Лента контента

Солнечные батареи Евсей Лагунов заказал на маркетплейсе. Четыре штуки, по шесть тысяч за доску, да инвертор за двенадцать, да синий ящик-аккумулятор за восемнадцать. Считай, все отпускные ухнул. Жене сказал — на теплицу.

Соврал, конечно. Но соврал с дальним прицелом: ради большого дела врать не грех.

А дело он затеял серьезное. Вычитал в районной группе, что умные люди давно от государства отвязались: поставил на крышу стекло, повернул к югу — и живи князем. Солнце ничье. Оно бесплатное. Вот это слово — «бесплатное» — Евсея и зацепило под самое ребро, как багром.

Лез на крышу весь день. Прибивал, чуть не сверзился, крыл такими словами, что куры со двора ушли в огород, от греха. Но прибил. Спустился к вечеру черный, как тот инвертор, — зато гордый.

— Все, — объявил бабам у колодца. — Я теперь на своем солнце. Мне ваш столб без надобности.

Бабы покивали. Им что.

А Евсей переменился. С того дня завел тетрадку в клеточку и записывал туда киловатты — утром, в обед и перед сном, аккуратным столбиком, будто надои. Выйдет на крыльцо, поглядит на солнышко из-под ладони — хозяйским, прищуренным глазом, вроде как не солнце это, а его, Евсеево, стадо на выпасе.

— Нынче семь нагорело, — обронит. — Чистыми.

Сосед Тимофей, по прозвищу Пенек, через забор интересуется:

— Чего семь-то?

— А тебе, Тимоша, не понять. Киловатт. Энергия.

Тимофей постоял, подумал. Ушел щи хлебать. Но зерно, стало быть, упало.

Через неделю приходит.

— Евсей Прокопьич, — говорит уважительно, по отчеству, чего отродясь не делал. — А продай, что ли, этой своей... энергии. У меня холодильник старый, жрет как лошадь, а в городе за свет по два с полтиной дерут.

Евсей аж выпрямился. В груди у него что-то теплое повернулось — не то гордость, не то изжога от утренних щей, поди разбери.

— Полтора, — говорит. — За киловатт. По-соседски.

И протянули они через забор рыжий провод, на скрутке, замотанной синей изолентой. И стал Евсей по вечерам сидеть на крыльце министром. Не меньше. Глядел, как в Тимофеевом окне горит его, Евсеева, лампочка, и душа пела.

Тут бы ему и остановиться.

Не остановился.

В воскресенье, при всем честном народе, что собрался на лавке семечки лущить, Евсей прошагал к общему рубильнику — тому, что от столба на его дом идет, — и картинно, двумя пальцами, как из колоды туза, выдернул. Щелк.

— Вот! — говорит. — Отрекся. Чисто на солнце живу. Как первый человек.

Электрик Генка, что мимо катил на велосипеде, притормозил.

— Евсей, ты дурью-то не майся. Хоть на зиму столб оставь. У нас тут не Африка.

— Не учи ученого, Геннадий. Солнце — оно и зимой солнце.

Генка плечами пожал да и покатил дальше. У него своих дураков хватало, по всему маршруту.

А солнце, оно, знаете, штука такая. Гордости не разделяет.

К середине сентября зарядили дожди. Тягучие, серые, без дна и покрышки. Небо затянуло, будто старым ватником, — и висело оно над деревней день, другой, неделю. Синий ящик на чердаке потух. Сперва телевизор моргнул на самой середине сериала — у Евсея жена так и ахнула, за сердце взялась. Потом холодильник крякнул и стих. А там и лампочка затлела рыжим угольком да и погасла совсем.

Темнота.

Сидел Евсей в темноте и слушал, как капает с крыши — ровно, насмешливо, будто кто пальцем по столу барабанит. Жена молчала. Молчание у нее было густое, хоть ножом режь, хоть на хлеб намазывай.

Щи к утру прокисли.

На третью ночь Евсей встал, оделся потемну и, стараясь не скрипеть половицами, вынес из сеней переноску. Длинную, оранжевую, метров на двадцать. Крался вдоль забора, как кот к сметане, — а дождь ему в затылок, дождь ему за шиворот, дождь его, гордого, прямо по макушке.

Добрался до Тимофеевой розетки, что под навесом. Воткнул.

И тут на крыльце — щелк. Фонарик.

— С солнышка-то не каплет, Евсей Прокопьич? — спрашивает Тимофей. Ласково так. По отчеству.

Евсей стоял под дождем с вилкой в руке и молчал. Молчал первый человек на земле, живущий на своем солнце.

— Отчего ж, — наконец выдавил. — Каплет. Это я так... проверить вышел.

— Ну проверь, проверь, — кивнул Тимофей. — Киловатт-то нынче рупь семьдесят. Электричество, сам знаешь, дорожает. Энергия.

