Лента контента

Дворник встает раньше всех. Раньше дворника встает только другой дворник — из соседнего двора, и исключительно назло.

Любовь Петровна Ковшова мела двор на улице Калинина девятнадцать лет. Пять утра, темень, минус пятнадцать, движок-скребок наперевес, на поясе — мешочек с пескосолью. И одна истина, вбитая в голову крепче пенсионных начислений: с грязью не воюют. Грязь — она как вода, у нее свой норов и свой уклон. Воевать будешь — надорвешься и все равно проиграешь. А вот управлять — это можно. Мети по ветру, не против. Соль сыпь туда, где лед намерзнет к обеду, а не где он уже есть. Знай, куда стечет вода, когда потеплеет, — и расчищай сток заранее.

Простые вещи. Только никто ж их не знает, кроме дворников да еще, может, бога.

В то утро по двору поползла странная поземка. Серая. Не снег — снег белый и легкий, а это стелилось плотно, вязко, будто кто рассыпал золу пополам с туманом. Люба пригляделась. Понюхала (профессиональное). Пахло пылью и чем-то кислым, вроде погреба.

— Это еще что за прелесть, — проворчала она и, как всякий нормальный дворник, ткнула непонятное скребком.

Скребок зазвенел. По лезвию пробежала синяя искра. Перед глазами вспыхнуло — прямо в воздухе, как ценник в магазине, — голубое окошко с четкими буквами:

[Контакт с Серью. Чутье к Сору пробуждено.]

А потом двор на Калинина сложился и пропал.

Раскрылся Люба на мощеной площади — огромной, в клубящемся сером мареве, под чужим небом цвета старой простыни. Со всех сторон вставали дома — высокие, тесные, вкривь и вкось, по колено залитые той самой серой дрянью. Дрянь шевелилась. Кое-где она сбивалась в комья, комья уплотнялись, отращивали короткие лапы и слепые морды и ползли, оставляя за собой пылевой след. Мерзкие. Как ожившие катышки из-под дивана, только с кошку ростом.

Перед носом висело окошко.

[Уровень 1. Метла: 2. Навык: Чистый участок.]

— Ну здравствуйте, — сказала Люба окошку. Окошко не ответило.

Разобралась она быстро — не девочка, паники на такое уже не хватало. По площади метались люди в серых балахонах, с метлами, у которых прутья светились холодным огнем. Гильдия Метельщиков, как выяснилось позже. Они с криком налетали на серых тварей — их тут звали сорники — и лупили огненными метлами, жгли, расшвыривали. Сорник вспыхивал, рассыпался облаком серой пыли —

и из этого облака через минуту слипались два новых.

Люба смотрела на это минут пять. Или десять. И в груди у нее закипало знакомое, тяжелое, профессиональное раздражение — то самое, с каким она девятнадцать лет смотрела на жильца, что метет окурки с балкона вниз, себе же под окна.

— Да кто ж так метет, — не выдержала она наконец. — Против ветра только дурак метет. Вы ж его не убираете. Вы его размазываете.

На нее обернулся Метельщик — молодой, чумазый, с обгоревшими бровями.

— А ты кто такая? Новенькая? Серь не выметешь, баба. Серь только выжечь можно.

— Выжечь, — повторила Люба. И посмотрела на площадь по-настоящему. Как на двор.

А площадь имела уклон. Любой камень, любая мостовая имеет уклон, вода дура, она сама покажет куда. Серь стекала в низкую часть, к западу, где между двумя домами чернел провал — забитый, заросший коростой сток. Старый ливневый коллектор, которым, судя по виду, не пользовались поколениями. Зато сверху, с востока, по утрам тянул ровный ветер — она его уже спиной чуяла, как чуяла сквозняк в своей подворотне.

Ветер — с востока. Уклон — на запад. Сток — на западе и забит.

Господи, да это ж элементарно.

[Чутье к Сору: обнаружен поток. Уклон 4°. Ветер попутный.]

— Эй, — сказала Люба Метельщику. — Огнем больше не махай. Ты споры разносишь, бестолочь. Веди к старшему. Я вам ваш город за два утра размету. Если руки есть.

Старший — Гильдмейстер, сухой дядька с лицом как несмазанная петля, — слушать не хотел. Потом захотел, потому что сорники как раз прорвали нижний ярус, где жили те, кто победнее, и там уже кричали. А когда кричат — слушают даже дворника.

План был простой до стыдного.

Первое: не жечь. Собрать всех, у кого есть метлы, в одну линию поперек площади, лицом на запад, спиной к ветру. И мести. Не каждый сам по себе, а разом, стеной, одним длинным валом — толкать Серь вниз по уклону, помогая себе ветром. Серь не огонь любит. Серь, как всякая грязь, терпеть не может, когда ее собирают в кучу и лишают простора.

Второе — и тут была цена. Сток на западе забит, и в него надо спуститься и вскрыть. А в стоке, в теплой сырой темноте, жил, само собой, самый жирный сорник — с корову, не с кошку. Полезла Люба. Кто ж еще. Девятнадцать лет по колодцам и подвалам, где прорвало трубу, — ей ли бояться темноты с запахом погреба.

Ломом (земным, своим, который попал вместе с ней — единственная родная вещь в этом мире) она сшибла коросту с решетки. Тварь в темноте зашевелилась. Люба не стала драться. Люба открыла заслонку — ту, что веками держала воду, — и вся серая река, которую сверху гнали метлами, обрушилась в коллектор разом. Вместе с жирным сорником. Его просто смыло, как смывает все, что забыло про уклон и напор.

Наверху площадь очищалась на глазах. Серое марево отступало, и под ним проступал настоящий камень — светлый, в разноцветных плитках, которого тут, похоже, лет сто не видели.

Лому Люба лишилась. Его заклинило в заслонке, и доставать было нельзя — вода шла. Постояла она над черным провалом, где утонула единственная родная железка, и вздохнула. Ну, лом. Хороший был лом, тагильский. Жалко.

[Уровень 3. Метла: 5. Сила: 4. Новый навык: Управление потоком.]
[Внимание: источник Серь не устранен. Поток возобновится.]

Вот это последнее окошко Любе не понравилось.

Она вытерла руки о фартук, отдышалась. Гильдмейстер смотрел на нее — уже без спеси, а с той особой, нехорошей задумчивостью, с какой начальство смотрит на подчиненного, который оказался умнее. Такое, Люба знала, добром не кончается. Нужный ты им, пока метешь. А как перестанешь быть нужной — припомнят и лом, и слова про бестолочь.

Но не это было главное.

Главное — откуда вся эта Серь вообще лезла. Сток она открыла, уклон нашла, ветер поймала. А вот наверху, откуда серая река текла изначально, в самой высокой точке города, над всеми крышами торчала одна башня. И из ее разбитого верха, тонко и ровно, будто кто-то там, наверху, аккуратно и методично сыпал золу в мир, тянулась серая струйка.

Кто-то сорил. Сверху. Нарочно.

[Квест: Найти исток Серь. Награда неизвестна.]

Люба поправила платок. Девятнадцать лет на Калинина научили ее одной вещи, которую не знала вся эта огненная Гильдия: бесполезно мести двор, пока жилец с девятого этажа сыплет окурки вниз. Сперва поднимись. Поговори. По-хорошему.

— Ну что, — сказала она башне. — Пойдем знакомиться, сосед.

И взяла чужую светящуюся метлу. Своя-то утонула.

Акваланг врет последним.

Манометр на запястье показывал сто двадцать атмосфер — почти полный баллон, минут на сорок работы. Антон Градов верил манометру больше, чем прогнозу погоды, начальнику смены и бывшей жене вместе взятым. Прибор не обижается и не уходит к другому. Прибор просто честно показывает, сколько тебе еще дышать.

Восемнадцать метров. Рыбинское водохранилище, створ у плотины — там, где под бурой водой стоит то, что когда-то было городом. Мологу затопили до войны. Людей вывезли, дома бросили, колокола снимать поленились. Семьдесят лет вода точит кирпич, а кирпич стоит. Упрямый, как местные.

Градову платили за осмотр водосброса перед ремонтом. Работа непыльная — если тут вообще уместно слово «пыль». Он проверял швы, фотографировал трещины на нашлемную камеру и думал о том, что к пятнадцатому надо отдать деньги за Сонькин бассейн. Дочке семь. Видит он ее раз в месяц, по субботам, через стеклянную дверь секции — сам внутрь не ходит, стесняется. Водолаз, который боится лягушатника с детьми. Смешно.

Сигнальный конец дернулся дважды. Это Женек.

Женя Руднев, напарник, двадцать три года, нырял второй сезон и до сих пор радовался рыбам, как будто в аквариум попал. Он работал ниже, у старого церковного фундамента. Два рывка — «порядок, продолжаю». Градов ответил одним — «принято» — и вернулся к шву.

А потом конец обмяк.

Не дернулся. Не натянулся. Просто повис в воде мертвой веревкой, и это было хуже любого сигнала. Пустой трос означает одно из двух: либо карабин отстегнулся, либо отстегнулся человек.

Градов не думал. Думать будет наверху, если будет кому. Он сбросил немного воздуха из компенсатора и пошел вниз, вдоль фундамента, туда, где муть сгущалась в черноту.

И вот тогда перед глазами — прямо на стекле маски, изнутри, где никакой надписи быть не может, — зажглось.

[Система «Глубина» синхронизирована. Отметка −18. Принято решение: спуск к напарнику вопреки приказу. Глубина +1 → −19]
[Хиты = остаток воздуха. Баллон пуст — тонешь. По-настоящему. Чекпоинтов нет]

Хороший юмор у кого-то там наверху. Или внизу. Антон моргнул, думая, что это азот — глубинное опьянение, «наркоз рыбаков», когда мозг на давлении начинает сочинять. Но азот на девятнадцати метрах не сочиняет. Азот приходит позже и говорит глупости, а это говорило по делу.

