Лента контента

151 год назад не стало человека, которого весь мир упорно считает добрым сказочником для малышей. А он эту репутацию терпеть не мог. Ненавидел, если совсем честно.

Откройте оригинальную «Русалочку» — не пересказ для утренника, а текст как есть. Там девушка меняет язык на ноги, и каждый шаг для неё — будто по лезвиям, так прямо и написано у Андерсена. Принца она в итоге не получает. Она растворяется в морской пене. Всё. Диснею потребовалось изрядно попотеть, чтобы выжать из этой истории свадьбу и песню про краба.

Андерсен писал для взрослых. Просто забыл им об этом сообщить.

Родился он в Оденсе, в семье сапожника и прачки, которая, по слухам, была почти неграмотной. Мальчик рос длинным, нескладным, с носом, который сам стеснялся описывать в письмах — а описывать он любил всё подряд, привычка у него была такая, почти маниакальная. В школе его травили: слишком женственный голос, слишком странная одежда, слишком много слёз по пустякам. Гадкий утёнок, но кто бы сомневался, откуда взялся сюжет.

Вот только лебедем он себя так до конца жизни и не почувствовал.

Влюблённости его — это отдельная драма, достойная отдельного романа. В оперную певицу Дженни Линд, «шведского соловья», он был влюблён до одури; предложение сделать не решился, а она возьми да и назови его «братом». После такого удара обычно пишут либо гениальные вещи, либо ничего не пишут вовсе. Андерсен написал «Снежную королеву». Совпадение? Осколок в глазу и сердце Кая — это ведь буквальная метафора того, что происходит, когда человека внутри что-то намертво замораживает после отказа.

Был у него ещё Эдвард Коллин — многолетняя, мучительная, безответная привязанность, о которой до сих пор спорят литературоведы: дружба это была или всё-таки нечто большее, что в девятнадцатом веке даже в дневнике страшно было назвать своим именем.

А вот история, которую обожают литературные сплетники. Чарльз Диккенс как-то пригласил Андерсена погостить на пару дней. Тот прожил у него пять недель. Пять. После отъезда гостя Диккенс повесил в комнате табличку — переводится примерно так: «Здесь пять недель спал Ганс Андерсен, которые всей семье показались вечностью». Дружба после этого, кстати, так толком и не восстановилась.

Смешно. А теперь — жутковатое.

Андерсен панически боялся быть похороненным заживо. Каждый вечер клал у изголовья кровати записку: «Я не мёртв, только сплю». В путешествиях таскал с собой моток верёвки — на случай пожара в гостинице, чтобы спуститься из окна. Дома, если верить биографам, у него была отдельная тревожная привычка проверять, заперты ли двери, по три-четыре раза за вечер. Кто-то называет это причудами гения. Кто-то — тревожным расстройством, которое просто не с кем было тогда обсудить, не то что термина для него не существовало.

И вот при всём этом — при страхах, унижениях, безответной любви и полном отсутствии собственных детей — этот человек написал сто пятьдесят шесть сказок, которые сегодня переведены больше чем на сто двадцать пять языков. Больше, чем у Библии переводов было на момент его смерти, если уж сравнивать. «Новое платье короля» превратилось в устойчивое выражение чуть ли не во всех европейских языках. Спросите любого политика, любит ли он, когда его называют голым.

Современность вообще не оставила Андерсена в покое. «Холодное сердце» — это, по сути, вольная и очень голливудская вариация «Снежной королевы», собравшая в прокате больше миллиарда долларов; Эльза со своим ледяным дворцом — прямой потомок андерсеновского Кая, только уже без осколка, зато с продюсерским бюджетом. Копенгагенская статуя Русалочки на набережной тем временем стала едва ли не самым битым памятником в истории туризма: её обезглавливали дважды, отпиливали руку, обливали краской, один раз чуть не взорвали. Символ детской доброты, который бесит вандалов сильнее любого политического монумента — это тоже, согласитесь, довольно андерсеновский поворот сюжета.