И пошел спать.

А Евсей еще долго стоял, держал вилку в розетке и глядел в черное, без единой звезды, небо. Записывать в тетрадку было нечего.

Доверия к машинам у меня сроду не водилось. Не то чтобы я их боялся — презирал. Тихо, по-стариковски. Иной пенсионер от новой кнопки сияет, будто его в президиум позвали; а я на всякую блестящую технику смотрю, как старый кассир на нового бухгалтера: улыбается — стало быть, что-то списал.

И вот дочь. Ольга. Приезжает под октябрь, а за ней двое грузчиков прут ящик. Белый. С немецкими буквами.

— Папа, — говорит, — это посудомоечная машина. Тридцать четыре тысячи. Хватит тебе над раковиной спину гнуть.

Поставили. Подключили. Ушли.

Остался я с ней один на один — я и она. Стоит, зараза, холодная, вежливая, с лампочкой. Будто ждет, пока я отвернусь.

Ну уж нет.

Первым делом я вынул из нее всю бумажку — инструкцию то есть — и положил на холодильник не читая. Книжку всякую я уважаю, но чтоб железка меня по книжке учила — это, извините. Программ у нее, я после посчитал, сорок восемь. Сорок восемь! Для тарелок. Человек с одной ложкой до старости доживает и горя не знает, а тут сорок восемь способов эту ложку споласкивать.

Я выбрал самый безопасный. Который без воды. «Сушка», кажется. Или «подогрев» — кто их, басурманок, разберет.

А дальше пошло у нас с ней хозяйство.

Делал я так. Намою тарелку руками — начисто, до скрипу, как меня покойница мать учила: пальцем проведешь, пискнет — значит, чиста. Потом эту самую чистую тарелку ставлю в машину. И жму кнопку. Она погудит-погудит, теплым воздухом подышит — и, пожалуйста, посуда сухая и, главное, продезинфицированная. По-научному. Микроб нынче злой пошел, тертый; его одной тряпкой не возьмешь.

Месяц я так жил. И, не скрою, гордился.

В домовом чате, где у нас круглый год делят то колясочную, то совесть, я возьми да и обмолвись: так, мол, и так, перешел на немецкую технику, не нахвалюсь, рекомендую. Соседка с пятого — та, что холодец на весь этаж варит, — сразу: «А не дорого в свете-то?» Я ей: сударыня, качество денег не спрашивает. И смайлик поставил. Руки в боки.

И быть бы мне первым человеком по гигиене на весь подъезд, кабы не свояк. Генка.

Приехал в субботу. Сел. Глядит, как я над раковиной тру кастрюлю, а рядом машина за тридцать четыре тыщи стоит, лампочкой подмигивает.

— Петро, — говорит он медленно, — ты чего руками-то?

— А это, — отвечаю с достоинством, — я ей помогаю. Начерно я, набело она.

Генка помолчал. Потом встал, собрал со стола всю грязную посуду — жирные тарелки, вилки в салате, сковородку, — сгреб, не ополоснув, прямо так, свинушкой, и — в машину. Я даже ахнуть не успел. Нажал он там чего-то, книжку мою с холодильника достал, пальцем поводил, еще нажал. Зашумело. Полилось.

— Полтора часа, — говорит. — Сиди.

Сидим.

Тишина. Я на эту белую дверцу смотрю, и под ребрами у меня какой-то холодок ворочается, скользкий, вроде той рыбы, что с крючка срывается. Чую: не моя сейчас правда решается. Машинкина.

Через полтора часа щелкнуло. Генка открыл.

И повалил оттуда пар — теплый, сытый, домашний. А в нем — посуда. Да такая, братцы, что я своей-то за тридцать лет такой не намывал. Сковородка — зеркало. Вилки — хоть в музей. Сияет все, скрипит, поет.

Генка вынул одну тарелку, поднял к окну, повертел.

— Видал? — говорит. — А ты ее, бедную, целый месяц воздухом гонял.

Вот тут, братцы мои, меня и накрыло. Выходит, что? Выходит, весь этот месяц посуду мыл — я. Своим горбом, своей тряпкой, своим скрипом. А хвалил — ее. Немку. Я, выходит, при ней в батраках состоял да еще в чате рекламу делал.

Тридцать четыре тысячи стояли на кухне и месяц смотрели, как дурак над раковиной спину гнет.

Генка-то думал — обрадуюсь. А я рассвирепел.

— Нет, — говорю. — Этак всякий сможет: грязное набросал, кнопку нажал. А ты поди руками, с понятием, с чувством! Чтоб тарелка тебя знала!

И с того дня я машину выключил. Стоит теперь, белая, обиженная. Я в нее валенки на лето прячу — сухое место, чистое, грех пустовать.

А посуду мою руками. Как человек.