[Квест «Звонарь». Напарник заклинен у колокольни на отметке −31. Условие провала: его воздух 00:00. Условие успеха: оба на поверхности. Награда: выход из Системы]

Тридцать один метр. Это уже не осмотр, это серьезно. На такой глубине свой же выдох давит на мозги, время горит втрое быстрее, а всплывать потом надо с остановками — иначе кровь вскипит пузырьками, и это, поверьте, обсуждению не подлежит.

Градов посмотрел на манометр. Сто десять. Посчитал в уме — он всегда считал, привычка, которая дважды спасала ему жизнь и ни разу — брак. На спуск, работу и подъем с остановкой впритык. Если возиться — не хватит.

Вниз.

Улицы начинались внезапно. Только что был ил да коряги — и вот уже кладка, угол дома, провал окна, из которого смотрит не человек, нет, просто темнота, но смотрит. Фонарь выхватывал по два метра, не больше. Где-то слева угадывалась ограда. Справа — не пойми что; может, колодец, может, крыльцо. Город лежал на дне целый и абсолютно пустой, как декорация после того, как труппа ушла домой.

Повернувшись на звук — а звук под водой врет, идет отовсюду, — Антон поймал фонарем колокольню. Она торчала из донной мути тупым пальцем, кирпич в кирпич, и верхний пролет был цел. А в пролете висел колокол. Настоящий, бронзовый, позеленевший. Тот самый, который поленились снимать.

И под колокольней, у самого основания, запутавшись в собственном сигнальном конце и в обрывке старой арматуры, бился Женек.

Бился молча. Под водой не покричишь. Он увидел фонарь Градова, и в глазах за стеклом вспыхнуло такое, что Антон потом вспоминал долго. Не страх. Надежда. Хуже страха.

[Решение: не бросать. Глубина +1 → −25... −28... −31]
[Отметка −31. Выносливость +1. Остаток воздуха: 70]

Семьдесят. Женек дышал его воздухом и своим одновременно — от паники жрешь баллон, как не в себя. На манометре у парня Градов разглядел красную зону. Минут пять. От силы.

Арматура захлестнула шланг и ласту. Распутать — не распутать, узел мертвый, вода мутит, пальцы в перчатках — как сардельки. Градов достал нож. Резать свой сигнальный конец — последнюю ниточку к поверхности, к тендеру, к Кольке-страхующему, который сейчас наверху матерится в пустую рацию, — это как перерезать себе пуповину во второй раз. Добровольно.

Он резал.

[Решение: обрыв связи с поверхностью ради маневра. Хладнокровие +1. Связь с тендером: потеряна]

Теперь они были вдвоем против воды, и наверх дорогу помнил только он.

Освободить парня удалось. А вот всплыть — нет. Женькин баллон щелкнул и выдал последний вдох. Пустой. Ноль. Пацан рванулся вверх по-глупому, инстинктом, и Градов поймал его за плечевую лямку, впечатал обратно и сунул в зубы свой запасной автомат — второй загубник, тот самый, из-за которого над ним ржали: «Антоха, ты как пожарный, все с собой таскаешь». Дышите на здоровье.

Один баллон на двоих. Дыши-передай, дыши-передай.

[Воздух общий. Остаток: 40. Скорость расхода ×2]

И тут Система показала последнее окно, и Градов первый раз за все это дело по-настоящему разозлился.

[Для выхода: ударить в колокол. Один раз. Отметка −20, внутри яруса]

Двадцать метров. Наверх, в колокольню, против каждого правила, которое он знал, — потому что всплывать надо медленно, а не нырять внутрь кирпичного пальца с одним баллоном на двоих. Но Антон уже понял эту Систему. Она не про удачу. Она про то, согласен ли ты платить.

Он подтолкнул Женька наверх, к пролету. Внутри башни вода стояла черная и тихая, своя, отдельная от всего. Колокол висел на истлевшем брусе. Языка не было — сгнил, упал на дно сто лет назад.

Градов отстегнул грузовой пояс — свинец, честные восемь кило — размахнулся, насколько позволяла вода, и всадил его в бронзовый бок.

Звук он не услышал. Он его почувствовал — ребрами, зубами, той косточкой в ухе, что отвечает за равновесие. Низкий, бесконечный, как будто город наконец-то выдохнул то, что держал в себе с сорокового года.

[Квест «Звонарь» выполнен. Отметка −20 → подъем разрешен]

Дальше — скучная техника, которую в книжках пропускают, а она-то и держит тебя живым. Подъем. Остановка на шести метрах. Три минуты, по часам, которые теперь были важнее сердца. Сорок на манометре таяли в тридцать, в двадцать. Дыши-передай. Женек смотрел на него и, кажется, впервые в жизни не радовался рыбам.

Они выскочили на солнце с десятью атмосферами на двоих и Колькиным воплем «ЖИВЫЕ!!!» на весь створ. Небо было пошло-голубое, обыкновенное. Чайка орала. Пахло соляркой от катера.

[Квест закрыт. Оба на поверхности. Выход из Системы разрешен]
[Итог: Глубина −31. Выносливость +1. Хладнокровие +1. Открыта запись «Мологские звонари»]

А потом, когда его уже кутали в фольгу и совали горячий чай, перед глазами мигнуло еще раз. Тихо, почти вежливо.

[Новый квест доступен: «Второй звонарь». Колоколов в городе было семь. Звонил ты в один]

Градов закрыл глаза. Чай был сладкий до одури — Колька всегда сыпал от жадности полпачки.

Шесть, значит.

Ну-ну.

Бассейн ночью совсем другой. Днем — крик, свисток, пацаны с бортика сигают, вода мутная от хлорки и народа. А после одиннадцати, когда последнюю группу вывели и тренер ушел, свет над чашей гасят. Оставляют дежурный — синий, подводный. И вода стоит гладкая, как стекло, которое кто-то забыл протереть.

Я тут ночной техничкой шестой год. Зовут меня Люба. Работа простая: помыть кафель, проверить, чтоб нигде не капало, свернуть разделительные дорожки на зиму и сдать смену утренним. Шесть дорожек, канаты с красно-синими поплавками, крутятся на катушке у дальнего бортика.

В тот вечер я шестую свернула первой, с краю. Потом пятую, четвертую. А третья опять распущена.

Опять — потому что я ее точно сворачивала. Накануне. И позавчера. Эту третью я, кажется, сворачивала всю неделю, а она к ночи снова лежит через всю чашу, поплавки чуть дрожат, будто вода под ними только-только успокаивается.

Первый раз я подумала на Витьку, напарника по механике. Он у нас шутник, мог и размотать для хохмы. Спросила. Витька побожился, что к дорожкам не подходил, да и смена у него через день. Я ему поверила. Витька врать не умеет, у него уши краснеют.

Значит, катушка барахлит. Сама разматывается. Логично же? Пружина ослабла, стопор не держит — вот канат под своим весом и сползает в воду. Я даже механику эту потрогала, покрутила. Крутится туго. Не сползет.

Ладно.

Стала я к третьей присматриваться. И вот что заметила. У бортика, где лесенка, вечно мокро. Лужица. Будто кто вылез и прошлепал. Днем-то понятно, днем там сто человек, а ночью откуда? Я вытру насухо, обойду чашу, вернусь — опять мокрый след у третьей. Маленький. Пятка, пальчики. Детский.

Дети у нас в вечерней группе есть, секция, младшие. Плавают как раз по центральным дорожкам — вторая, третья, четвертая, там мелко. Но они в девять уходят, за ними родители, я сама двери за ними запираю на засов. Никто не остается. Я проверяю раздевалки, кабинки, душевые — привычка, вдруг уснул кто на лавке. Пусто всегда.

А след — детский.

Я женщина не нервная. Схоронила мужа, подняла дочь, мне бассейном с его хлоркой голову не задуришь. Нашла себе объяснение и держалась за него, как за поручень. Конденсат. Над чашей тепло, влажно, на холодном кафеле оседает, собирается в понижениях, вот и «лужа». А форма? Форма случайная. Увидишь ногу — будет нога, я ж не слепая, я что хочу, то и вижу в этих разводах.

Держалась я за конденсат ровно до того вечера, когда нашла очки.

Плавательные очки, детские, маленькие, резинка синяя. Лежали на бортике третьей дорожки, аккуратно, дужками к воде, будто снял ребенок и положил, чтоб не потерять. Я их в бюро забытых вещей снесла, у нас коробка такая, картонная, в тренерской. Положила. Записала даже в тетрадку, у нас порядок: «очки дет. син., дорожка 3».

Наутро они опять были на бортике.

Коробку я не открывала. Тренерскую запирала сама. Ключ один, у меня на шее на шнурке весь год вишу. А очки — на бортике, дужками к воде.

В груди похолодело — не резко, а так, медленно, будто кто изнутри приложил ко мне мокрую ладонь и держит.

Я пошла к сменщице, к утренней Нине Петровне. Думаю, спрошу осторожно, не разматывает ли кто дорожку, может, ранний пловец договорился с охраной, за деньги, бывает. Она на меня посмотрела и говорит:

— Люба, ты про третью, что ли?

Я кивнула.

— Дак ее и не используют. С той зимы. Ты ж новенькая была тогда, не застала. Мальчик там. Из младшей группы. Судорога, тренер отвернулся на секунду... Вытащили, да поздно. С тех пор по третьей не плавают. Примета. И родители просили.