В его честь, кстати, вручают премию — что-то вроде малой Нобелевки для детских писателей, самую престижную в мире в этой категории. И день его рождения, второе апреля, официально стал Международным днём детской книги. Ирония в том, что человек, при жизни считавший себя чужаком среди взрослых и вечно недооценённым среди коллег-литераторов, стал главным символом именно детства — той территории, куда сам, по сути, никогда толком не был вхож.

Поэтому, когда в очередной раз кто-то скажет вам, что сказки Андерсена — это мило и безопасно, вспомните про осколок льда, про морскую пену вместо свадьбы, про записку у изголовья кровати. Он писал не для того, чтобы убаюкать. Он писал, чтобы кто-то другой — не он сам, слишком поздно — однажды перестал бояться темноты.

Ги де Мопассану сегодня исполнилось бы 176 лет. Цифра сама по себе ничего не говорит — мало ли кому сколько лет. Но вот что говорит: за десять лет активной работы этот человек написал около трёхсот новелл, шесть романов и три книги травелогов. Для сравнения — некоторые современные авторы гордятся одной книгой в пятилетку. Мопассан работал как одержимый. Собственно, одержимость его и убила. Но об этом позже.

Сначала — про удачу. Точнее, про то, что удачи не было вовсе.

Будущий классик французской литературы семь лет провёл в литературных подмастерьях у Гюстава Флобера — друга его матери, который заставлял молодого Ги переписывать один и тот же абзац по двадцать раз, пока в тексте не оставалось ни одного лишнего слова. Никаких публикаций, никаких поблажек. Флобер, как рассказывают, однажды швырнул рукопись ученика через комнату со словами, что описывать дерево может любой дурак, а вот заставить читателя увидеть именно это дерево — совсем другое дело. Жестковато для наставника. Но сработало.

В 1880 году вышел сборник «Меданские вечера» — шесть авторов-натуралистов, один общий замысел (истории о франко-прусской войне), и одна новелла, которая мгновенно затмила остальные пять. Называлась она «Пышка». Мопассану на тот момент было тридцать. Наутро после публикации он проснулся знаменитым — Флобер в личном письме назвал новеллу шедевром, который останется в литературе навсегда. Так и вышло.

Дальше — лавина.

За следующее десятилетие из-под его пера вышли «Заведение Телье», роман «Жизнь» (1883), «Милый друг» (1885), «Пьер и Жан» (1888) — и это далеко не полный список. Писал он быстро, почти без черновиков, будто диктовал самому себе. Критики упрекали его в цинизме: слишком много секса, слишком много денег, слишком мало романтики. Мопассан на это, кажется, вообще не реагировал — он презирал сентиментальность как литературный приём и считал, что задача писателя не утешать читателя, а показывать ему правду, пусть и неприятную.

Вот тут и стоит вернуться к инфлюенсеру. Главный герой «Милого друга», Жорж Дюруа, — бывший унтер-офицер без гроша в кармане, который приходит в Париж и обнаруживает простую истину: карьеру в медиа делают не текстом, а связями. Он спит с женой начальника, потом с женой другого начальника, потом женится на вдове третьего — и на каждой ступеньке становится немного более узнаваемым, немного более цитируемым, немного более нужным газете. К финалу романа нищий солдат превращается в главного редактора крупнейшей парижской газеты и жениха дочери миллионера. Никакого таланта. Только контент, контакты и умение вовремя оказаться в нужной постели. Знакомая схема, не так ли?

Мопассан, к слову, презирал прессу, в которой сам зарабатывал первые деньги журналистикой — и «Милый друг» получился таким едким именно потому, что автор знал предмет изнутри. Он видел, как делаются газеты, как покупаются мнения, как из ничего лепят репутацию. Спустя почти полтора века вся эта механика просто переехала в другой интерфейс.