Только в чат с тех пор не пишу.

Начнём с неприятного. Большинство электронных книг не приносят почти ничего: их выкладывают, неделю смотрят на нулевую статистику и бросают. Причина редко в таланте — чаще в том, что автор считал книгу лотерейным билетом, а не маленьким бизнесом. Рынок при этом живой: читатели давно сидят в смартфонах и подписках, ни типографии, ни тиража, ни склада не нужно. Порог входа смешной. Правда, конкуренты о нём тоже знают.

Где платят? Площадок несколько, и устроены они по-разному.

Для англоязычной аудитории главный игрок — Amazon KDP: при цене примерно от 2,99 до 9,99 доллара автору обычно положено 70% роялти, вне этого коридора — 35% (условия лучше сверять на сайте, они иногда меняются). В русскоязычном сегменте работают Литрес с разделом самиздата, Author.Today, Литмаркет и ряд других сервисов; кто-то продаёт книги поштучно, кто-то платит за прочтения в подписке, а кто-то сочетает оба варианта. Размещаться сразу везде — соблазнительно, но у части программ есть эксклюзивность, так что сначала читаем договор, а уже потом нажимаем «опубликовать». Скучно? Да. Зато не придётся снимать книгу с трёх площадок в панике.

Теперь про выбор темы, от которого зависит больше, чем кажется. Романтика, фэнтези, детективы, «попаданцы» — жанры с голодной аудиторией, и именно поэтому там тесно. Практический нон-фикшн ведёт себя спокойнее. Книга «Как оформить самозанятость репетитору» не станет бестселлером, зато её будут искать по запросу — месяцами, годами, без всякой рекламы. Новичку я бы советовал брать узкое: узкая тема — это конкретный читатель, а конкретный читатель — это конкретные слова в названии и аннотации.

Обложка. Название. Аннотация. Три вещи, по которым человек решает за пять секунд — купить или пролистать дальше. Не текст, нет: до текста доходят единицы.

Теперь арифметика, без которой разговор о заработке — просто мечтания. Допустим, книга стоит 199 рублей, а автору с каждой продажи достаётся около половины (у разных площадок по-разному, цифра условная) — то есть примерно сотня. Чтобы получать 30 000 рублей в месяц, нужно триста продаж ежемесячно, и с одной книгой, особенно спустя полгода после выхода, это почти фантастика. Зато десять книг по тридцать продаж каждая — картина совсем иная, и вполне реальная: серии и каталог работают на автора, пока тот спит, а новая книга подтягивает читателей к старым. Вот почему профессионалы редко останавливаются на одном томе; они пишут второй, третий — и только потом оценивают, стоило ли.

Продвижение. Без него ничего не взлетит, а покупать накрутку отзывов не стоит: площадки это отлавливают, и репутацию потом не вернёшь. Работает скучное: ознакомительный фрагмент, который правда цепляет; небольшой телеграм-канал, где вы рассказываете, как пишете книгу; рассылка тем, кто уже читал; первые честные отзывы от знакомых, готовых потратить десять минут. Звучит мелко. Но первые двадцать читателей приводят следующую сотню — и никакая реклама за бешеные деньги так не умеет.

Отдельно — про искусственный интеллект, потому что вокруг него столько шума, что хочется заткнуть уши. Реально он помогает в трёх местах: накидать структуру и план глав, придумать героям характеры и слабости, отредактировать уже написанное. Современные инструменты вроде яписатель как раз закрывают эти задачи и избавляют от белого листа. Но — и это важное «но» — сырой сгенерированный текст читатель чувствует нутром: гладкий, ровный, безликий, как вокзальный кофе. Поэтому правьте, добавляйте своё, свои словечки и странные детали. Да и правила площадок насчёт ИИ-контента лучше прочитать заранее: где-то нужна пометка, где-то есть ограничения.

Юридическая мелочёвка, которую все откладывают. Обложка — только из собственных или лицензионных изображений: картинка, найденная в поиске, однажды превращается в претензию. С шрифтами то же самое. Налоги: самозанятый платит налог на профессиональный доход, ставка зависит от того, кто платит — физлицо или компания (площадки обычно юрлица), и актуальные цифры стоит смотреть в приложении «Мой налог», а не в статьях вроде этой. Звучит занудно, согласен. Но неприятности из-за пропущенной мелочи — вот что по-настоящему занудно.

Если собрать всё в план на девяносто дней, получится примерно так. Первые две недели — ниша и проверка спроса: что ищут, что покупают, чем заняты конкуренты. Следующие шесть — рукопись, по главе в несколько дней, без шлифовки до блеска. Потом редактура, обложка, аннотация. Выход. И сразу — вторая книга, не дожидаясь, пока первая «раскрутится» (она может и не раскрутиться, а вы уже будете на втором круге, с опытом).

