричала на Филю, чтоб он сей же час, сей же секунд вылезал из ямы и не смел трогать святое.

Филю вытащили за шиворот. Яму обступили стеной — охранять. Кабель. Не золото — кабель. Витек звонил начальству, начальство ехало, вся Опалиха стояла и дышала над ямой, как над больным, и каждый норовил заглянуть: цел ли?

Цел оказался. На полштыка Филя до него не дорыл.

Огород засыпали всем миром — быстро, дружно, как никогда картошку не сажали. А Филя сидел на своей фуфайке в стороне, и прибор лежал рядом, выключенный. Думал Филя.

Потом сунул руку в карман. Там, в тряпице, лежала одна-единственная вещь, которую он за все лето откопал и никому не показал. Медный пятак. Старый, тертый, с двуглавой птицей — настоящий, царский. В райцентре за него давали двести рублей.

Филя подержал его на ладони.

— Есть клад-то, Сема, — сказал он тихо, сам себе. — Есть. Только мы над ним другой проложили. Чтоб кино глядеть.

Семен не слышал. Семен уже домой бежал — проверять, работает ли.

Пишет умный холодильник хозяину в приложение:
«Закончилось молоко. Заказать?»
– Закажи.
«Готово. Заодно оформил кефир, сыр и торт.»
– Торт-то зачем?!
«Вы за вечер четыре раза в меня заглянули и вздохнули. Молча. Я все посчитал. Это, хозяин, не голод — это грусть. Молоком ее не лечат. Торт уже в пути, не благодарите.»

Девять лет я варю на вахтовом поселке под Нижневартовском. Сто двадцать человек, три смены, столовая — два вагончика, сцепленные между собой. Продукты завозят вертолетом и «Уралом»; свеклу, например, раз в две недели, и это не метафора. На человека у меня триста сорок рублей в день. На мясо — как получится.

Серега, бурильщик, пришел на вахту в июне. Здоровый, молчаливый, бровь рассечена. Первую неделю он ел все. На восьмой день отодвинул тарелку и сказал:

— Лех, борщ нормальный. Только не такой, как у мамы.

Вот это «только» я запомню до гробовой доски.

На следующий день сварил другой. Больше чеснока. Серега попробовал, подумал: «Нет. Не такой». С салом — не такой. С копчеными ребрами — не такой. С фасолью (ересь, я знаю, но для науки) — «Леха, ну ты чего». Седьмой борщ был с черносливом, и тут уже обиделись остальные, потому что слива в борще — это вам не мелочь.

К десятому варианту слух разошелся по соседним бригадам. Приходили чужие: попробовать, поспорить. Мужики делали ставки. Завхоз повесил на стену таблицу «Борщ №1... №14», и Серега писал напротив каждого вердикт: «кислее», «темнее», «свекла та же, но грустная». Четырнадцатый я сварил с уткой. С уткой, в тайге, посреди болота. Достал, не спрашивайте как.

Серега съел три ложки и положил ложку.

— Мимо, — сказал он тихо. Почти ласково. — Лех, ты не обижайся. Просто не оно.

В столовой стояла такая тишина, что слышно было, как за стеной гудит дизель.

Ну и тогда он взял спутниковый телефон. Громкую связь включил — не знаю зачем, наверное, чтобы все слышали, что не виноват повар.

— Мам, привет. Слушай, а как ты борщ варишь?

Пауза. Помехи. Потом из динамика, на всю столовую, откуда-то из-под Ульяновска:

— Сереженька, да я его вообще не варила.
— Как не варила?
— Ну так. Борщ у нас бабушка варила, царствие ей небесное. А я брала в кулинарии, у Тамары, в трехлитровой банке, и разогревала. Тебе лет восемь было, ты не заметил.

Я стоял с половником. Сто двадцать человек сидели с ложками. Кто-то на заднем ряду тихо, по-мужски, всхлипнул — от смеха, надеюсь.

Пятнадцатый борщ я варить не стал. Взял у завхоза пустую трехлитровую банку, налил туда из кастрюли номер двенадцать (она была самая обычная), закрыл капроновой крышкой, поставил Сереге на стол и сказал:

— Из кулинарии. От Тамары.

Серега ел молча, до дна. Потом вытер губы и вздохнул.

— Вот, — сказал он. — Теперь тот самый.

В середине 1990-х в Эдинбурге женщина писала историю о мальчике, который узнает, что он волшебник. Рукопись получил литературный агент Кристофер Литтл, и начались отказы. По распространенным данным, двенадцать издательств ответили «нет». Кто-то вежливо, кто-то коротко.