Роман «Жизнь» — история одной женщины, от юношеских иллюзий до полного разочарования в браке, детях и вообще в жизни как таковой. Толстой, кстати, называл этот роман лучшим французским романом со времён «Отверженных» Гюго — комплимент, надо сказать, царский. «Пьер и Жан» — уже вещь другого сорта, психологический этюд про братьев, ревность и наследство, с предисловием, где Мопассан прямым текстом объясняет свою творческую программу: реализм — это не фотография действительности, а иллюзия правды, тщательно сконструированная художником. По сути, манифест.

При этом сам он был человеком со странностями. Например, ненавидел Эйфелеву башню — считал её уродливым куском железа, испортившим силуэт Парижа — и, по легенде, регулярно обедал в ресторане на первом этаже башни. На вопрос «почему именно там, если вы её так презираете», отвечал: «Это единственное место в городе, откуда её не видно». Шутка, ставшая анекдотом на сто с лишним лет вперёд.

Веселья, впрочем, хватило ненадолго. К середине 1880-х годов здоровье начало сдавать: болезнь, подхваченная ещё в юности, давала о себе знать мигренями, ухудшением зрения, а затем и галлюцинациями. В 1887 году вышла повесть «Орля» — про человека, который постепенно осознаёт, что в его доме поселилось невидимое существо, медленно забирающее его рассудок. Написана она с такой физиологической точностью, что литературоведы до сих пор спорят: где заканчивается вымысел и начинается дневник симптомов.

В январе 1892 года Мопассан попытался покончить с собой. Не получилось. Через несколько месяцев он умер в частной клинике доктора Бланша в Пасси — не дожив полутора лет до сорока трёх. Причина смерти в документах указана осторожно: «прогрессивный паралич». Проще говоря — последствия болезни, которую тогда не умели лечить и о которой не принято было говорить вслух.

Но вот что странно: за эти жуткие последние годы он не написал ничего плохого — просто перестал писать вообще. Наследие осталось прежним: около трёхсот новелл, полдюжины романов и абсолютно новый стандарт для короткого рассказа — экономный, безжалостный, с ударом в последнем абзаце. Чехов читал его внимательно. О. Генри учился у него закручивать финал. Сомерсет Моэм прямо называл себя его учеником.

176 лет — солидный юбилей для человека, который прожил всего сорок два года. Но если приглядеться к современным медиа, к каналам, к тем самым инфлюенсерам, которых он вывел в «Милом друге» за полтора века до появления смартфонов, — становится ясно: Мопассан никуда не делся. Он просто сменил площадку.

Живу на даче в СНТ под Владимиром с апреля по октябрь, а по профессии я — отставной инженер, привычка все чинить и улучшать въелась намертво. В прошлом году сосед по участку, Николай Степанович, объявил войну кротам.

Кроты у него и правда бесчинствовали — весь газон в кочках, как после бомбежки, розы завяли, потому что корни подрыты. Николай Степанович перепробовал все: и дымовые шашки, и вибрационные колышки из магазина за триста рублей — бесполезно. Кроты рыли назло, будто нарочно ровно под теми грядками, куда он их отпугивал.

И вот приобрел он ультразвуковой отпугиватель. Не простой — "профессиональный", как в описании было написано, с регулировкой частоты и радиусом действия аж пятьдесят метров. Установил в грунт, включил на максимум и довольный пошел пить чай на веранду.

Часа через два звонок в дверь. Стоит соседка с другой стороны, Марья Ивановна, и с ней — пес ее, лохматая дворняга Тузик. Оба явно не в духе. У Марьи Ивановны голова гудит третий час, говорит, будто кто-то в ушах комара пускает, а Тузик воет не переставая, забился под крыльцо и вылезать отказывается.

Пошли разбираться. Оказалось, отпугиватель у Николая Степановича бил не только по земле — частота такая, что и людям в ушах отдавалось, особенно тем, кто помоложе слухом, и собакам, у которых слух вообще будь здоров.

Кроты, кстати, и не думали уходить. Наоборот — за ночь появилась новая кочка прямо под самим отпугивателем, будто крот назло рыл соревнование устроил: кто кого перетерпит.

