Сказки на ночь

Переезжаю в пятый раз. Мебель беру по минимуму, посуду не жалко, а двадцать коробок с книгами тащу за собой, как родню, которую неловко бросить.

Грузчики их тихо ненавидят. Тяжелее всех — четырехтомная «Сага о Форсайтах»; будто Голсуорси нарочно писал под гнет для капусты.

Половину я так и не открыл.

Но выбросить рука не поднимается. Это давно не книги. Это свидетели того, каким начитанным я собирался стать в каждой из прошлых квартир.

Часовщик я, мастерская на Петроградке, седьмой десяток пошел — не мне, мастерской. Сам я всего сороковой год разменял, но дело досталось от деда, вот и говорю "мастерская", будто она человек.

Принесла как-то бабушка старинные часы. Настенные, с боем, механизм немецкий, начало прошлого века. Муж умер полгода назад, а часы стоят — не то что не бьют, вовсе замерли на без пяти семь. Просила починить, денег не жалела.

Разобрал я механизм — а там все в порядке, если честно. Пружина цела, шестеренки чистые, только пыль. Кто-то, видно, останавливал специально — стрелки прижаты воском, будто нарочно застыли на этом самом времени.

Странно. Спрашивать не стал — не мое дело.

Собрал, завел. Часы пошли исправно, тикают, как новенькие. Позвонил бабушке — забирайте.

Пришла она, а часы возьми и начни бить — ровно семь, полный бой, двенадцать ударов вместо семи, механизм такой, с музыкой. Бабушка охнула, села на табурет.

— В без пяти семь мы каждый вечер чай пили, — говорит. — Тридцать восемь лет. Он всегда говорил: часы главное не переводить, время само разберется.

Я и не знал, что сказать. Стоял, вытирал руки тряпкой, хотя они и так были чистые.

А потом она открыла заднюю крышку корпуса — там, оказывается, тайник, маленькая ниша, я даже не заметил при разборке, слишком узкая. Вытащила сложенную бумажку. Письмо. Пожелтевшее, с двумя строчками, почерк корявый, мужской.

Что там написано — не спрашивал. Не мое дело, повторюсь.

Только когда она уходила, обернулась в дверях и сказала:

— Спасибо, что не сломали то, что не надо было чинить.

Странная фраза. Я ее потом месяц вспоминал, чиня чужие механизмы и думая — а много ли вещей я по привычке чиню, вместо того чтобы просто оставить, как есть.

22 года назад, 14 августа 2004 года, в Кракове умер человек, которого родина официально считала врагом дольше, чем иные тираны удерживают власть. Тридцать лет. Три десятилетия молчания, вычёркивания из учебников, запрета на упоминание имени в прессе. За одну книгу.

Речь о Чеславе Милоше — поэте, эссеисте, нобелевском лауреате 1980 года. Литовский мальчик из Шетеняй, ставший польским классиком, а потом — американским профессором в Беркли. Судьба настолько закрученная, что сценаристам сериалов впору краснеть от зависти.

Начнём с того, что сделало его изгоем.

В 1951 году Милош работал культурным атташе польского посольства в Париже. Работал, надо сказать, исправно — коммунистическая власть ему доверяла. А потом взял и попросил политического убежища. Просто зашёл, хлопнул дверью — и всё. Карьера дипломата закончилась в один день; началась совсем другая жизнь, куда менее удобная.

Дальше он написал книгу, которая до сих пор заставляет ёжиться людей, работающих на государственных телеканалах. «Порабощённый разум» (The Captive Mind, 1953) — это не памфлет и не донос, хотя многие в Варшаве восприняли именно так. Это холодный, почти клинический разбор того, как умные, образованные, талантливые люди учатся врать себе. Не другим — себе.

Милош вывел термин «кетман» — позаимствовал у персов, точнее у путешественника XIX века Артура де Гобино, описывавшего мусульман, которые внешне соблюдали чужую веру, а внутри оставались верны своей. Кетман — это искусство изображать согласие с системой, продолжая внутри презирать её. Писатель, дословно цитирующий вождя на собрании, а вечером дома читающий запрещённого Достоевского. Учёный, вставляющий цитату из классиков марксизма в диссертацию о бабочках — просто чтобы напечатали. Знакомо? То-то и оно.