Заработок на электронных книгах в 2025 году — не волшебство и не афера, а ремесло с понятными правилами: выбрать нишу, довести текст до читаемого состояния, упаковать, продвинуть, повторить. Если хочется начать с малого, попробуйте набросать план первой книги и пару глав — скажем, в яписатель — а там станет ясно, ваше это или нет. Попробовать можно за пару вечеров. Всё остальное — дело привычки.

Вы вдумайтесь: сел я заполнять анкету. Простую. На скидочную карточку, в аптеку. Чтоб витамины подешевле.

И первым делом просят меня: «Введите ваше имя». Пожалуйста. Я ж не прячусь. Ввел. Иванов Иван Иваныч. Буковка к буковке. Нажал «дальше».

А она мне — следующая строчка. «Подтвердите ваше имя».

Что?

То есть, дорогие мои, она мне не поверила. Я ей — имя, вот оно, все как в паспорте, а она — «а подтверди». Как будто я тут стою и вру. Как будто я сам себе Иван, а ей — так, прикинулся.

Ладно. Думаю — ну программа, ну глупенькая. Ввел второй раз. Иванов Иван Иваныч. Уже с нажимом. С достоинством. Вот тебе, подавись.

И что вы думаете? Третья строка. «Повторите имя еще раз для надежности».

Для надежности!

Вы замечали? Это у них любимое слово. «Для надежности». Как будто имя мое — это пароль от Центрального банка. Как будто я его сейчас введу неправильно — и все, рухнет мир. Иван утечет. Иваныч попадет не в те руки.

И вот сижу я, взрослый мужчина, пятьдесят лет Иваном работаю без единой жалобы, и в третий раз пишу, кто я. Пишу — а сам уже сомневаюсь. А вдруг и правда не Иван? Вдруг все, что я о себе знал, — ошибка? Может, я эти пятьдесят лет под чужим именем прожил, и только анкета мне сейчас глаза откроет?

Ввел. Третий раз. Трясущейся, заметьте, рукой.

Нажимаю «готово». И тут она мне — красным. Красным, дорогие мои! «Имена не совпадают».

Как не совпадают? Я три раза одно и то же! Я себя наизусть знаю!

Начинаю смотреть. И вижу: в первый раз я написал «Иваныч», а во второй — «Иванович». Полностью. По-паспортному. Распереживался — и выдал официальную версию. А в третий раз от волнения вообще палец дрогнул, и получился я — «Ивантч». Через «т». Новый человек. Незнакомый.

И вот стоит компьютер — и прав. Понимаете? Прав! Потому что три Ивана я ему выдал — и все три разные. Он мне не поверил — и правильно сделал. Я сам себя за три строки не узнал.

Закрыл я эту анкету. Витамины купил за полную цену. Зато, дорогие мои, вышел из аптеки с мыслью: хорошо, что имя спросили только три раза. Спросили бы четвертый — я б уже вышел оттуда Семеном. И пошел бы жить заново.

А все почему? Потому что человек себе верит один раз. А как начнешь подтверждать — так и пропал.

Тридцать с лишним лет веду труды в казанской школе номер сорок семь. Здание пятьдесят восьмого года, кирпич, колонны на входе — для красоты, а не для пользы. И пол там, надо сказать, с характером.

Пол в школе гуляет. В кабинете директора — три сантиметра уклона на пять метров; я проверял уровнем, еще когда был молодой и любопытный. Шарик от подшипника, если пустить от двери, сам доезжает до сейфа. Директриса, Розалия Рашидовна, говорила: «Это не уклон, это педагогическая направленность». И шарики при ней больше не пускали.

Теперь про табуретки. В восьмом классе у меня программа такая: каждый делает табурет. Рейсмус, шиповое соединение, никаких гвоздей. Двадцать восемь штук. Двадцать семь получились ровные, как по линейке. Двадцать восьмой был Васи Хабибуллина.

Вася пилил ножки «на глаз». Глаз у него, видимо, был либо косой, либо глубоко философский: ножки вышли четырех разных длин. Табурет стоял на трех, четвертая висела в воздухе, как сомнение.

Тройка с минусом, сказал я. Вася не расстроился, почесал затылок и спросил:
— А в школе он качается?

Качался. В мастерской — как лодка.

А потом директриса попросила табуреты к себе в кабинет: ждали комиссию из районо, садиться-то людям надо. Принесли все двадцать восемь, расставили вдоль стены. Комиссия сидит, мы стоим по струнке, и тут начинается. Все двадцать семь табуретов — ровных, красивых, шиповых — на этом полу медленно, неумолимо поехали к сейфу. Члены комиссии сползали следом, цепляясь за край стола. Председатель, дама в строгом костюме, пыталась сохранить лицо, но лицо ехало вместе с табуреткой.