Я ей не поверила. То есть поверила в мальчика — такое не выдумывают, да и в газете, говорят, писали. Но что «не используют» — это вранье. Я своими глазами вижу, как по вечерам в третьей плавают дети из секции. Вторая, третья, четвертая — всю неделю, каждый будний день.

Пошла к расписанию. Оно на стене висит, под стеклом, в коридоре у входа. Секция, младшая группа, вечер.

Дорожки: вторая и четвертая.

Третья — пустая клетка. Прочерк. Карандашом кто-то дописал сбоку, мелко, давно: «не занимать».

А я ведь всю неделю своими руками сворачивала третью дорожку. Распущенную. Мокрую.

Очки с бортика я убирать перестала. Пусть лежат. Дужками к воде. И свет дежурный, синий, больше на ночь не выключаю — так, вроде, спокойнее. Хотя кому спокойнее, ему или мне, я уже и не разберу.

Копать я умею лучше, чем говорить.

Это не хвастовство, а ремесло. Землю не обманешь. Идет лопата туго, с хрустом — значит, глина, или корень, или камень. Входит легко, как в масло, — песок, либо торф, либо кто-то здесь уже рыл до тебя и землю ворошил. Опытный землекоп по одному сопротивлению скажет, что под ногами. Мертвая земля и живая пахнут по-разному. Это тоже узнаешь. Со временем.

Меня зовут Уле, я из-под Ставангера, и в этот плоский, продутый ветром край я приехал год назад — как все наши, за землей и удачей.

Север Индианы — это кукуруза до самого окоема. Осенью она шуршит, сухая, рыжая, и в ней воет ветер с большого озера, холодный, с привкусом рыбы и железа. Городок наш маленький: белая церковь, лавка с бакалеей, почта, куда стекаются письма со всех концов — больше, чем в иной город побольше. А на отшибе, в двух милях, за кукурузой, у самой воды — ферма вдовы. Большой дом под кленами, амбар, и свинарник. Длинный, крепкий свинарник, каких я в здешних местах не видал. Свиньи у нее жирные, довольные. Жрут хорошо.

Вдова — наша, норвежка. Крупная, рукастая, лицо гладкое, спокойное, руки — что твои окорока. Говорит мягко, по-нашему, и первым делом накормила меня пирогом. Яблочным, с корицей, с патокой. «Ешь, Уле, ешь, тощий ты совсем». Пирог и впрямь хорош. Только привкус какой-то в нем — горьковатый, миндальный, на самом донце. Я решил — вишневая косточка попала. Бывает.

Наняла она меня копать.

«Погреб мне нужен новый, глубокий, — говорит. — И ямы под столбы в свинарнике, да поглубже, Уле, в рост, не ленись. Свинья, она любит, чтоб прочно».

Платит щедро. Вдвое против того, что в городке. Я и не спорил.

К ней все едут. Это я сразу приметил. Женихи. По письмам, из газеты для наших, из Чикаго, из Миннесоты — вдова, мол, зажиточная, ферму держит, ищет доброго мужа-хозяина. Приезжают нарядные: котелок, часы на цепочке, воротничок крахмальный, в руке — чемодан. И в чемодане, по лицу видать, не белье. Деньги. Сбережения. Приданое наоборот.

Один такой, из Чикаго, веселый, с усиками, все напевал. Граммофон вдовин крутил, пластинку привез модную, и подпевал, сидя на крыльце с трубкой:

«Shine on, shine on, harvest moon up in the sky... I ain't had no lovin' since January, February, June or July...»

Луна-жница, свети, свети. Давно, мол, не любили меня, с самой зимы. Пел и в окошко вдове подмигивал. Та улыбалась, пирог несла.

Наутро чикагского не было. Чемодана — тоже. «Уехал на зорьке, — сказала вдова, пирог режет. — Раздумал. Не по нраву ему свиньи, вишь». Ну уехал и уехал. Только лошадь его в конюшне стояла, и котелок на вешалке висел. Кто ж без котелка и без лошади на зорьке уезжает.

Я копал.

И вот копаю раз в свинарнике яму под столб, в рост, как велено. Лопата вошла легко. Слишком легко. Тут уже рыто. Я насторожился, а все равно рою — привычка. И выворотил. Сапог. Хороший, городской, на пуговицах. С ноги не снятый.

В груди дернулось, будто рыбу подсекли.

Я землю назад покидал. Быстро. Руки сами. Свиньи у загородки сопели, теплые, довольные, и смотрели на меня маленькими умными глазками, будто знали. Они все тут знали, эти свиньи.

Я стал считать. Как землекоп считает — по земле. Сколько в этом свинарнике мест, где копано и закопано. Насчитал много. Сбился. Мертвая земля и живая пахнут по-разному — я же говорил. Весь этот свинарник пах мертвой.

Вечером она позвала меня в дом. «Поешь, Уле. Разговор есть». Поставила кофе и пирог. Яблочный, с корицей. И села напротив, сложив свои окорока на клеенке, и смотрит ласково, спокойно, оценивающе. Как я на землю смотрю, прежде чем копнуть.

«Хороший ты работник, Уле. Старательный. Только, вишь, беда — больно глазастый. В свинарник зачем лазал днем, а? Я тебе под столб велела, а ты, вишь, глубже взял».

Кофе передо мной. Горячий. И от него тянет тем самым — горьким, миндальным, со дна.

И граммофон за ее спиной крутится, забытый с утра, шипит и тянет чикагскую пластинку: «...I ain't had no lovin'... since January, February, June or July...»

Я на чашку смотрю. Она на меня.

«Пей, милок, — говорит. — Остынет».

Землю не обманешь, думаю. Идет легко — значит, уже рыто. А под эту ферму, под этот дом, под этот свинарник у холодного озера — рыто давно и много. И еще одна яма в рост выкопана, свежая, моими же руками. Под столб.

Под столб ли.

Я копать умею лучше, чем говорить. И бегать, оказалось, тоже умею — лучше, чем думал. Кофе я не тронул. Опрокинул чашку ей на клеенку, вскочил — и в кукурузу, в черную, шуршащую, воющую, под эту луну-жницу, что светила так, будто ей все равно.

Я бежал до самого городка. Два часа по стерне, падал, вставал. А на почте утром сказал: там, на ферме у озера, под свиньями — люди. Много. Городские женихи, что приезжали и не уезжали.

Мне не поверили. Батрак, иностранец, пьян поди был, со страху померещилось. Вдова — достойная женщина, пироги печет, в церковь ходит.

А через месяц ферма сгорела. Дотла, ночью. Нашли на пепелище тела — детишек ее и женщину без головы. Говорили: вот и вдова, прибрал Господь. Только землекопа не обманешь: та женщина была мельче вдовы на две головы. Чужая. Подложенная.

Саму вдову не нашли. Ни тогда, ни после. Копали весь свинарник, весь сад — выкопали столько, что город поседел и перестал об этом говорить вовсе.

А я уехал. Далеко, на запад, где нет озера и нет кукурузы. Копаю по-прежнему — ремесло есть ремесло. Только теперь, прежде чем воткнуть лопату, замираю и слушаю землю. Не рыто ли тут до меня.

И если идет слишком легко — я кладу лопату и ухожу. Потому что где-то ходит по земле женщина с руками-окороками, печет яблочный пирог с миндальным привкусом на донце и ищет доброго, старательного работника. Глазастого только не любит.

А я, вишь, глазастый.

В Иркутске зима звенит. Правда звенит — выйдешь утром на набережную Ангары, а воздух сухой, минус тридцать, и каждый звук в нем долетает до тебя целым, не растрепанным: скрип снега, гудок теплохода, вмерзшего в затон, собственное дыхание.

Ангара не замерзает. Единственная река, что вытекает из Байкала, — она идет черная и дымящаяся всю зиму, и над ней стоит пар, и в этом паре тонут фонари.

Я приехала на неделю. Искать прадеда.

Его похоронили в двадцатых на Иерусалимском кладбище — так называли старый некрополь на горе над городом. Потом, в тридцатые, кладбище снесли. Сделали парк. Детский парк, с каруселями, прямо на костях. В Иркутске об этом говорят вполголоса, но говорят все.

Теперь там снова что-то вроде мемориала. Кресты вернули. Дорожки расчистили. И есть сторож.

Я пришла под вечер — короткий иркутский вечер, когда в четыре уже темно. Снег скрипел. Между голых лиственниц горели редкие фонари, и у одного стояла будка, а из трубы будки шел дым — прямой, как линейка, в безветренном морозе.

Дверь открылась сама. Будто меня ждали.

— Замерзнете, — сказал он. — Заходите к печке.

Его звали Савелий. Молодой — или нет. Лицо гладкое, а глаза старые, темные, как ангарская вода зимой. В будке пахло березовыми дровами и еще чем-то — сухим, холодным, как снег, который долго лежал и слежался в лед.

Я назвала фамилию прадеда. Савелий не полез в бумаги. Он закрыл глаза.

— Есть такой, — сказал он через полминуты. — У северной дорожки. Под старой лиственницей, той, что раздвоилась. Крест сбили в тридцать шестом, камень увезли на бордюр. Но он там. Лежит. Я знаю.

— Откуда?

Савелий открыл глаза и посмотрел на меня. В будке было тепло, а по спине у меня пробежал тот холодок, который не от мороза.

— Я их всех знаю, — сказал он просто. — Здесь шестьдесят тысяч. Весь старый Иркутск. Купцы, ссыльные, декабристские вдовы, китайские торговцы с Шанхайки. Я каждого по имени. Это ведь моя работа — помнить. Когда снесли кресты, помнить стало некому. Кроме меня.

Я приходила к нему каждый вечер.

Днем я бродила по городу — по Карла Маркса, по деревянному кружеву Иркутска, по разноцветному Сто-тридцатому кварталу, где отстроили старые усадьбы и где туристы пьют глинтвейн у Бабра — чугунного зверя с соболем в зубах, символа города. Я фотографировала наличники. Пила кофе. Жила как нормальный человек.