Потом рукопись попала в Bloomsbury. Небольшое лондонское издательство, без особых ожиданий. По распространенным данным, аванс составил около полутора тысяч фунтов, а тираж первой книги — около пятисот экземпляров. Скромно. Даже очень.

Дальше начинается история, которую любят рассказывать в индустрии. Председатель Bloomsbury Найджел Ньютон отдал рукопись почитать своей восьмилетней дочери Алисе. Девочка прочитала первые главы и потребовала продолжения. Насколько это решило судьбу книги, спорят. Тираж, маркетинг и удача тоже играли роль. Но сам эпизод стал частью легенды.

«Гарри Поттер и философский камень» вышел в июне 1997 года. Дальше — семь книг, фильмы, миллионы экземпляров по всему миру.

Вывод простой: отказ — не приговор. Хотя для автора, который двенадцать раз услышал «нет», это, наверное, выглядело иначе.

Когда страница не идет, пишите сцену намеренно плохо. Таймер на двадцать минут, запрет на возвраты, квадратные скобки вместо недописанных деталей вроде [чем пахнет в коридоре?]. Ничего не удаляете. Плохой текст снимает страх чистого листа, а неожиданная фраза, найденная внутри, часто становится зерном всей следующей главы. Стивен Кинг советует писать черновик «за закрытой дверью», а переписывать уже «с открытой».

Суть: когда страница не идет, намеренно пишите плохо. Таймер на двадцать минут, запрет на возвраты, квадратные скобки вместо недописанных деталей вроде [чем пахнет в коридоре?]. Ничего не удаляете. Плохой текст снимает страх чистого листа, а неожиданная фраза, найденная внутри, часто становится зерном всей следующей главы.

Почему чистый лист парализует. Страх перед пустым экраном обычно связан не с нехваткой идей, а с ощущением, что каждое слово сразу должно быть хорошим. Внутренний редактор вычеркивает фразы еще до того, как они записаны. Вы застреваете, потому что уже сидите в роли критика, а роль автора так и не началась.

Правила эксперимента. Поставьте таймер на двадцать минут. Выберите сцену, даже не самую важную: кухня, разговор в лифте, утро после ссоры. Разрешите себе все: повторы, клише, «он сказал, потом еще раз сказал». Запрещены только две вещи, возвращаться назад и стирать написанное. Если чего-то не знаете, ставьте скобки. Это заметка для следующего захода, а не провал.

Зачем это нужно. Внутри плохого текста почти всегда прячется фраза, которую вы не планировали: неожиданная деталь, реплика, сказанная не так, как вы придумали. Она ценнее страницы выверенной прозы, которую вы сочинили заранее. После таймера подчеркните ее. Не правьте сразу, просто отметьте. Завтра она станет точкой входа.

Граница. Это не разрешение публиковать черновики и не оправдание небрежности. Это способ разделить два режима: сочинение и правку. Кинг советует то же самое: сначала дверь закрыта и пишете для себя, потом дверь открыта и текст читает холодный редактор. Смешение режимов съедает недели. Лучше дать себе двадцать минут неправильности, чем очередной день над пустым документом.

Толстой на старости лет выучился тачать сапоги. Шил всерьез — родне, друзьям. Одну пару подарил приятелю, и тот поставил ее на полку рядом с томами, в тот же шкаф.

Автор «Войны и мира» больше всего гордился именно сапогами.

Я тоже решил поработать руками. Собрал табуретку по видео. Качается. Зато теперь понимаю графа: над романом ты бог, а над табуреткой — обычный мужик, у которого одна ножка вечно короче.

Сто двадцать пять километров. Электричкой — два с небольшим часа, если расписание не издевается. Доедет кто угодно: школьник, пенсионерка с рассадой, грибник. А вот герой Венедикта Ерофеева не доехал. Просто не доехал — и вокруг этой неудачи выросла книга, которую в стране читали под одеялом, перепечатывали на машинке через четыре копирки и пересказывали друг другу, как анекдот.

Сегодня писателю исполнилось бы восемьдесят восемь. (Впрочем, вообразить Ерофеева старцем — занятие бесперспективное: он прожил пятьдесят один год и, кажется, всё время куда-то опаздывал.)

Начиналось далеко от Москвы. Посёлок Нива на Кольском полуострове, 1938 год, отец — начальник железнодорожной станции. Рельсы, перегоны, гудки — с первого дня, заметьте. Когда мальчику было три, отца арестовали; домой он вернулся только в начале пятидесятых, а сын всё это время рос без него, при матери, и часть детства провёл в детском доме. Школу при этом окончил с золотой медалью, поступил на филфак МГУ — и тут жизнь, по всем законам жанра, должна была покатиться по накатанной, как у любого отличника, которому выдали билет в приличное будущее.