И только один табурет стоял как вкопанный. Васин. Три короткие ножки и одна длинная как раз выбирали этот уклон до миллиметра. Директриса пересела на него, выдохнула и сказала: «Вот это я понимаю — мебель».

Табурет простоял у нее в кабинете двадцать лет.

Когда школу перевели в новое здание, Вася, к тому времени геодезист, приехал на новоселье. Увидел свой табурет посреди ровного, гладкого, как каток, нового пола. Тот качался и вздыхал.
— Ну вот, — сказал Вася. — А вы мне тройку с минусом.
— За ножки — тройка, — сказал я. — За идею — пять. Так в журнале и записано, через дробь.

Сначала о падении. В рассказе «Последнее дело» (1893) Шерлок Холмс и профессор Мориарти сцепились на краю Рейхенбахского водопада в Швейцарии. Оба исчезли в пене. Тела не нашли. Конан Дойл, похоже, был рад избавиться от героя, который отнимал время и затмевал все остальное. Писатель мечтал о серьезных исторических романах, а Холмс казался ему досадной помехой.

Читатели думали иначе. Журнал The Strand, где печатались истории о сыщике, получил поток писем, и тон их, мягко говоря, не был вежливым. Люди требовали вернуть Холмса. Говорят, кто-то даже отказался от подписки. Дойл держался годами, но давление росло.

Решение оказалось изящным. В рассказе «Пустой дом» (1903) Холмс вдруг снова появляется на Бейкер-стрит живой и здоровый. Объяснение длинное и придуманное с явным удовольствием: спасся, попутешествовал по Тибету, и так далее. Читатели, судя по всему, вздохнули с облегчением.

Здесь я хочу быть аккуратным. Цифры писем и суммы гонораров часто повторяют в пересказах, а первоисточников по ним немного. Сам факт — резкая реакция публики и возвращение героя — подтверждается и журналом, и биографиями.

Почему это важно? История показывает странность литературного рынка: автор может захотеть убить героя, но публика не даст. Холмс стал для Дойла спутником, от которого он одновременно уставал и без которого не мог обойтись. Многие писатели знакомы с этим чувством — персонаж перерастает создателя.

Интересно и то, как герой вернулся в тексте. Дойл ничего не отменял, он просто дописал объяснение, и читатель принял его с благодарностью. Логика никого не волновала. Главное, что Шерлок снова дома.

В 2026 году исполняется 133 года с «Последнего дела» и 123 года с возвращения сыщика. Не юбилеи, но повод вспомнить: иногда читатели сильнее автора.

Одна короткая фраза, повторенная в тексте трижды, может работать сильнее целой главы, но только если каждое возвращение меняет ее вес. Поставьте ее нейтрально в первой сцене, дайте новый контекст во второй, переверните или оставьте только жест в третьей. Больше трех появлений нужно оправдать сюжетом. И никогда не объясняйте ее значение героям.

Иногда одна строка в тексте работает сильнее целой главы, но только если она возвращается. Это фраза-якорь: короткая реплика, образ или даже оборот, который появляется несколько раз и каждый раз означает немного другое. Читатель запоминает такую фразу без усилий, и при возвращении она звучит как эхо.

Булгаков в «Мастере и Маргарите» делает из фразы «Рукописи не горят» тему, к которой роман возвращается снова и снова. Она звучит и как утешение, и как угроза, и каждый новый поворот судьбы рукописи заставляет читателя услышать ее по-другому. Здесь важно не только сам текст, но и расстояние между появлениями. Если фраза повторяется слишком часто, она превращается в тик. Если слишком редко, читатель ее забывает.

Порядок работы такой. Выберите одну фразу, которая уже есть в тексте или хорошо звучит. Поставьте ее в первую сцену в нейтральном виде: без пафоса, как обычную реплику. Во второй раз дайте ей контекст, который меняет смысл: та же фраза, но произнесенная другим человеком или в другом месте. В третий раз переверните ее или оставьте только жест, который ее напоминает. Три появления это оптимальный минимум. Четыре уже нужно оправдать сюжетом.

Проверяйте каждое появление одним вопросом: если убрать фразу отсюда, станет ли сцена беднее? Если нет, фраза лишняя. Еще важнее не выделять ее курсивом и не объяснять героям, что она значит. Читатель должен сам заметить, что слова вернулись, и почувствовать, что за ними стоит. Объяснение убивает эхо, и обычно автор объясняет именно тогда, когда боится, что его не поймут.

Сделайте поиск по тексту, найдите все места, где встречается ключевое слово, и сравните их. Иногда оказывается, что якорь уже есть, только он прячется в третьей главе, где вы написали его почти случайно. Тогда остается лишь усилить то, что уже звучит.