В книге четыре персонажа под псевдонимами — Альфа, Бета, Гамма, Дельта. За каждым угадывался реальный польский писатель, современник Милоша. Кто-то из них спился. Кто-то покончил с собой. Один служил режиму до конца и умер обласканным. Милош не судил их с высоты — он и сам признавался, что практиковал кетман годами, прежде чем сбежать. Собственно, поэтому книгу и боялись: она не обвиняла врагов, она препарировала своих.

Разумеется, в Польше книгу запретили. Имя автора вычеркнули отовсюду, где могли. Он стал невъездным, точка.

А потом случилось странное. В 1980 году Шведская академия вручила ему Нобелевскую премию по литературе — и полстраны, до этого момента слыхом не слыхавшая о поэте Милоше, кинулась искать его тексты в самиздате. «Солидарность» тут же взяла его в символы; портреты появились на демонстрациях рядом с портретами Валенсы. Ирония вышла злая: человека тридцать лет травили как предателя, а стоило Стокгольму подтвердить его величие — и он мгновенно стал национальным достоянием. Так вообще-то работает почти со всеми пророками, только обычно посмертно. Милошу повезло — или не повезло, смотря как считать, — застать собственную канонизацию при жизни.

Но сводить Милоша к одному «Порабощённому разуму» — всё равно что называть Толстого автором учебника арифметики. Есть «Долина Иссы» (1955) — роман о детстве в Литве, написанный так плотно, так осязаемо, что читаешь и чувствуешь запах мокрой хвои и слышишь, как трещит лёд на реке. Есть «Родная Европа» (Native Realm, 1959) — попытка объяснить самому себе, кто он вообще такой: поляк? литовец? гражданин исчезнувшей страны на стыке трёх империй, где твоя национальность зависела от того, кто в этот момент оккупировал твою деревню.

Вот тут — стоп. Именно здесь Милош перестаёт быть архивным писателем и становится неудобно актуальным. Пограничье. Многослойная идентичность. Территория, за которую веками дрались соседи, каждый раз переписывая карту и объясняя местным, кто они теперь такие. Звучит подозрительно современно, не находите? Милош писал об этом за полвека до того, как слово «идентичность» вообще стало модным в разговорах о геополитике. Только у него это не абстракция из статьи политолога — это конкретный мальчик, слушающий, как взрослые на кухне спорят, чей всё-таки этот кусок земли под окном.

А кетман? Кетман — вообще без комментариев, просто включите любой ток-шоу-канал и посчитайте, сколько раз эксперт в кадре скажет одно, явно думая другое. Милош описал механизм самообмана настолько точно, что термин пережил и социализм, который его породил, и самого автора, и, боюсь, переживёт ещё пару режимов.

Тут можно было бы красиво закруглить мысль про «вечные ценности литературы». Не буду. Скажу честно: Милош неудобный автор. Он не утешает. Он не даёт рецептов, как остаться порядочным при диктатуре, — он только показывает, до какой степени легко себя обмануть, называя трусость прагматизмом. Многие ли готовы это читать про себя, а не про соседа?

Двадцать два года без него. А кетман, будь он неладен, никуда не делся.

Герой мечтает о любви. Вместо этого он получает одиночество. Вместо одиночества — ответственность за чужую жизнь. Вместо ответственности — свободу, которую всегда боялся. И вот выясняется, что свобода была единственным, что ему действительно нужно. Это не обман судьбы. Это более тонкий прием. Герой добивается не того, что просил, но получает то, что нужно.

Герой мечтает о любви. Не просто любви, абстрактной, философской, а конкретной любви: к конкретному человеку, в конкретной форме, в конкретный срок. Герой визуализирует. Герой молится. Герой работает над собой, чтобы заслужить эту любовь. Вместо этого он получает одиночество. Глубокое, кромешное, неумолимое одиночество, которое жжет, как кислота, как огонь, как мороз по кости. Герой борется, не сдается, просит, молит, но судьба не слушает его мольбы. Любовь не приходит. Вместо одиночества герой получает ответственность за чужую жизнь. Женщина, которая нуждается в нем, не потому что любит, а потому что не может жить без помощи. Женщина слабая, или больная, или просто сломанная. Герой должен о ней заботиться. Герой начинает ненавидеть эту ответственность, давящую, как камень, но не может от нее избавиться. Герой не может уйти. Герой попался. И потом герой понимает (медленно, через боль), что эта ответственность — и есть его любовь. Не та, что он просил, но настоящая. Грязная, неудобная, настоящая.