А вечером ноги несли на гору, к будке с печкой.

Мы грели руки об один чайник. Он рассказывал истории мертвых — и так рассказывал, будто сам при них был. Про пожар семьдесят девятого года, спаливший полгорода. Про золотопромышленника, что заказал себе склеп с хрустальной дверью. Про девочку-китаянку, которую звали на самом деле не Лида, а он один помнил ее настоящее имя и однажды прошептал его мне — три слога, нежных, как снежинки.

Однажды я спросила напрямую:
— Савелий. А тебя — кто помнит?

Он долго молчал. Печка трещала.

— Никто, — сказал он наконец. — Мой камень тоже увезли. На бордюр. Где-то на улице Ленина я, может, под чьими-то валенками лежу.

Я думала, он шутит. Так жутко шутит — в его духе. Я засмеялась. А он — нет.

Он взял мою руку. Его пальцы были не холодные — вот что странно. Теплые от печки. Живые. И в этом было хуже всего: я не могла понять, кто передо мной. Человек, выдумавший себе роль хранителя мертвых? Или мертвый, выдумавший себе тепло?

— Не приходи больше, — сказал он тихо. — Ты живая. От тебя пахнет улицей, кофе, морозом с воли. А я тебя к земле тяну. Чувствую, как тяну. И мне это... нравится. Вот почему — не приходи.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

— А если приду?

— Тогда однажды я тебе тоже прошепчу твое настоящее имя, — сказал Савелий. — И ты останешься. И будешь помнить вместе со мной. Долго. Очень долго.

Я ушла в ночь. Снег скрипел под ногами так громко, будто кричал.

Наутро я пошла в архив — иркутский, областной, на улице Байкальской. Нашла списки захоронений старого некрополя, те, что уцелели. Искала прадеда.

Нашла.

А строчкой ниже — другое. «Савелий Трофимов, смотритель кладбищенский. Утонул в Ангаре, спасая ребенка, зимою 1911 г. Похоронен за счет городской управы при вверенном ему погосте».

Я закрыла папку. Руки не слушались.

Вечером я все равно поднялась на гору. В последний раз — поезд уходил утром.

Будка стояла темная. Печка не дымила. Дверь приоткрыта, внутри — холод, какого в живом жилье не бывает.

А на столе — чайник. Еще теплый.

И записка, углем, кривыми буквами: «Нашел твоего прадеда по-настоящему. Поставил крест. Северная дорожка, раздвоенная лиственница. Прощай. И спасибо, что помнила меня — пусть неделю, пусть зря. Больше ста лет никто не помнил».

Я дошла до раздвоенной лиственницы. Снег под ней был истоптан — свежими следами, крупными, мужскими. А в землю врос новый крест. Простой. С именем моего прадеда.

И рядом с ним — еще один холмик снега. Поменьше. Без креста. Будто кто-то лег рядом и укрылся.

Я очистила варежкой клочок земли у этого второго холмика и воткнула в снег все, что было, — веточку лиственницы, перевязанную ниткой.

И прошептала то имя. Три слога. Савелий. Трофимов. Смотритель.

Пусть хоть кто-то помнит.

С Ангары полз пар, и в нем тонули фонари, и мне на секунду почудилось — в этом паре, у северной дорожки, кто-то поднял руку. Не прощаясь. А будто грея ладонь о мой уходящий живой след.

В Разводье дорог нет. Есть вода — и вода эта ходит.

Река тут не одна. Река тут распускалась на сто рукавов, на ерики, затоны, раскаты, на протоки без имени, и все они жили своей жизнью: за ночь ерик мог обмелеть, а там, где вчера бродили куры, к утру качалась лодка. Камыш стоял стеной, выше человека, и в нем ничего не разглядеть. Кто в Разводье вырос — тот воду читал. Кто не вырос — тот в ней и оставался.

Потому и держали тропников.

Тропник воду не читал — он ее ходил. Во сне. Ляжет затемно, закроет глаза, и тот, другой, сонный Тихон встанет и пойдет по ночной воде, по всем рукавам разом, узнает, где нынче глубь, где перекат, где коряга сторожит под самой гладью. А проснется — и рисует. Углем по бересте. Вот тебе тропа: держись знаков — дойдешь.

Только за каждую верную тропу платилось годами.

Тихон был молод с виду не по годам прожитым. Когда рисовал — прибавлялось. Утром ляжет парнем, встанет к полудню — а у висков седина, и спина день-другой не разгибается. Карта стоила лет. Трудная — пригоршню, легкая — чуток, но брала всегда. Тропники в Разводье до старости добирались годам к тридцати, а помирали молодыми стариками.

Была у Тихона береста. Чистая. Он ее не трогал — лет берег.

Хотел однажды, пока не сносился вовсе, уйти во сне в один затон. Тот самый, глухой, за Черными раскатами, где вода не отдает обратно того, что взяла. Туда ушла отцова лодка, когда Тихон был от горшка два вершка. Хотел хоть во сне дойти. Постоять. Поглядеть, как там отцу — тихо ли. А на такую тропу, на дальнюю, надо много лет зараз. Вот и копил. Как скупец монету.

На рассвете, когда туман лежал на воде парным молоком, прибежала Веснянка.

Без стука влетела. Платок на плечах, сама белее того тумана.

— Первушка, — выдохнула. — Мальчонка мой. С вечера в раскаты пошел, верши глядеть. Не воротился.

Тихон уже вставал.

— А ночью, — она давилась словами, — ночью вода перевернулась. Сверху идет, большая. К вечеру низины накроет. Все ерики перекинуло, никто не ведает, где нынче что. Утоп либо на островке сидит, ждет, а островка того к ночи и не станет...

Она не договорила. Да и чего тут.

Без свежей тропы в раскаты не сунешься — вода за ночь стала чужой, незнаемой; пошлешь людей наугад, и будет не один пропавший, а пять. Это все в Разводье знали с пеленок.

Он поглядел на свою чистую бересту. Она лежала на полке, свернутая, ждала. Отец ждал в ней — тот затон, та тихая глухая вода.

Потом поглядел в окно, где подымался туман и где-то в нем сидел на тающем островке чужой мальчонка.

— Будите, как солнце к закату пойдет, — сказал он мужикам, что столпились у двери. — Раньше не трожьте. И лодку держите наготове.

— Днем?! — ахнул кто-то. — Тихон, днем спать супротив солнца — это ж...

— Знаю, — оборвал он. — Дорого. Знаю.

Спать против солнца — все одно что плыть против большой воды. Тело не хочет, сон не идет, а ты лезешь в него силой, и он тебя за это грызет. Берет вдвое. Тихон лег, закрыл глаза. Снаружи галдели, где-то плакала Веснянка; он отпустил звуки, один за другим, как весла из уключин.

И пошел.

Он шел по воде, которой не было наяву, — по ночной, по сонной, что лежит под всякой явной водой, как подкладка под кафтаном. Большая вода ворочалась, мутная, злая, перекидывала протоки у него на глазах. Он запоминал. Тут глубь. Тут коряга. Тут, за третьим поворотом ерика, островок — с ладонь, с лопух, и на нем светлое пятнышко, живое, скорчилось в камыше.

Нашел.

И пошел обратно, считая повороты, вбивая их в память, как колья в берег.

Проснулся он к закату — и мужики, что сунулись будить, отступили. У лежанки сидел старик. Белый весь. Руки в венах, лицо в бороздах, и глаза — Тихоновы еще, молодые, на старом лице.

Он не дал им охнуть.

— Бересту. Уголь.

Рука дрожала. Он ее прижал к колену, чтоб не плясала, и рисовал другой — медленно, косо, но верно. Вот тропа. Держись знаков.

Нашли. К ночи, по самой кромке большой воды, привезли Первушку — мокрого, зареванного, с вершей в обнимку, из которой он так и не выпустил двух карасей. Живого.

Тихон сидел на мостках, свесив ноги к воде. Чистая береста лежала рядом. Он развернул ее, поглядел — долго — и свернул обратно.

Лет на нее уже не осталось. На дальний затон, на отца, на тихую воду — не осталось. Все ушло в сегодняшнюю тропу, в чужого мальчонку с карасями.

Он думал, будет горько.

А вышло — нет.

Веснянка подвела Первушку — поклониться, спасибо сказать. Мальчонка глядел снизу вверх на белого деда и дичился, не понимая, что этот старик нынче утром был парнем. Тихон потрепал его по мокрой макушке.

— Иди, — сказал. — Мамку не пугай больше.

Вода у его ног стояла тихо — большая, отступая, оставляла после себя блестящий ил и запах рыбы. Где-то за камышом, за Черными раскатами, был глухой затон, куда он так и не дойдет.

Пускай.

К живому дошел. А это, выходит, и есть самая верная тропа — та, в конце которой кто-то еще дышит.

Спать нельзя три ночи подряд. На четвертую начинаешь видеть то, чего нет: в углах шевелится, за спиной дышит, и чужие лица в толпе вдруг оборачиваются лицами мертвых.

На вступительное испытание я пришел на пятую.

Меня зовут Елисей. Фамилию говорить не буду — ее мне все равно не оставят. По бумагам я Дремов, бастард угасшей ветки, сын покойного боярина Аникея Дремова и девки, что носила ему воду. По жизни — никто из Кожевенной слободы, и законная родня, встречая меня на улице, переходит на другую сторону, будто я лужа.

Дар Дремовых — сон.

Смешной дар, да? В Муроме нас так и звали — баюны. Няньки. Род, который умеет одно: укачать. Ни огня, ни стали, ни грозы. Пойте колыбельные, баюны, авось дите уснет.