Пришлось Николаю Степановичу прибор выключить, извиняться перед Марьей Ивановной чаем с вареньем и перед всей улицей — коллективным собранием у забора. А кротов в итоге победила банальная вещь: соседская кошка Мурка, которая повадилась охотиться на этом самом газоне и за неделю разогнала все поголовье без единого ультразвука.

Николай Степанович теперь при слове "отпугиватель" морщится, а прибор свой подарил внуку — играть в шпионов. Говорит, хоть какая-то польза от техники нашлась.

Очки я разбил в среду. Наступил. Своими же ногами, в прихожей — они с тумбочки сползли, а я, слепой уже без них, наступил и хрустнул. Оправа пополам, стеклышко вон.

Вот и вся недолга.

Жена, Вера Павловна, посмотрела на меня без сочувствия, как на предмет, отслуживший срок, и сказала:

— Не горюй. Заказала тебе новые. Триста сорок рублей, с диоптриями. Придут в постамат, во двор.

Я человек старой закалки, тридцать лет в проектном институте просидел на снабжении, и слово «постамат» мне сначала не понравилось. Что-то в нем было от протеза. Но Вера сказала — придут, значит, придут. Ей я верю больше, чем себе.

В пятницу тренькнул телефон. Пришло. Ячейка сорок семь, код четыре знака.

Во дворе у нас этот постамат стоит с весны — желтый железный шкаф в человеческий рост, весь в дверцах, будто банк для лилипутов. Народ к нему ходит, тычет пальцем, что-то забирает и уносит с довольным лицом. Я думал — и я так же. Подойду, ткну, унесу.

Наивный человек.

Подхожу. На шкафу — экран, черное стекло, и на нем буквы. Мелкие. А я, извините, без очков. Те самые, которые в ячейке сорок семь, — они мне и нужны, чтобы прочитать, как их оттуда достать. Замкнутый круг, из которого древние греки, я думаю, придумали бы целую трагедию.

Прищурился. Экран показывает что-то бледное. Тычу наугад — «Введите код». Ткнул четыре цифры на ощупь. Экран мигнул красным и написал слово. Какое — не вижу. Но по цвету понятно: не хвалит.

Второй раз. Опять красное.

Сзади подошла женщина с коляской, встала, ждет. Я чувствую ее спиной. Потом дед с болонкой. Потом парень на самокате — этот не встал, а начал кружить рядом, как ворон.

— Дедуль, — говорит парень, — вы код-то помните?

— Помню, — отвечаю с достоинством. — Я цифры вижу. Экран не вижу.

Парень задумался над этой философией и уехал.

Женщина с коляской не выдержала:

— Давайте я наберу. Диктуйте.

Я продиктовал. Она набрала. Экран снова покраснел.

— Так у вас, — говорит, — ячейка-то другого постамата! Тут у нас два во дворе. Ваш — за третьим подъездом.

В этом месте, братцы, во мне что-то дернулось, как рыба на крючке. Два постамата. Кто ж знал, что их два. Стоят себе, как близнецы, и молчат про это.

Пошли всей делегацией за третий подъезд. Женщина с коляской, дед с болонкой — он уже втянулся, ему стало интересно, — и я во главе, слепой полководец.

Второй шкаф. Женщина набрала код. Зеленое! Дверца номер сорок семь щелкнула и открылась сама, будто поклонилась.

Весь двор, а к тому времени собралось человек восемь, выдохнул с облегчением, как на футболе, когда наконец забили.

Я достал коробочку. Маленькую, легкую. Открыл прямо там, при всех, — надел очки на нос.

И тут двор из тумана превратился в двор.

Я увидел лица. Восемь человек. Все смотрят на меня с той особой теплотой, с какой смотрят на выздоравливающего. Женщина улыбается. Дед держит болонку. Экран первого постамата, вдалеке, за третьим подъездом, — теперь я его отлично читаю, метров с тридцати. Там крупно, черным по белому: «Соседний аппарат».