Не покатилась. В 1957-м его отчислили из университета, формально за пренебрежение военной подготовкой, а по существу — за то, что человек органически не умел жить по звонку. Дальше были педагогические институты в Орехово-Зуеве, Владимире, Коломне, и везде одна и та же история: начитанный до неприличия студент, блестящие ответы — и приказ об отчислении. Трудовая книжка превратилась в справочник по профессиям, которыми не хвастаются на семейных ужинах: грузчик, истопник, приёмщик винной посуды. О стеклотаре он знал, надо думать, больше, чем иной доктор наук о собственной диссертации.

Кабель.

Потом он стал кабельщиком-спайщиком и тянул телефонные линии по Подмосковью. Забавная деталь: человек, которому предстояло написать главную книгу о подмосковных платформах, зарабатывал тем, что соединял Москву проводами с остальным миром. Зимой 1970-го, в рабочей бытовке, между сменами, он за какие-то три месяца (ну, может, четыре — кто считал) написал «Москву — Петушки». Поэма — так он сам определил жанр, и никакие литературоведческие возражения его не интересовали.

Сюжет пересказывается за минуту, и в этом весь фокус. Веничка едет с Курского вокзала в Петушки, где, по его словам, «не умолкают птицы ни днём ни ночью, где ни зимой ни летом не отцветает жасмин» и ждёт возлюбленная. По дороге он пьёт, философствует, цитирует Блока, Гёте и передовицы вперемешку и смешивает коктейли с названиями вроде «Слеза комсомолки», «Дух Женевы», «Ханаанский бальзам». Рецептуры там такие, что санитарный врач схватился бы за сердце; но дело, разумеется, не в рецептах, а в интонации — высокой, скоморошьей и отчаянно честной одновременно.

Самая знаменитая глава называется «Серп и Молот — Карачарово» и почти целиком состоит из ненормативной лексики. Цензору — пытка; читателю — неожиданно — смешно и даже точно: где слов не хватает, русский язык выручает самым коротким путём. А финал... Финал страшный. Электричка идёт не туда, Веничка оказывается в Москве, у Кремля, который он, по собственному признанию, сколько ни искал, ни разу не видел; за ним гонятся четверо, и в горло ему вгоняют шило. «И с тех пор я не приходил в сознание и никогда не приду».

Дальше — история сугубо советская. Рукопись разошлась в самиздате; в 1973 году её напечатали в Израиле, в журнале «Ами», в 1977-м вышло парижское издание. На родине — официальная тишина и неофициальный тираж, который никто не в силах сосчитать. И только в 1988-м, когда времена поплыли, поэму опубликовали в СССР, в сокращённом виде, в журнале «Трезвость и культура». Да-да. Книга о том, как человек вдохновенно и методично напивается, — в журнале о трезвости. Если это не шутка истории, то я не знаю, что считать шуткой.

Остальное наследие невелико по объёму и немаленько по весу: юношеские «Записки психопата», пьеса «Вальпургиева ночь, или Шаги командора» (действие — в психиатрической больнице, 1985 год), эссе о Розанове «Василий Розанов глазами эксцентрика», записные книжки, изданные уже после смерти. А смерть пришла в мае 1990-го, от рака горла: после операции он потерял голос. Жизнь иногда так грубо подражает литературе, что становится неловко за обоих. Шило в горле — и горло, которому суждено замолчать; не придумаешь нарочно, да и не нужно.

В чём влияние? Главное недоразумение — считать «Москву — Петушки» книгой о пьянстве. Это книга об одиночестве, о свободе, которой в стране отчаянно не хватало, и о том, как маленький человек с авоськой способен говорить с Богом на «ты» (иногда — на «вы», когда совсем плохо). Поэма переведена на десятки языков, в английской версии она называется «Moscow to the End of the Line», её ставят в театрах, цитируют на кухнях и в соцсетях. Фраза «Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек» давно живёт отдельно от автора, как пословица. А вся русская проза с ироничным бродячим рассказчиком, не стесняющимся ни пафоса, ни похмелья, — в долгу перед Веничкой, хотя признаваться в этом никто не обязан.

Он так и не доехал. И, пожалуй, в этом лучшая шутка Ерофеева: Петушки существуют, они есть на карте, туда продают билеты, — а то место, куда ехал Веничка, на карте не значится. Мы все едем в свои Петушки. Билеты куплены. Жасмин, говорят, цветёт. Вот только выйти на нужной станции — это, как выражался Веничка, совсем другое дело.