Вот только за эту колыбельную платят.

И плачу всегда я. Усыпишь человека — снимешь с него не дрему, а бессонницу, и возьмешь ее себе. Усыпил одного — сам ночь не сомкнешь глаз. Усыпил троих — неделю будешь бродить тенью, и чужие сны полезут в твою голову как квартиранты. А на самом дне, если переберешь... прадед, говорят, усыпил на дуэли разом пятерых. И уснул сам. Навсегда.

Еще одно. Ярость усыпить нельзя. Злого человека не убаюкаешь — злость как костер, ее сперва надо заговорить до углей. Поэтому баюны не воины. Баюны — болтуны.

Двор Муромской гимназии одаренных в то утро был белым и злым от ветра с Оки. Река лежала подо льдом, за ней — слобода, за слободой — моя никому не нужная жизнь. На полигоне толпились абитуриенты в хороших шубах, пахло дорогим табаком и спесью. Я в своем латаном тулупе стоял с краю, как пятно.

— Дремов? — экзаменатор, грузный седой боярин с табелью в руке, нашел меня глазами и хмыкнул. — Надо же. Думали, вывелись.

— Не до конца, — сказал я.

Жеребьевку спарринга я вытянул дрянную. Богдан Зарницын. Второй круг, молния, наследник сильного рода, челюсть как наковальня. Он подошел, оглядел меня сверху вниз, будто прикидывал, в какую цену обойдется отмыть сапоги после.

— Баюн, — сказал он громко, для публики. — Ты зачем приполз, баюн? Колыбельную мне спеть? — Он щелкнул пальцами, и между ними прыгнула синяя искра, коротко тренькнула. — Я тебя разбужу навсегда.

Кругом заржали. Я посмотрел на эту искру и подумал: злой. Хорошо. Злой — значит горячий. А горячее остывает.

— Начинайте, — буркнул экзаменатор.

Богдан не стал тянуть. Он ударил сразу — молния с ладони, белая, быстрая, как плеть. Я ушел вбок, снег за спиной вскипел и почернел, по плечу хлестнуло — ожог, рукав задымился. Больно. Зрители завыли от восторга.

И я начал говорить.

— Знаешь, Зарницын, — сказал я ровно, медленно, будто рассказываю скучную байку у печки, — Ока зимой не спит. Вода спит, а Ока — нет. Течет подо льдом, тихо так, одинаково, час за часом, туда и туда, туда и туда...

— Заткнись! — он ударил снова. Я пропустил молнию над головой, присел, пошел по кругу — не от него, а вокруг, медленно, как стрелка.

— ...туда и туда, — повторил я тем же голосом, без страха, монотонно, усыпляюще. — И снег падает. Ровно. По одной снежинке. Считать замучаешься. Раз. Два. Пять. Пятнадцать...

Он снова хлестнул — но уже злясь, что я не падаю, не кричу, а все бубню и бубню под руку эту бесконечную водяную дрянь. Злость, понимаете, она жрет сама себя. Чем дольше он бил, чем ровнее я бубнил, тем больше его костер превращался в угли. Он привык к короткой драке — вспышка, и все. А я растягивал. Я нудил. Я был самым скучным человеком на свете.

— ...туда и туда, Богдан, туда и туда, и вода теплая, и темно, и тихо...

И вот тут — между одной молнией и другой — он на долю мгновения поймал мой ритм. Поплыл. Замедлился. Веки дрогнули.

Я уронил его.

Не круг, не землю — его самого. Снял с него все разом, навалил свое, и Богдан Зарницын сложился прямо в прыжке, молния погасла в ладони недорожденной искрой, и он рухнул лицом в снег, уснувший раньше, чем упал. Второй круг. Наследник. Храпел в сугробе, как дитя.

А потом пришел счет.

Его бессонница ударила в меня вся сразу — плюс мои пять ночей, плюс чужие сны, что я таскал неделями. Полигон качнулся. За спиной выросла она — тень недосыпа, серая, безглазая, та самая, что ходит за мной от слободы. Я упал на колени. Мир стал ватным, звуки — как через подушку.

— Стой! — экзаменатор был уже рядом, тряс меня за плечо. — Дыши, парень. Дыши. Победа засчитана, слышишь? Победа.

Я дышал. Еле.

Когда двор перестал плыть, я увидел его — у ворот, в стороне от шумящих абитуриентов. Человек в темном, без гербов, лицо постное, незапоминающееся. Таких нанимают, чтобы они ничего не выражали. На руках у него сидел рыжий гимназический кот, и человек машинально гладил зверя, не глядя, и смотрел только на меня.

Он подошел. Присел на корточки, вровень.

— Значит, не вывелись, — сказал он тихо, повторив экзаменатора, но без хмылки. — Знаешь, Дремов, твой род закрыли не потому, что он слаб. Баюны однажды усыпили того, кого усыплять было нельзя. В столице. Очень давно. С тех пор всякого, в ком просыпалась эта ваша колыбельная, тихо... укладывали спать. Навсегда.

Кот зевнул, показав розовую пасть.

— Тебя не должно было существовать, — закончил он, вставая. — И дара твоего — тоже. А ты взял и уложил наследника Зарницыных на глазах у всего Мурома. — Он поправил шарф. — Кое-кто в Петербурге будет очень, очень недоволен. Выспись пока можешь, бастард. Боюсь, скоро станет не до сна.

Он ушел, унося кота.

Я сидел в снегу, Богдан храпел в трех шагах, Ока текла подо льдом — туда и туда, туда и туда. Пять ночей без сна гудели в висках.

«Баюны, — подумал я. — Няньки».

Знали бы вы, как крепко спит тот, кого баюкаю я.

Половины города не было на карте.

Костя знал это лучше любого навигатора — потому что именно несуществующие дома и кормили его последний год.

«Призрак-адрес» — так их звали между собой курьеры. Дом стоит. В нем живут, свет в окнах, белье на балконе. А в приложении на этом месте — пустырь, серое ничего, и синяя стрелочка навигатора тычется в стену и ходит кругами, как слепой котенок. Такси до таких не доезжает — отменяет заказ. Голос в наушнике бубнит одно и то же, ровно и бессердечно: «Адрес не найден».

За призраков платили вдвое. Находить их умели единицы. Костя умел.

Услуга называлась красиво — «исключение из геоданных». В народе проще: сняться. Пошел в МФЦ, подал заявление, галочку поставил — и все, тебя больше нет. Не физически, нет. Физически ты вот он, со своей ипотекой и тараканами. А цифрово — испарился. Ни курьер не найдет, ни коллектор, ни бывший муж, ни реклама, ни перепись. Люди снимались толпами. От кого прятались — у каждого свое.

Костя и сам был снят. Второй год.

Снялся он сгоряча, после развода, когда казалось, что все, что хочет его найти, — хочет содрать с него последнее. Банк, приставы, Ленкины новые претензии. Он тогда подумал: раз весь мир лезет через дверь, уберу дверь. И убрал. Сидел с тех пор в своей однушке на Волховской, как сыч в дупле — темный для всех, светлый только для себя.

Дочь, Настя, осталась с матерью. Костя решил для себя просто: не звонит — значит, не нужен. Так проще держать. Так меньше дергает под ребрами.

Заказ пришел в среду, под вечер. Призрак, доплата, пометка: «лекарства, хрупкое, не бросать у двери». Адрес — Садовая, дом, которого на карте не было уже, судя по всему, давно: даже следа не осталось, одна гладкая серость.

Костя не полез в навигатор. Он полез в память. Садовая — это за старым рынком, там, где пятиэтажки с коричневыми балконами и голубятня, которую, кажется, снесли. Доехал до рынка, дальше пешком. Спросил бабку у подъезда — бабки, они не в приложении живут, они в реальности, они все знают. Бабка махнула: туда, третий подъезд, лифта нет.

Нина Петровна открыла не сразу. Сначала — цепочка, глаз в щели, недоверие. Потом, увидев пакет с аптечной эмблемой, впустила.

Квартирка чистенькая, бедная, пахнет валокордином и вчерашним супом. На стене — ковер, на ковре — фотографии в рамках. Мужчина молодой, мальчик с портфелем, тот же мальчик взрослый, в костюме.

— Вы первый живой человек за месяц, — сказала она просто, без жалобы, как факт сообщают. — Я ж редко заказываю. Дорого выходит — вас, курьеров, искать меня заставляют. Вдвое.

— А чего снялись-то, Нина Петровна? — спросил Костя, расписываясь в доставке. Обычно он не спрашивал. Чужое дело. А тут спросил.

Она помолчала, разглаживая скатерть ладонью.

— Сын перестал ходить. Года два. Поругались — глупо, из-за ерунды, из-за денег, как всегда. И я сидела у окна и ждала. Каждый вечер у окна. Как собачонка. А потом подумала — чего я жду-то, себя извожу. Сниму себя с карты, и все. Нет меня. И ждать нечего — меня же нет. Легче стало.

— Легче?

— Врать не буду. Нет. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было больше, чем Костя готов был вынести. — Вот что я тебе скажу, сынок. Ты знаешь, кто чаще всего бьется лбом в эту стену — «адрес не найден»? Я-то знаю, я думала много. Те, кого бросили и кто одумался. Приходят искать — а там пусто. Человека нет. Как будто и не было никогда. Кто спрятался от боли — тот и от того спрятался, кто пришел за ним. Одной дверью закрылись.

Костя ехал домой и всю дорогу эти слова болтались в нем, как гайка в пустой банке.

Нина Петровна под конец попросила помочь ей вернуться. Устала быть призраком. Готова, говорит, чтоб нашли — хоть кто, хоть сын, хоть беда. Костя обещал зайти завтра, подсказать с заявлением.