Здоровьем я, братцы мои, занимался всегда с размахом. Не как прочие — у которого спина заноет, он охнет, полежит на диване кверху пузом, и доволен, как кот на батарее. А я не таковский. Я к здоровью подходил по-научному. С курсом.

И вот через этот самый курс я прошлой зимой на весь дом и прогремел. На одном кресле.

Дело было так. Повел меня зять в торговый центр — валенки внуку выбирать. Идем мимо третьего этажа, а там, у самого эскалатора, стоит кресло. Черное. Кожаное. С кнопками сбоку, как у космонавта. И бумажка приклеена: «Массаж. 100 рублей — 10 минут. Приложите карту».

Ну, я человек дотошный. Сел. Приложил.

И оно пошло.

Загудело где-то в самой спине, покатило какие-то шары под лопатками — туда-сюда, туда-сюда, обстоятельно так, с понятием, будто кто меня изнутри приемистыми кулаками разминает. У меня аж в груди что-то дернулось, как рыба на крючке, от удовольствия. Десять минут отсидел — встал другим человеком. Легкий. Будто лет пятнадцать с плеч бечевкой сняли и в тот же пакет к валенкам сунули.

— Вот, — говорю зятю. — Это, Валентин, не кресло. Это медицина.

С того дня и завертелось.

Стал я, братцы, ходить на курс. По вторникам и пятницам. Сотню отдам, сяду — и десять минут блаженствую у всех на виду. Народ мимо на эскалаторе едет, вниз смотрит, а я сижу, как барин на водах. Гудит оно подо мной, трясет, катает. Культура.

Дома, конечно, доложил. Как без этого.

— Я, — говорю соседу Петру Савельичу на лестнице, — прохожу вибротерапию. Доктор прописал. Курс.

— Это где же такой доктор?

— А в центре, — говорю с достоинством. — У них там аппаратура. Не чета твоей грелке.

Савельич мне, конечно, позавидовал. Он завистливый, Савельич, у него спина хуже моей, а гордости на двоих. Стал и он поглядывать в ту сторону. Да я-то не дурак — я свое кресло никому не показывал. Пускай сам ищет свою медицину.

И так бы оно и катилось, кабы не вышел конфуз.

Прихожу я, значит, в пятницу. А на моем кресле — гражданка. В шубе. Сидит, глаза прикрыла, довольная, как сова на шесте. Я кашлянул — не слышит. Я погромче:

— Вы, гражданочка, на курсе или так?

Она один глаз приоткрыла.

— Я, — говорит, — отдыхаю.

— Это, — говорю, — не для отдыха кресло. Это лечебное. Мне доктор назначил. Вторник и пятница.

— А чек у вас, — говорит, — на вторник и пятницу имеется? С фамилией?

Тут я, признаться, немного осекся. Чека с фамилией у меня не было. Был только номерок у меня в голове да гордость в груди. Ну, слово за слово. Народ останавливается. Эскалатор едет, а народ стоит — смотрит, как мы с шубой за медицину воюем. Приятно, не скрою. Давно на меня столько людей разом не глядело.

И тут подходит паренек. В жилетке, с бейджиком. Из ихних, из торговых.

— Граждане, — говорит, — а чего вы не поделили?

— Да вот, — говорю, — кресло. Я, молодой человек, тут курс прохожу. Вибротерапию. Два месяца, можно сказать, спину подымаю.

Паренек на меня посмотрел как-то жалостливо. Потом на кресло. Потом снова на меня.

— Какую, — говорит, — вибротерапию? Оно у нас с ноября не работает. Процессор полетел. Деньги не списывает, не включается. Мы и табличку хотели повесить, да все руки не доходят.

Тишина.

Стою я, братцы мои, посреди третьего этажа, и чувствую под ребрами такой мерзкий холодок, будто мне туда снегу за шиворот насыпали. Как же не работает. А гудело? А трясло? А шары под лопатками — туда-сюда?

— А трясло-то, — говорю шепотом, — трясло ведь.

Паренек обернулся, кивнул себе за спину. А там, за стеклом, — отдел бытовой техники. И в витрине, аккурат в метре от моего кресла, в режиме показа работают стиральные машины. Крутят барабаны. Полощут пустое белье на радость покупателю. И пол под ними — гудит. Ходуном ходит весь угол. Туда-сюда. Обстоятельно так. С понятием.

Два месяца, братцы мои. Два месяца я по вторникам и пятницам ходил поправлять здоровье на чужом полоскании. По сотне за сеанс. И, главное, помогало же! Спина-то и впрямь легчала.

Гражданка в шубе первая прыснула. За ней паренек. За ними весь эскалатор.

А я постоял, подумал — да и сел обратно. Чего добру пропадать. Спина не разбирает, от медицины ее трясет или от чужой простыни. Ей, спине, лишь бы трясло.

Сотню, правда, с тех пор не плачу. Не за что.