Вместо ответственности, давящей на плечи, герой получает свободу, которую всегда боялся. Свобода выбирать. Свобода уйти. Свобода быть собой, без оправданий, без масок. Герой может делать то, что хочет. Герой может говорить то, что думает. Герой может ошибаться без наказания. И вот выясняется, что свобода была единственным, что ему действительно нужно, но герой этого не знал. Герой мечтал о цепях (облаченных в слова «обязательство», «верность», «долг»), потому что цепи безопаснее, потому что цепи дают иллюзию выбора (герой выбрал эти цепи), потому что цепи означают, что герой важен для кого-то.

Техника: герой должен получить что-то хорошее, но совершенно непредвиденное. Не скука, не утеха, не второе место. Что-то, что сначала кажется хуже, больнее, чем ничего, но потом раскрывается как лучшее. Герой, который просил хлеба, получил камень — но камень оказался драгоценным, из которого можно построить замок, город, цивилизацию.

Это была не работа. Это была одержимость.

Татьяна Гнедич начала переводить «Одиссею» в 1942 году. Закончила в 1987. Сорок пять лет. Полвека из своей жизни — женщина отдала древнегреческому эпосу.

Но вот что интересно: мало кто вообще заметил, что она закончила. Гнедич не гналась за славой, не ходила по редакциям с рукописью, не давала интервью. Она просто переводила. День за днем, год за годом, отверг предложения легче жизни — брак, путешествия, салонные вечера.

Политехнический институт, где она преподавала. Кулинарные развлечения коллег. Предложения от издателей выпустить что-нибудь покороче, по-модернее. Нет. Она вернулась к своей Одиссее, как рыбак, забросивший сеть в одно место на четыре с половиной десятилетия.

Ее перевод? Совершенство в переносе древнегреческих метров на русский язык — как если бы кто-то перелил вино из древнего сосуда в новый, не пролив ни капли, но при этом сделав сосуд красивее оригинала. Лозинский переводил Данте быстрее. Маршак летел по Шекспиру. А Гнедич — ползла, дышала каждым стихом, как медленный, упрямый муравей, который переносит гору по зернышку.

Сыновья ее переводчиков получили премии. Интервью давали. Тосты произносили. Гнедич же? Она осталась в архивах. Когда ее перевод, наконец, вышел полностью — это было уже в постсоветское время, и славы она не дождалась.

Хотя ее современники знали: это лучший русский перевод Гомера. Точка.

Конан Дойл устал от Шерлока Холмса и сбросил его в Рейхенбахский водопад — чтобы наконец писать что-нибудь «серьезное». Лондон надел на рукава черные повязки и завалил писателя письмами: верните.

Через десять лет он сдался и воскресил сыщика.

Первый в истории автор, которого фанаты вытащили с того света. Вместе с героем — и явно против воли обоих.

Пчел держу пятнадцатый год, деревня у нас на Алтае, до города — сто верст, если по прямой, а по факту все двести, потому что дорога петляет вдоль реки, как пьяный тракторист.

Жена моя, Валентина, придумала сдавать баню под жилье туристам. Городские, говорит, за экзотику любые деньги платят. Повесила объявление в интернете — "дом в тайге, настоящий алтайский мед, баня по-черному". Через неделю приехали двое, парень с девушкой, оба в кроссовках за пятнадцать тысяч и с рюкзаками, набитыми, кажется, одними гаджетами.

Заселила их Валя в баню, а рядом — три улья. Метрах в пяти, не больше. Я предупреждал: духи не брызгайте, пчелы запах любят обсуждать по-своему. Девушка не послушала. Надушилась чем-то французским, вышла на крыльцо кофе пить.

Что тут началось — отдельная песня.

Пчелы облепили ее минут за сорок. Не жалили — просто облепили, как будто нашли родственную душу. Девушка сначала засмеялась, потом заорала так, что в соседней деревне собаки взвыли. Парень с телефоном наперевес снимал вместо того, чтобы помочь; видимо, для сторис.

Я прибежал в одних трусах и с дымарем — красота, конечно, та еще картина. Разогнал пчел, увел девушку в дом, дал попить. Она трясется, а сама уже фотографирует руку — там, где пчела села, красное пятнышко размером с копейку.

— Ужас, — говорит. — Никогда так не пугалась.

Думал, съедут они на следующий день. Не съехали. Три дня жили, мед ели ложками, фотографировали ульи издалека, как дикого зверя в вольере.

А через месяц Валентина мне звонит — восторженная, номер телефона еле продиктовать может.