Дома он не разделся. Сел на табурет в прихожей, достал телефон. И первый раз за два года открыл свой профиль в курьерском — не как курьер, а как адрес. Как точка на карте, которой нет.

Там была история. Отклоненные доставки. К нему. На Волховскую, в его призрачное дупло.

Он листал и холодел.

Цветы. Два раза — цветы, возврат отправителю, «адрес не найден». Посылка в марте — марте, у него день рождения в марте, — возврат. Открытка курьерской службой, электронная, так и не врученная, висит непрочитанной год. Отправитель везде один.

Настя.

Дочь искала его. Не раз. Слала цветы, посылку, слова — и все это билось в ту самую стену, в гладкую серость на месте его дома, и отскакивало с казенным «адрес не найден», и возвращалось к ней. Назад. Как будто отца нет. Как будто и не было никогда.

Он спрятался так хорошо, что единственная рука, которая к нему тянулась, не смогла дотянуться. Он сидел в темноте и твердил «не звонит — значит, не нужен», а она звонила. В закрытую дверь, которую он сам снял с петель и выбросил.

Костя сидел на табурете в прихожей очень долго. Минут пятнадцать. Или сорок — кто там считал.

Потом открыл приложение МФЦ. Запись на завтра, девять утра. «Отмена исключения из геоданных» — так это называлось казенно. Возвращение на карту.

Поставил галочку. Руки, как у Нины Петровны, разглаживали несуществующую скатерть на коленях.

Завтра он станет видимым. Цветы дойдут. Слова — дойдут. Может, не сразу, может, Настя уже устала стучать в пустоту. Но стена исчезнет.

А послезавтра он поедет на Садовую и поможет старухе тоже вернуться.

Пусть ищут. Пусть все, кому надо, — ищут и находят. Хватит быть пустырем.

За окном горели чужие окна — тысячи живых адресов. С завтрашнего дня среди них будет и его.

Сажу варили затемно, пока небо держало серое и ни одна искра не проступала сквозь тучу.

Елизар мешал в котле длинной лопастью. Черная жижа — сажа, топленый рыбий жир, глина с ангарского обрыва — тянулась за деревом нехотя, как смола на морозе. Этим мазали все. Туеса, в которых носили воду. Окна, если где еще оставалось стекло. Лезвия, чтоб не играли. И лицо, когда шел далеко.

Блестеть нельзя. Вот и весь закон.

Детям его вбивают раньше, чем научат отличать хариуса от сижка: не гляди на светлое, не кажись блеску, воду в ведре держи под крышкой и черной. Гладкого не держи. Зеркало — смерть. Лужа на солнце — смерть. Лед, вода, мокрый камень, нож, пряжка, свой же глаз в чужом глазу — все смерть, если только проглянет солнце и бросит через это отсвет тебе под веко.

Отсвет.

Так и назвали — за неимением лучшего. Семнадцать лет назад, одним июльским полуднем, свет переменился. Что сталось с небом, с солнцем ли, с самим воздухом над миром — не скажет никто; старики разводят руками да отводят глаза. Переменился — и все тут. С того дня любой блик, если поймаешь его зрачком в ясный час, не просто слепит. За глазами зажигается точка. Теплая поначалу, будто уголек завели под кожу. Потом она растет. Человек горит изнутри — тихо, без дыма, — и к вечеру его нет.

Жили в глухом. Деревня Никола жалась к истоку Ангары, туда, где река выбегает из Байкала и не стынет даже в стужу — черная, скорая, нехорошая вода; ее ведь ничем не укроешь, и в ясный день к ней не суйся вовсе. Посреди истока торчит Шаман-камень. Прежде, бают, ему молились. Теперь на него не смотрят.

А Байкал был рядом. Байкала боялись пуще всего.

Представьте: лежащее зеркало, тридцать верст поперек. В ведро — смерть сплошняком, до самого окоема. Рыбу брали только глухими днями, под тучей, черной сетью, опустив глаза в воду, которая и сама чернота, если не тронет ее луч.

Весь уклад встал на том, какое небо. Затянуло — живи: ходи, лови, чини крыши, бегай берегом, грейся на людях. Разъяснило — лезь в нору, замажь окно глиной, сиди. Старухи читали тучи, как прежде читали отрывной календарь: когда придет ведро, долго ли простоит, с какого краю разойдется. Ведро — это запертые двери и голод, коли засиделся без запаса.

А ходоки — вроде Елизара — ходили старой Кругобайкальской дорогой. Поезда по ней не бегали лет тридцать, да тоннели-то остались. Каменные галереи вдоль самого берега, одна за другой, темные, глухие, сухие. По ним можно пройти от Листвянки чуть не до Култука, не выходя к воде, не кажась небу. Глухие ходы. И дом, и дорога разом.

В то утро Елизара позвали к Насте.

Девчонке было девять. Фишерова дочка, конопатая, вертлявая — и неделю назад выскочила за отцом на мостки в глухой день, что вдруг пошел дырявый. Туча разошлась на минуту. Одна минута. Байкал под прорехой вспыхнул весь разом, и Настя, дура малая, обернулась на свет.

Поймала краем. Не в упор — иначе сгорела бы за вечер. Краем. Левый глаз с тех пор не видел и гноился, а под кожей у нее сидел тот самый уголек: не разгорался быстро, но и не гас. Девчонка тлела. Как сырое полено — долго, с шипением. Жар к ночи, бред, кожа сухая и теплая, где ее ни тронь.

Такое, говорили, умеет вытягивать одна Таисья из Маритуя.

Таисья была глазница. Ремесло темное и редкое. Она умела вытянуть отсвет из того, кто поймал его краем: клала человека в самую слепую штольню, где лучика отродясь не бывало, поила водой из закрытого родника — водой, что ни разу не видела неба, — и сидела над ним в темноте трое суток, шепча да обкладывая глаза мокрой черной тряпицей. Кто-то выживал. Слепли потом почти все — но жили.

До Маритуя полдня глухим ходом. Если выйти сейчас.

А старухи с утра косились на запад и поджимали губы. Ведро шло. Большое, сухое, дня на три, на четыре. К завтрашнему рассвету небо обещало вычиститься до донышка — и тогда все, сиди. Три дня Настя не протянет. Елизар это знал. И фишер знал. Оттого и молчали друг при друге.

— Приведи, — сказал наконец отец. — Я тебе что хочешь.

— Ничего не надо, — ответил Елизар и пошел чернить лицо.

Черные руки, черная шея. Наглазник на лоб — узкую липовую дощечку с двумя прорезями, какими северные люди спокон веку хоронились от снежного сверкания; теперь их носили все и всегда. Туес с водой за спину. Нож тусклый, весь в саже, и лишь под тряпкой — острое. Все.

Пошел.

В тоннеле пахло мокрым камнем и мышами. Капало. Он шел по шпалам на ощупь и по памяти, ведя рукой по стене, и считал галереи — те места, где свод вдруг раскрывался в берег окнами-арками. Там, в окнах, дышала вода. Там даже в глухой день держи глаза долу: мало ли, куда пробьется прореха.

Семь галерей. Восемь. Темнота, потом серая щель, потом снова темнота. Где-то наверху орал кедровочий молодняк — птицам отсвет был нипочем, они-то и расплодились по мертвым станциям, как хозяева. Елизар шел и думал про девчонку. Про то, что сам он отсвета боялся не больше, чем надо, а вот вести по открытому старуху — это уже другое. Старуха медленная.

Об этом он старался не думать. И думал.

Маритуй встретил его темными окнами и дымком. Таисья сидела в бывшей станционной каморке, глухой, без единой щели, и лущила кедровый орех на ощупь — один глаз у нее давно затек бельмом, вторым она едва ловила свет лампы, да и лампу держала прикрытой.

Выслушала. Покивала. Собралась молча — черный тряпичный короб, в коробе крынка со слепой водой, заткнутая воском.

— Дойдем до света? — спросила.

— Если поспешим.

— Я не спешу уже годов десять, милок.

Шли обратно медленнее вдвое. Таисья держалась за его локоть, шаркала, то и дело останавливалась отдышаться. Елизар слушал, как капает, как орет птица, как в груди у него самого ворочается что-то тяжелое и холодное — будто проглотил речной голыш. Небо он не видел, но чуял его сквозь камень. Светлело.

К рассвету они доплелись до худого места.

Был такой разлом на двенадцатой версте: тоннель обвалился еще давно, и путь версту с лишним шел по-над самой водой, открытым карнизом. Триста шагов голого берега, и слева — Байкал. Все зеркало.

В глухой день это переходили, не глядя влево, скорым шагом — и ничего. Но над хребтом уже тлела серая полоса, туча расползалась по краям, истончалась. Прорехи ходили по небу, как полыньи. Поймаешь такую над собой посреди карниза — и обоим конец.

Елизар остановился в последней галерее. В темноте.

— Переждем? — сказал он больше себе.

— Пережди, — согласилась старуха спокойно. — Три дня. Девка твоя до вечера.

Он молчал. За спиной — слепая вода в крынке, единственная на весь берег. Впереди — триста шагов и небо, которое вот-вот откроет глаз.

— Пойдем на облаке, — сказал он. — Как последнее наползет — побежим. Я тебя понесу.

— Надорвешься.

— Не твоя забота.

Он поднял ее — легкую, как вязанка сухостоя, — и встал в устье, глядя не на воду, а на тучу. Ждал. Вон плыла последняя: рыхлая, серая, с рваным брюхом. За ней — чистое, страшное, умытое небо.

Пошла тень. Байкал погас, стал матовым, как остывшее олово.

— Держись.