Ивлин Во терпеть не мог, когда его принимали за женщину. А принимали постоянно: в двадцатые годы имя Evelyn в Англии звучало скорее по-девичьи, и первая жена писателя, как назло, тоже была Ивлин. Друзья окрестили их «Он-Ивлин» и «Она-Ивлин». Милая шутка продержалась недолго — об этом чуть позже.

Родился он 28 октября 1903-го в лондонском Хэмпстеде, в семье издателя Артура Во. Старший брат Алек к девятнадцати годам успел выпустить громкий роман о школьных нравах, и младшему досталась роль вечного догоняющего. Роль, прямо скажем, паршивая. Ивлин поступил в Оксфорд, в Хертфорд-колледж, где, по свидетельству всех биографов, пил, рисовал, дружил с отпрысками знатных семейств и почти не учился. Диплом вышел третьесортный — по-нашему, тройка с минусом. Зато нужные знакомства он нажил на всю жизнь; они-то и стали его главным сырьём.

Потом начались скитания по школам. Учитель из него получился такой, что сам он позже описывал это время как сплошную тоску, а однажды, в отчаянии, побрёл в море с мыслью не возвращаться. Ужалила медуза — и он повернул к берегу. Вот вам вся английская ирония в одной сцене: даже тут вмешалась какая-то мелкая тварь с щупальцами. Из этих лет вырос дебют, «Упадок и разрушение» (1928): студента Пола Пеннифезера выгоняют из университета за то, чего он не делал, и дальше его несёт по жизни, как щепку по сточной канаве. Смешно до колик. И жестоко.

Брак.

В том же 1928-м Во женился на Ивлин Гарднер. Через год она ушла к другому, к Джону Хейгейту, и муж остался в доме, где даже стены, наверное, смотрели с сочувствием. Он как раз писал «Мерзкую плоть» (Vile Bodies, 1930) — книгу о «золотой молодёжи» Лондона, которая носится по маскарадам, гонкам и охотам за сенсацией, потому что остановиться значит услышать собственные мысли. Первые главы лёгкие, как шампанское; дальше пузырьки заканчиваются. Рукопись воспоминаний героя конфискует таможня как неприличную, невеста выходит за другого, а финал — поле боя будущей войны, на котором всё это веселье, оказывается, вело. Книга читается как вечеринка, с которой не хочется уходить; и вдруг включают свет.

В 1930 году, к изумлению приятелей, Во принял католичество. Для его круга это было примерно как явиться на бал в рясе. Он не просто перешёл — он вцепился в веру зубами и до конца жизни считал её единственным, что способно удержать человека от падения в ту самую пустоту, которую он описывал в романах. Критики до сих пор спорят, где у него кончается убеждённость и начинается поза (хотя, по-моему, разделить их не удалось и ему самому).

Теперь «Пригоршня праха» (1934). Название взято из «Бесплодной земли» Элиота: «Я покажу тебе ужас в пригоршне праха». Тони Ласт обожает своё псевдоготическое поместье Хеттон, а жена Бренда скучает и заводит роман с пустым светским приживалой. Когда погибает их маленький сын, Бренде говорят: «Джон умер» — и она с облегчением выдыхает, решив, что речь о любовнике. Один этот эпизод стоит десятка трактатов о буржуазной морали. Дальше Тони уезжает в Амазонию и попадает в плен к мистеру Тодду, который заставляет его читать вслух Диккенса. Бесконечно. До смерти обоих — читателя и слушателя, если верить логике сюжета. Сказка о том, что цивилизация держится на тонкой плёнке приличий, нигде не звучала так спокойно и так страшно.

А потом грянула война, и циник вдруг отправился воевать всерьёз: морская пехота, коммандос, Крит, миссия в Югославии вместе с Рэндольфом Черчиллем. После травмы при аварии самолёта Во получил отпуск и за несколько месяцев 1944 года написал «Возвращение в Брайдсхед» (1945). Подзаголовок обещал «священные и мирские воспоминания капитана Чарльза Райдера». Оксфорд, обаятельный, обречённый Себастьян Флайт с плюшевым мишкой Алоизиусом, католический дом, который разрушается изнутри, — и вся эта сладкая, щемящая тоска по уходящему миру. Парадокс в том, что автор «Мерзкой плоти» оплакивал именно тех людей, над которыми потешался. Сам Во потом признавал, что в романе слишком много красивостей, но голодной военной Англии они пришлись по вкусу: роман стал бестселлером, а в 1981 году сериал с Джереми Айронсом сделал для него то, что обычно делает только эпидемия.