Оно там все время было написано. Крупно.

Просто я был без очков.

— Ну вот, — сказала женщина с коляской. — Теперь-то вы все видите.

— Теперь вижу, — согласился я.

И это было чистой правдой. Впервые за неделю я видел решительно все: и двор, и людей, и желтый шкаф, и собственную свою фигуру, которая двадцать минут воевала с железом за право прозреть.

Домой я шел в новых очках, триста сорок рублей, с диоптриями.

Вера встретила в дверях.

— Забрал?

— Забрал.

— Легко нашел?

Я посмотрел на нее ясным, вооруженным взглядом человека, которому нечего больше скрывать.

— В два счета, — сказал я. — Дело нехитрое.

Врать в очках, между прочим, гораздо удобнее. Видишь, куда врешь.

Марсель Пруст страдал астмой, мигренями и неопределенной болезнью, которую врачи диагностировали по-разному. Он был ипохондриком в классическом смысле — но его ипохондрия, похоже, была вполне обоснована.

В его личном архиве, который хранится в Национальной библиотеке Франции, найден дневник 1890-х годов. Он написан карандашом, почерк дрожащий, листья исписаны с обеих сторон.

Дневник — это не рефлексия о жизни. Это медицинское описание боли.

«8 апреля. Мигрень началась в 4 часа утра. Боль началась в затылке, затем распространилась на правый глаз. Светобоязнь. Тошнота. Затем немеет правая рука. Это похоже на прошлый раз, но интенсивнее. Принял морфин. Прошло в 11 часов».

Пруст фиксировал время начала и конца боли, интенсивность, симптомы-спутники, какие лекарства помогали, как боль влияет на способность писать.

Интересно, что эти записи совпадают с периодом написания первых набросков его романа. Ученые обнаружили корреляцию: дни, когда боль была сильнее всего, совпадают с днями, когда Пруст писал о чувствах утраты и разочарования.

«Он как бы превращал физическую боль в метафизическую», — объясняет куратор Сорбонны.

Одна запись особенно поражает. 3 декабря 1895 года: «Боль исчезла. Обычно это хорошее событие. Но я волнуюсь. Без боли я не знаю, как писать. Боль — это мой ритм, мой метроном. Что я буду писать завтра?»

Дневник опубликован в 2023 году ограниченным тиражом как приложение к научному изданию писем Пруста.

Старая фотография, запонка, исписанный дневник — предметы хранят историю. Но в романе предмет часто просто указывает на событие. Ошибка. Предмет должен скрывать историю. Герой берет в руки старую коробку спичек, и читатель видит, как его лицо меняется. Герой не рассказывает, что случилось. Герой молчит. Но молчание наполнено смыслом, потому что предмет работает как якорь памяти. Читатель начинает гадать: что здесь произошло?

Предметы в литературе работают как немые свидетели. Они не лгут, они просто помнят. Если герой берет в руки потертый шахматный конь, это не просто описание реквизита. Это вход в его историю, в то событие, которое он не может забыть, потому что предмет существует. Предмет настоящий. Он весит. Он занимает место.

В повести Валентина Распутина «Прощание с Матерой» весь остров становится предметом. Люди прощаются с землей, на которой жили. Каждый куст, каждая деревья, каждый дом — предмет, который помнит больше, чем хозяева. Предметы пережили людей, потому что они — материальное воплощение памяти. Вода поднимается, остров уходит под воду, и люди остаются без этих предметов. Это смерть. Не физическая смерть, а смерть памяти.

Практика: выбери один предмет, который герой касается в самый напряженный момент. Это может быть кольцо, монета, камень. Не описывай историю этого предмета прямо. Опиши только то, как герой его держит. Как долго. Как он его вращает в руках. Выводов не делай. Читатель сам поймет, что здесь произошло что-то важное. Предмет станет порталом в прошлое, который герой не может закрыть.