И он побежал. Карниз, камни, вода слева — черная, смирная под тучей. Таисья вцепилась ему в ворот, уткнулась лицом в плечо, зажмурилась. Шаги гулко шли по плитняку. Сто. Двести. Тень неслась рядом с ними по воде, и они держались ее, как держатся берега.

А туча кончилась раньше карниза.

Прореха вспыхнула у них за спиной — и зеркало ожило. Весь Байкал плеснул светом разом, и свет этот ударил вперед, обогнал их, лег под ноги. Елизар рухнул ничком, накрыл старуху собой, уткнул оба лица в камень. Поздно.

Таисья вскрикнула. Один-единственный раз, коротко.

Последним глазом поймала.

Они долежали карниз в тени своих же локтей, вслепую, и вслепую же вползли в следующую галерею, в спасительную темень. Старуха не стонала. Только держалась за его рукав теперь уже обеими руками — будто это он ослеп, а не она, и это его надо вести.

— Ну вот, — сказала она ровно. — Теперь и второй.

В Николу пришли к полудню. Над деревней стояло то самое ведро — высокое, чистое, безжалостное; народ сидел по норам за глиняными окнами. Елизар занес Таисью в дом, в самый темный угол, куда загодя снесли фишерову дочку.

И глазница взялась за дело. Слепая, она делала все на ощупь — ощупь у нее и была всегда главной. Положила девчонку головой в глухой закут, размотала крынку, смочила черную тряпицу слепой водой, обложила Настины глаза. Села рядом. И зашептала.

Три дня шептала. Три дня ведро палило над деревней, а в темном углу две слепоты тянули из третьей, детской, тот ленивый уголек — наружу, в тряпку, в холодную воду, не видевшую неба.

Настя выжила.

Левого глаза у нее не стало совсем, а правым она стала видеть — хоть и как сквозь закопченное стекло, тускло, по-сумеречному. Жар сошел. Кожа остыла. Уголек вынули.

Елизар сидел на пороге в первый глухой день после ведра и смотрел, как Таисья, слепая вовсе, учит полуслепую Настю пальцами отличать слепую воду от простой — по холоду, по тому, как она льнет к коже.

— Зачем ей это, — сказал он тихо. — Девке-то.

— А кому ж, — отозвалась старуха, не оборачиваясь. — Теперь у нас с ней на двоих один глаз, да и тот ни к чему. Наше дело — в темноте.

Он ничего не ответил. В груди у него по-прежнему лежал тот холодный голыш, и, видно, лежать ему там теперь всегда. Он привел старуху. Он же ее и ослепил. Обе правды были правдой, и с обеими надо было как-то жить дальше.

За окном, замазанным глиной, в узкую щель пробивался глухой, добрый серый свет.

Небо держало облако.

Я уснул в наушниках.

Крутилась старая запись — я такие вычищаю от шипа по работе, реставрирую звук. Эта была ничейная, подписанная карандашом: «ВИА, конец лета, 77». Гитара, электроорган, голос с легкой хрипотцой. Я задремал под нее в своем кресле, и последнее, что помню, — потрескивание, будто дождь по жести.

Проснулся от настоящего дождя по жести.

Низкий потолок, дощатые стены, запах керосина и мокрой собачьей шерсти. На столе — та же музыка, только не из наушников, а из катушечника «Нота», и бобина крутится вживую, и голос с хрипотцой звучит так, будто певец в соседней комнате. Ее слушали впервые. Прямо сейчас. В этом августе.

Метеостанция. Болота под Тюменью — я понял по карте на стене, по торфяному духу, по комарам, которые даже сквозь сетку на окне ныли на одной ноте. Конец августа семьдесят седьмого. Я — в своем теле, в своей одежде, только куртка почему-то стала брезентовой штормовкой, и на руках — чужие мозоли, которых у звукаря быть не может.

— Чего подскочил? — спросил мужик у стола. Пожилой, в тельняшке, борода с проседью. — Приснилось чего? Садись, Витальку жди, он с площадки идет.

Виталькой, видимо, был я. Или тот, кем меня здесь считали.

Старика звали Фомич. Он был начальник станции, он же наблюдатель, он же радист. А еще был пес — огромный, лохматый, лайка-полукровка по кличке Буран. Пес сразу подошел, обнюхал меня, сел рядом и привалился боком. Признал. Хоть кто-то.

— В шесть ноль-ноль сводку давать, — сказал Фомич, разливая чай из закопченного чайника. — Борт с базы ждет. Буровиков на дальнюю точку кинуть надо, вахту менять, и так на три дня задержка. Комар глядит на барометр и облизывается: дадим «добро» — полетят.

Я посмотрел на барометр-анероид. Стрелка стояла на «ясно», чуть отошла. Небо за окном — серенькое, но спокойное, дождик мелкий, обложной, из тех, что к обеду проходят.

И тут меня кольнуло.

Буран.

Пес не лежал спокойно. Он ходил от двери к печке и обратно, поскуливал, нюхал пол у порога, прижимал уши. И еще — тишина. Болото молчало. Днем раньше (в чужой памяти Витальки, которая проступала во мне клочьями) лягушки драли глотки, а сейчас — ни звука. И комары куда-то делись. И ласточки с утра низко резали над кочками, над самой водой.

Я этого не вычислял барометром. Я это просто знал — из тысячи роликов, из книжек, из той части головы, что набита бесполезным в XXI веке знанием. Резкое затишье, падающее поведение живности, низкие ласточки — фронт идет. Быстрый, злой, с грозой и шквалом. Анероид инерционный, он покажет падение, когда уже будет поздно.

— Фомич, — говорю. — Нельзя давать «добро».

Он поднял бровь.

— Стрелка стоит. Небо тихое. Ты это с чего?

— Собака мечется. Болото замолчало. Ласточки по воде чешут. Барометр еще не упал, но упадет — к полудню шквал придет, с градом, может. Фронт. Если борт сейчас на дальнюю точку уйдет, его там накроет в чистом поле, и садиться будет некуда.

Фомич молчал долго. Чай стыл.

— Витальк, — наконец сказал он. — Ты полгода тут молчком сидел, журнал заполнял да спал. А нынче вдруг прозрел?

— Сон приснился вещий, — буркнул я. А что еще скажешь.

Он подошел к окну. Постоял. Посмотрел на Бурана — пес как раз заскребся в дверь и утробно, тревожно гавкнул. Потом на небо — серое, обманчиво смирное.

— Знаешь, за сорок лет на точках я одно понял, — проговорил Фомич. — Прибор врет реже человека. Но собака не врет никогда.

Он сел к рации. Долго вызывал базу. Хрип, свист, «прием, прием». Потом сказал в микрофон, твердо:

— Вылет не рекомендую. Ожидаю резкое ухудшение к полудню, грозовой фронт, шквал. Сводку подтверждаю письменно. Под мою ответственность.

На том конце ругались. Три дня задержки, план, премия, вахта голодная сидит. Фомич слушал, не перебивая. Потом повторил: «Не рекомендую» — и выключил.

Мы ждали.

К одиннадцати стрелка анероида поползла вниз — сначала нехотя, потом рывком, будто кто дернул. Небо на западе набрякло, почернело снизу, и оттуда пошла стена — темная, с белесым подбоем. Ударил ветер, пригнул чахлые болотные березки, швырнул в окно первую горсть. Потом загрохотало, и посыпал град — крупный, с лесной орех, забарабанил по жести так, что мы с Фомичом орали друг другу в ухо и не слышали.

Буран залез под стол и затих. Свое дело он сделал.

Шквал прошел за полчаса. Там, на дальней точке, где должен был сесть борт, — голое болото, ни укрытия, ни полосы. Я представил вертолет в этой стене — и не стал представлять дальше.

К вечеру база вышла на связь. Сухо поблагодарили. Без премий, без слов, но Фомич усмехнулся в бороду:

— Это они так извиняются. Борт завтра пойдет, по-ясному. А мужики на базе сегодня водку пьют за твою собаку.

— За твою, — сказал я.

— За нашу.

Катушка на «Ноте» давно домоталась и шлепала пустым концом — шлеп, шлеп. Я подошел перемотать. Положил пальцы на теплую бобину, на тот самый конец ленты с шипением, под которое уснул.

И меня потянуло — как в воронку, как в сон наоборот.

Кресло. Наушники. Моя комната. Запись снова шипит в ушах, гитара, голос с хрипотцой. На экране компьютера — дорожка звука, которую я чистил. Все как было. Руки мои, без мозолей.

Я снял наушники и долго сидел в тишине. В настоящей городской тишине, которая на самом деле вовсе не тишина — гудит холодильник, шуршат шины за окном, что-то пикает.

И подумал: там, в болотах, в это самое время живой пес кладет морду на колени живому старику, и завтра по ясному небу пойдет борт, и буровики долетят. Я не знаю, запомнил ли меня тот август. Но я его запомнил.

А хочу ли назад — к комарам, керосину, к рации, которая хрипит?

Я включил запись сначала. Голос с хрипотцой запел про конец лета.

И впервые не стал ее чистить от шипа. Пусть потрескивает. Как дождь по жести.

Прохор Ильич знал каждый колокол в лицо.

Тридцать лет на звоннице — и он различал их, как мать различает голоса детей в темной комнате. Большой гудит нутром, от него в груди отдается. Подзвонные частят, перебивают друг дружку. А зазвонный, самый малый, смеется тоненько, будто ему все нипочем.

Никольский монастырь стоял над замерзшей рекой, под Кирилловом, и зимой тонул в снегу по самые кресты. Декабрь. Ночи — черные, глухие, хоть глаз коли. В такую ночь колокол и ударил.

Сам. В неурочный час.

Прохор проснулся на своей лежанке в сторожке — он различил бы этот звон и во сне, и в гробу. Зазвонный. Малый. Бил не трезвоном, не благовестом — коротко, с паузами. Раз. Раз. Три раза подряд. Тишина. Снова.