Позднее пошли трилогия «Меч почёта», где он ковырял собственный армейский опыт без всякой романтики, и «Испытание Гилберта Пинфолда» (1957), в котором герой слышит голоса. Это история самого Во, который наглотался снотворного и пару недель жил в аду галлюцинаций. Репутацию ворчуна он берёг как фамильное серебро: рассказывали, что на скучных обедах писатель клал рядом слуховую трубку и демонстративно её отключал. Реформу католической литургии воспринял как личное оскорбление. Умер он 10 апреля 1966 года, в пасхальное воскресенье, в своём доме в Сомерсете, сразу после мессы на латыни. Сценарист лучше не придумал бы.

Влияние? Оно везде, просто не всегда подписано. Кингсли Эмис, Мюриэл Спарк, Энтони Пауэлл, а после них целая армия авторов, которые поняли, что чёрный юмор можно подавать с каменным лицом и безупречным синтаксисом. Его «Сенсация» (Scoop, 1938) про газетчиков, гоняющихся за войной, которой нет, давно стала учебником по тому, как работают новости. Пролистайте любую ленту — и вы увидите Уильяма Бута, героя-растяпу, в сотне вариантов.

Так что же он всё-таки такое, этот Ивлин Во? Злой остряк? Тоскующий консерватор? Ни то ни другое, или оба сразу. Он смеялся над миром, потому что очень не хотел, чтобы тот рухнул. Сто двадцать три года прошло; мы по-прежнему бежим с одной вечеринки на другую, а он по-прежнему смотрит со страницы и ждёт, когда же мы наконец включим свет.

Вы вдумайтесь: купил я чайник. Простой. Воду греть. Одна функция у человека — грей воду и молчи. А к нему — книжечка. Толстая. Сто двадцать страниц. На восьми языках. И вся она, дорогие мои, не про то, как чайник работает.

Она про то, как я от него умру.

Первая страница. Открываю. «Не используйте прибор в ванной». Хорошо. Я и не собирался. Я вообще, честно говоря, до этой строчки про ванную не думал. А теперь думаю. Теперь я стою на кухне и думаю: а кто-то же думал. Кто-то же сидел, грел воду в ванной, и его так шарахнуло, что завод собрал совещание. В четверг. В десять утра. И постановил: впишем.

«Не погружайте чайник в воду целиком». В воду. Чайник. Целиком. Я держу эту книжечку и пытаюсь представить человека, который тащит электрический чайник топить. Как котенка. С чувством. И понимаю — он есть. Он где-то живет. Из-за него и страница.

«Не разбирайте прибор самостоятельно». Да я и несамостоятельно не разберу, миленькие! Я лампочку меняю по видеоинструкции. С паузами. С перемоткой.

Дальше — больше. «Не допускайте, чтобы прибором пользовались дети без присмотра». «Не оставляйте шнур свисающим со стола». «Не нагревайте пустой чайник». «Не открывайте крышку во время кипения — возможен выброс пара». Я уже читаю, и мне страшно. Я уже на чайник смотрю, как на соседа с перфоратором. С опаской. С уважением. Мы с ним теперь на «вы».

А где, я вас спрашиваю, где написано, как его включить? Где эта строчка? Она есть. Одна. Маленькая. На странице сорок два. Между «не роняйте» и «не бейте». «Нажмите кнопку». И все. Два слова. Будто стыдливо. Будто это неважно. Главное — не топи, не разбирай, не суй.

Вы замечали? Раньше инструкция учила. По-отечески. «Вставьте деталь А в паз Б». А теперь инструкция — обороняется. Она меня боится. Она заранее знает, что я — идиот. И не просто идиот, а изобретательный. Что я найду способ. Что я воду в ванной грел, чайник топил, крышку в кипение открывал и шнур на шею наматывал — одновременно.

И знаете, что обидно? Она права.

Потому что есть фен. У меня. И на нем наклейка — не бумажная, наклейка, навечно: «Не использовать во сне». Во сне! Я лежу и думаю: это ж надо было суметь. Это ж надо было заснуть с включенным феном в руке так душевно, так окончательно, что производитель все бросил, вызвал юриста и сказал: пиши. На века. Пусть висит.

И висит.

И микроволновка. Там отдельная глава. «Не сушите животных». Животных! Не кошку — животных. Во множественном. Значит, была кошка. Была первая. Был первопроходец. Сидел человек, думал — быстренько, по-умному, не феном же. И вот из-за одного такого теперь на всех коробках мира: не сушите. И я теперь живу с этим знанием. Я его не просил. А оно во мне.

Вот скажите: кто все эти люди? Кто этот народ, который прошел до меня? Они же герои. Безымянные. Как солдаты. Каждая строчка «не делайте так» — это памятник. Кому-то. Он сделал так. Один раз. За всех нас.

И я думаю: может, и моя строчка где-то уже есть. В какой-нибудь инструкции будущего. «Не читайте всю книжечку целиком — возможен выброс паники». И кто-то прочтет. И вздрогнет. И подумает: это ж надо было суметь.

Сумел.