Потому что предметы не лгут. Они существуют, в отличие от слов, которые ветер разносит. Предмет — это материальное доказательство того, что было. И если герой его держит, значит, событие было реальным. Значит, он сам был реальным в тот момент.

Зина одиннадцать лет заведовала бюро находок на вокзале. Зонты, перчатки, кошельки без хозяев — самые залежавшиеся раз в месяц списывали на склад.

Один рюкзак она списывать не давала. Розовый, с котенком, лямка подшита синей ниткой — сама подшивала, когда та треснула, еще в первый месяц.

Начальник злился: инструкция, три месяца хранения, точка.

Зина отвечала одно: «За ним придут».

Через девять лет пришла девушка лет двадцати. Показала на телефоне детское фото — она же, с этим рюкзаком, у турникета.

— Мама сказала, я потеряла его перед тем, как... — она не договорила. — Спасибо, что сохранили.

Зина протянула рюкзак. Под подкладкой все это время лежала бумажка с номером — на случай, если дочь потеряется. Номер давно молчал.

Работаю ветеринаром в деревне под Тамбовом двадцать девятый год, участок обширный — от коров до кроликов, всех лечу, кому мозоль на копыте, кому глист завелся. Но самый памятный пациент — не пациент вовсе, а сосед пациентки, козел по кличке Борис.

Хозяйка, баба Тоня, держала козу Милку — молочница отменная, три литра в день давала, я к ней раз в месяц заезжал прививки колоть. А рядом, в соседнем сарае, жил тот самый Борис — вредный, лохматый, рога загнутые, будто у черта из мультика.

Так вот, Борис повадился щеколду открывать. Не поверите — губами подцеплял, головой поддевал, и через минуту уже гулял по всей улице. Бабка Тоня замки меняла три раза, специальный крючок городской племянник приваривал — бесполезно. Борис как заправский медвежатник щелкал любую защелку.

Однажды приехал я к Милке на плановый осмотр. Открываю калитку — а Борис уже там, стоит посреди двора, как хозяин. И, что характерно, стоит у моей машины, обнюхивает бампер с явным профессиональным интересом.

Пока я с Милкой возился — вакцина, укол, все как положено, — Борис времени зря не терял. Залез, зараза, в открытую дверь моей "Нивы", где на заднем сиденье лежала сумка с инструментами.

Выхожу — а он жует. Спокойно так, с достоинством, будто это законный обед. Жует мою резиновую перчатку. Вторую уже успел под сиденье закатить.

Отобрал я перчатку — точнее, то, что от нее осталось, — а Борис недовольно заблеял, развернулся и попытался боднуть переднее колесо. Не со зла, скорее из принципа: мол, моя территория, я тут решаю.

Баба Тоня хохотала до слез, глядя на эту сцену, а после сказала фразу, которую я запомнил на всю жизнь: "Вы его, доктор, не ругайте. Он у нас идейный — все, что плохо лежит, считает общественной собственностью". С тех пор я к Милке приезжаю с запасной парой перчаток и запертой машиной. Борис, впрочем, до сих пор пытается подобрать код к багажнику.

Год выхода — 2006. Автор — Кормак Маккарти, американец, которого принято сравнивать то с Фолкнером, то с библейскими пророками, и оба сравнения, как ни странно, справедливы. Жанр — постафокалиптическая проза, хотя сам Маккарти наверняка бы поморщился от этого ярлыка. Объем — около двухсот страниц, читается за один долгий вечер или три коротких. В 2007-м роман получил Пулитцеровскую премию, что для книги без единого имени собственного внутри — редкость почти неприличная.

О чем это все? Отец и сын идут на юг. Мир вокруг — пепел. Ни птиц, ни зелени, ни солнца толком нет — только серое небо, будто кто-то забыл его постирать. Куда они идут, зачем — читателю объяснят не сразу и не полностью, но это и не важно, потому что дорога тут не маршрут, а состояние.