— У нас отзыв! Пять звезд!

Я почитал. Написано: "Незабываемый отдых. Настоящая Россия. Хозяева рискнули жизнью, спасая нас от роя диких пчел. Рекомендуем всем, кто хочет почувствовать настоящую опасность природы".

Валя теперь всем гостям говорит: хотите острых ощущений — духи не забудьте.

Зависть.

Короткое слово, а жжёт похлеще изжоги после дешёвого кофе. Писатели любят говорить о вдохновении, музах и бессонных ночах за рукописью — но о зависти молчат. А зря: она сжирала классиков почище цензуры, и если делать вид, что этого не существует, сгоришь быстрее, чем успеешь дописать вторую главу.

Начнём с Достоевского. Он занимал у Тургенева деньги — и одновременно писал на него злые пародии, выведя в «Бесах» карикатурного писателя Кармазинова, в котором современники без труда узнавали автора «Отцов и детей». Тургенев жил на широкую ногу в Европе, его печатали, переводили, обожали критики; Достоевский же считал каждую копейку и терпеть не мог эту благополучную, отполированную прозу — прозу человека, которому, по его мнению, никогда не пришлось по-настоящему страдать. Зависть тут смешалась с классовой обидой, с долгами, с уязвлённым самолюбием. Коктейль ядовитый.

Дальше — Набоков. Человек, который с холодным изяществом препарировал чужие тексты, будто энтомолог — бабочек (он, кстати, и правда был энтомологом, тут без иронии). Он называл Достоевского третьесортным журналистом, Фолкнера — автором кукурузных хроник, а Хемингуэя откровенно презирал. Спрашивается: зачем гению с мировым именем тратить силы на то, чтобы принизить конкурентов? Ответ простой и неприятный: успех чужого текста всегда немного отнимает воздух у твоего собственного. Даже если ты Набоков.

Труман Капоте — отдельная история, почти детективная. Харпер Ли, его подруга детства, написала «Убить пересмешника» и получила Пулитцеровскую премию. Капоте в это время сидел над «Хладнокровным убийством» и медленно закипал. Ходили слухи, которые сам он не особо опровергал, что это он написал книгу Ли или как минимум серьёзно её отредактировал. Ли молчала десятилетиями. Пулитцера у неё так никто и не отобрал — но дружба треснула, и трещина не заросла до самой смерти.

Гор Видал сформулировал всё это без обиняков, одной фразой, которая гуляет по writer's Twitter уже лет пятьдесят: «Каждый раз, когда друг добивается успеха, что-то во мне немного умирает». Не «я расстраиваюсь». Не «мне грустно». Умирает — вот такое слово выбрал человек, который сам был далеко не последним автором своей эпохи.

Хемингуэй и Фицджеральд — тут вообще без комментариев, факты говорят сами. Пока Фицджеральд писал ему письма с искренними советами по редактуре, Хемингуэй годы спустя, в «Празднике, который всегда с тобой», выставил его инфантильным неврастеником, зависимым от мнения жены. Книга вышла уже после смерти обоих — так что ответить Фицджеральд не мог при всём желании.

Почему именно писатели так падки на эту болезнь? Дело в самой профессии. Художник видит холст, музыкант — партитуру, а писатель видит только текст — и сравнивает его с собственным. Работа одинокая, оценка субъективная, а успех измеряется тиражами, премиями и рецензиями, которые вечно достаются кому-то другому. Ты сидишь один в комнате месяцами, а потом узнаёшь, что коллега, которого ты считал слабее, подписал контракт на экранизацию. В груди что-то дёргается — неприятно, гадко, будто рыба на крючке.

Что с этим делать? Вот тут будет неприятная правда: избавиться от зависти насовсем не получится. Она не лечится позитивными аффирмациями и постами про «радуйся за других». Зато её можно использовать — как топливо, а не как яд. Достоевский, к слову, превратил свою злость в гениальную сатиру. Не самый гуманный метод, но по крайней мере продуктивный.

Работает и простой трюк: сравнивать себя не с соседом по цеху, а с собой вчерашним. Скучно звучит, знаю. Но именно эта скука и спасает — потому что чужой успех перестаёт быть меркой твоей ценности.

И последнее. Если тебя жжёт при виде чужого триумфа — это не значит, что с тобой что-то не так. Это значит, что тебе не всё равно на дело, которым ты занимаешься. Плохой знак — это когда уже не жжёт вообще ничего.