Сюжет, если вглядеться, почти отсутствует — во всяком случае, в привычном понимании, где есть завязка, кульминация и развязка, аккуратно разложенные по полочкам, как учат на семинарах по creative writing; вместо этого — цепь эпизодов, нанизанных на нить голода, холода и страха перед людьми, которые страшнее самой катастрофы.

Голод. Холод. Страх. Три слова, вокруг которых крутится вся книга. И еще — любовь, хотя Маккарти ни разу не произносит этого слова вслух, будто оно тоже сгорело вместе со всем остальным.

Что действительно подкупает — так это язык, вернее, его демонстративная скудость: Маккарти отказался почти от всей пунктуации, выбросил кавычки в диалогах, экономит на запятых так, будто они тоже дефицитный ресурс в этом обугленном мире, и поначалу это раздражает, спотыкаешься, перечитываешь фразу дважды — а потом вдруг понимаешь, что именно так и должен звучать язык людей, для которых грамматика — последнее, о чем стоит беспокоиться.

Диалоги короткие. Обрывочные. Отец и сын почти не договаривают фраз до конца — и это работает лучше любого психологизма. Веришь сразу.

Отдельно стоит сказать про то, как автор обращается с насилием: оно есть, оно страшное, но подано без смакования, скупо, почти протокольно — пара предложений, и дальше герои идут дальше, потому что останавливаться нельзя, потому что остановка в этом мире равна приговору.

Что плохого. Монотонность — это не баг, это фича романа, но она же и главный барьер для многих читателей: страница за страницей одно и то же — пепел, голод, укрытие, снова дорога. Кто-то бросит на пятидесятой странице со словами "ну сколько можно". И это будет справедливая претензия, чего уж там.

Предыстория катастрофы отсутствует полностью. Что случилось с миром — не объясняется никогда, ни намеком, ни оговоркой. Для одних это гениальный ход (ужас не нуждается в объяснении), для других — раздражающая недосказанность, будто автор сам не придумал, что произошло, и решил не заморачиваться.

Юмора нет вообще. Ни грамма. Готовьтесь.

Кому читать. Тем, кто способен выдержать текст без сюжетных подпорок, без интриги в привычном смысле, без надежды на хеппи-энд, зашитый в структуру. Тем, кому интересна не история выживания, а история того, что остается от человека, когда убрать все декорации цивилизации — города, законы, соседей, вежливость.

Кому не читать. Любителям динамичного постафокалипсиса в духе "Дня триффидов" или зомби-боевиков — тут скука обеспечена почти гарантированно. Тем, кто ищет объяснений и логичный мир-билдинг — тоже мимо, Маккарти строить мир не собирался, он строил зеркало.

Вердикт. Читать стоит — но один раз, медленно, без спешки, желательно не в метро между делом. Это не книга для отдыха, это скорее упражнение — как долгая прогулка по холоду, после которой чувствуешь себя странно живым.

Оценка — 8 из 10. Балл снижен за монотонность и почти полное отсутствие сюжетной динамики во второй половине книги; но за язык, за отца, который несет огонь не потому что верит, а потому что больше нести нечего, — балл можно было бы поднять и выше. Восемь, пожалуй, справедливо.

Вот говорят: хороший диван в дому — это, гражданин, солидность и полное тебе уважение от родни. Сел на пружину — и ты уж не голь перекатная, а человек при обстановке. Врут, братцы мои. Я через один такой диван весь двор на ноги поднял, тещу до нашатыря довел и сам под конец на нем же сидя ночевал. А началось все, как водится, с похвальбы.

Теща моя, Пелагея Федоровна, женщина крупная и с убеждениями. Приедет, бывало, к нам на Петроградскую, сядет, чаю нальет и заведет свое:

— А вот у Верочки, у сестры твоей жены, мягкая мебель. Диван, два кресла. Гарнитур.

— У нас табуретки, — говорю. — Крепкие.

— На табуретке, Коля, сидит человек без будущего.

Ну и все. Точка. После такой фразы и жить-то неохота, а хочется одного — мебели.

И вот получил я премию — двадцать два рубля за квартальный отчет — да прибавил отложенное на зимнее пальто, и вышло у меня девяносто четыре рубля с копейками. Пальто, думаю, дело наживное. А диван — это, братцы мои, репутация.

Пошел в комиссионный на Большом. Стоит он там. Красавец. Плюш бордовый, валики тугие, спинка с зеркальцами. Полуторный. Продавец, гражданин в нарукавниках, обошел его кругом, как барышник коня, и говорит:

— Берите, не сомневайтесь. Мебель бывшая профессорская. На таком не сидят. На таком заседают.

Я и купил. Отдал все до копейки, велел доставить по адресу и пошел домой гордый — будто не диван приобрел, а дачу под Сестрорецком.

Через два дня, в субботу, подъезжает к дому полуторка. Двое грузчиков сгружают мое сокровище на тротуар. Собирается народ. Соседка Клавдия Петровна руки к щекам: «Ох, барский!» Мне лестно. Я стою, распоряжаюсь, будто всю жизнь диваны заносил.

А дальше вышла заминка.

Лестница у нас на второй этаж — винтом. Узкая, с поворотом, будто ее строили для людей худых и вовсе без имущества. Занесли грузчики диван в подъезд, дошли до поворота — и стоп. Не идет. Ни валиком, ни спинкой, ни боком, ни как.

— Косо давай! — командует один.

— Куда косо, тут стенка!

Крутили они его минут сорок. Или час — кто считал. Диван застрял намертво: ни вверх, ни вниз, ни туда, ни сюда. Перегородил всю лестницу так, что жильцы стали через него перелезать, как через плетень.

Тут спустился сосед мой, Пал Палыч Гусев, человек технический, служил на заводе по такелажной части. Обошел диван, постучал по валику костяшкой, будто доктор по грудной клетке, и вынес заключение:

— Через дверь — гиблое дело. Только окном.

— Каким таким окном?

— Твоим. На веревках подымем и в окно, аккурат.

И весь двор загорелся. Мужики притащили веревки, кто-то приволок блок, мальчишки визжат, Клавдия Петровна крестится на всякий случай. Грузчики за отдельный полтинник согласились лезть на крышу сарая. Опутали диван крест-накрест, как пойманного разбойника, и стали подымать.

Подымали всем миром. Диван поплыл вверх — тяжелый, важный, покачиваясь боками, — и весь двор задрал головы. Красиво шел. Как дирижабль над Марсовым полем.

И тут веревка возьми да проскользни.

Диван качнулся, развернулся кормой и — хрясь углом по моему окну. Рама вон, стекла вдребезги, а горшок с геранью полетел вниз и разбился аккурат у ног тещи.

Да-да. Пелагея Федоровна как раз прибыла. Стоит на тротуаре в новой шляпке, с гостинцем в руке, и глядит вверх — туда, где над ее головой на веревках болтается зятнин диван. Молча глядит. Страшнее всяких слов.

Кое-как впихнули. Втащили в окно, поставили посреди комнаты — и он встал. Занял все. От стены до стены, от буфета до печки. Дверь после него открывалась ровно на ладонь: голову просунуть — и весь простор.

Поднялась теща наверх. Постучала. А войти-то и не может — диван дверь изнутри держит.

Просунула она в щель голову, оглядела мои владения одним глазом и вынесла приговор:

— Тесно у вас, Николай. И плюш линялый. У Верочки ярче.

Голову вынула. Ушла.

Так я, братцы мои, перед тещей в обстановку и вышел. Боком. Через выбитое окно.

Стекло я после вставлял три недели. Пальто в ту зиму так и не купил — ходил в старом, с подвязанным хлястиком. А спал с тех пор на новом диване сидя: лечь во всю длину было можно, да только тогда не открывалась дверь, а мне поутру на службу.

Зато солидно. Профессорская, говорят, мебель.

На такой, оказывается, и вправду не ложатся. На такой сидят.