Братия наутро крестилась и поминала старое поверье: будто ходит по звоннице Никола-угодник, стучит, беду кличет. Молоденький послушник бел был, как стена.

Прохор нечистого поминать не стал. Прохор пошел к звоннице и стал смотреть.

Снег. Чистый, ровный, за ночь намело свежего. А по нему — следы. От трапезной к башне, к нижней дверце, что ведет на лестницу звонницы. Следы шли туда.

Обратно — не шли.

Вот тут у Прохора и дернулось под ребрами, будто рыба на крючке. Человек поднялся на звонницу — и не спустился. По крайней мере, не этой дверью. А другой на башне нет. Снаружи не слезешь — отвес, тридцать саженей вниз, на лед.

Значит, он спустился внутри. А внутри ход один — на лестницу, и все. Или... не все?

Прохор полез наверх. Лестница узкая, витая, выбитая ногами за три века. На ступенях — ни снега, ни грязи, все сухо. Наверху, в ярусе звона, он первым делом глянул на веревки.

Веревка зазвонного колокола была новая. Короткая. Не та затертая, лохматая снасть, за которую Прохор брался тридцать лет, — а свежий, недавно подвязанный конец. Чтобы звонить было удобно тому, кто ростом пониже Прохора. Или кто не хотел тянуться к старой, примелькавшейся веревке.

И пахло на звоннице не морозом и птичьим пометом, как положено. Пахло машинным маслом.

Прохор пошел на запах — к дальнему углу, где в полу яруса был люк. Старый, забытый лаз в толщу стены, которым не пользовались со времен, когда монастырь был тюрьмой, а в стенах прятали всякое. Петли люка были смазаны. Свежо, жирно. Крышка поднималась без скрипа.

Он посветил фонариком вниз. Ход в стене, узкий, выводил — Прохор по кладке прикинул — в ризницу. В ту самую, где за кованой дверью хранились старые иконы. Черные доски в серебряных окладах, которым цены не было.

И все сложилось.

Никакого Николы. Кто-то поднимался на звонницу от трапезной, звонил в зазвонный — коротко, условно, по счету, — и этим звоном поднимал на ноги сторожа. Старика Пантелея, что сидел при ризнице. Пантелей, заслышав неурочный звон, бросал пост и ковылял к башне: глядеть, кто там озорует, нечистый ли, мальчишки ли. А пока он ковылял да крестился у подножия — человек спускался потайным ходом прямо в опустевшую ризницу. Снимал доску. Или подменял ее копией. И тем же ходом — наверх, и преспокойно вниз по лестнице, когда Пантелей, никого не найдя, уже плелся обратно, бурча про угодника.

Звон был не знамение. Звон был отмычка. Он отпирал не замок — сторожа.

Прохор спустился. На братию грешить не хотелось — но выходило, что знал про потайной ход человек не случайный. Сначала подумалось на Ванюшку, убогого: тот вечно терся у звонницы, колокола любил без памяти, гладил их, разговаривал. Его и видели у башни по ночам. Но Ванюшка веревку завязать такой моряцкий узел не сумел бы, а главное — не сумел бы смазать петли и снять икону так, чтобы подменить доской-двойником. Ванюшка — это был ложный след, подсунутый самой простотой: убогий, при колоколах, что ж тут думать.

А думать надо было про того, кто знал кладку. Кто имел ключи от ризницы и к иконам доступ. Кто мог заказать и привезти копии.

Реставратор. Эразм Карлович, что второй год «поновлял» монастырские доски по договору с епархией. Человек тихий, ученый, с лупой и кисточками. У него и ключи, и чертежи стен — он сам их изучал, «для сохранности». И руки, что пахнут не ладаном, а скипидаром да машинным маслом.

Прохор мог пойти к игумену. Мог к участковому в Кириллов — за двадцать верст по снегу. Но пока дойдешь, пока докажешь — доски-то уплывут. И он решил сторожить сам.

Следующей безлунной ночью он залег на звоннице, в тени большого колокола, и ждал.

Люк поднялся без звука. Из лаза вылез человек — с мешком. В мешке углами проступали доски. Эразм Карлович отряхнул колени, аккуратно, и потянулся к новой веревке зазвонного — отзвонить, видно, «отбой», успокоить, что все чисто.

— Не по уставу звоните, Эразм Карлович, — сказал Прохор из темноты.

Реставратор не вскрикнул. Умный был, тихий. Он просто шагнул — быстро, не по-ученому быстро — к Прохору, и в руке блеснуло что-то короткое. И к самому краю яруса, к низкому парапету, за которым черным провалом стояла ночь и тридцать саженей до льда.

Прохор был стар. Но Прохор тридцать лет тягал колокольные веревки, и руки у него были — клещи.

Они сошлись у парапета. Эразм давил, пихал к краю, молча, зло. Снег внизу белел далеко. И тогда Прохор сделал единственное, что умел лучше всего на свете: он дотянулся до веревки большого колокола — до старой, лохматой, своей — и всем телом повис на ней.

Большой колокол качнулся. И ударил.

Набат. Не зазвонный шепоток — а гулкий, нутряной рев, от которого в груди все дрожит, который слышно за реку, за лес, до самого Кириллова. Раз. Другой. Третий. Прохор висел на веревке и бил, бил, и колокол ревел на всю округу: вставайте, беда, живые, вставайте.

В окнах монастыря вспыхнул свет. Загремели двери. Братия с фонарями хлынула к башне, и Пантелей, и послушники, и даже убогий Ванюшка — все на набат, как положено от века.

Эразм Карлович отпустил Прохора. Поздно было бежать потайным ходом — поздно все. Мешок с досками стоял на виду, а внизу уже топали по лестнице.

Потом разобрались. Три иконы он уже успел подменить за осень — настоящие ушли, на их месте висели его же копии, писанные честной рукой мастера, но мертвые, без той тьмы веков, что намолена в подлиннике. Четвертую взять не успел.

А звон — звон оказался простой арифметикой. Прохор потом объяснял следователю из области, молодому, недоверчивому:

— Три удара — Пантелею вставать. Пауза — пока доковыляет. Снова три — сторож ушел, путь чист. Он сам себе отбивал время, как часы. Только часами у него был колокол. А колокол, мил человек, он ведь честнее человека. Человек соврет и забудет. А колокол — он звонит ровно то, что ему велели. Надо только слушать, по уставу он звонит или нет.

Следователь записал. А Прохор в ту же ночь поднялся на звонницу, снял новую короткую веревку и подвязал обратно старую — свою, лохматую, затертую тридцатью годами.

Чтобы все было по уставу.

Переплетчик я так себе. Честно скажу — средний. Корешок подклею, форзац поменяю, золотом по тиснению пройдусь, если закажут. Но чтоб реставратор, с перчатками и лампой под лупой, — нет, это не ко мне.

Мастерская у меня в полуподвале на Садовой. Два окна под самым потолком, и в них весь день — чужие ноги. Сапоги, ботинки, осенью все больше галоши да резина. Люди идут поверху, а я сижу внизу, в тепле клея и старой бумаги, и работаю. Тихо. Хорошо.

Книгу принесла женщина лет сорока. Не старуха, нет, но из тех, кто уже начал говорить «раньше».

— Бабушкина, — сказала она и положила на прилавок что-то, завернутое в кухонное полотенце, будто хлеб. — Рассыпается. Можете?

Могу. Развернул. Том без обложки, блок треснул пополам, страницы пожелтели ровно, как чай. Стихи какие-то, издание дореволюционное, ять на яти. Пахло не плесенью даже — пахло чердаком, пылью, которую не трогали три поколения. Между листами — засушенный цветок, плоский, как тень. Фиалка, что ли. Я такие нахожу постоянно; люди вечно суют в книги то, что хотят забыть.

— Сделаю к пятнице, — сказал я.

Она ушла. Галоши ее мелькнули в окне и растворились в сумерках.

Первым делом я книгу разобрал. Это обязательно: расшить блок, пересчитать тетради, промерить, где что осыпалось. Листы считаю всегда. Привычка — двадцать два года привычка. Насчитал двести двенадцать. Записал карандашом на обороте расписки: 212. И пошел пить чай.

Чай у меня дрянной, пакетик по третьему разу. Впрочем, другого и не держу.

Вернулся — пересчитал еще раз, уже для порядка, перед склейкой. Двести тринадцать.

Я не из пугливых. Решил — обсчитался. Сложил заново, слюнявя палец, вслух, как первоклассник. Двести тринадцать. И вот он, лишний: совсем чистый лист, без печати, без пятнышка, посередке блока. Бумага другая — белее, свежее, будто вчера с полки. Я такой в книгу не вкладывал. Я вообще в чужие книги ничего не вкладываю, это первое правило.

Вынул его. Отложил на край стола, под пресс-папье. Доделаю, думаю, разберусь.

К вечеру склеил корешок, поставил сохнуть под струбцину. Свет наверху погас — фонарь на Садовой у нас мигает с сентября, обещают починить к весне. Я запер, ушел.

Наутро лист лежал внутри блока.

Под струбциной. Под прессом. Там, где я его точно не оставлял, потому что блок был стянут намертво, я сам тянул, у меня от этого мозоль. А он — внутри, на той же двести седьмой странице, ровнехонько посередке. Пресс-папье стояло на месте, но под ним — пусто.

Вот тут под ребрами и дернулось. Как рыба на крючке — один раз, коротко, и затихло.

Я человек рассудочный. Объяснений нашел сразу три. Первое: сквозняк, окна рассохлись, бумагу затянуло. Глупость, конечно, — под струбцину сквозняком не задувает. Второе: приснилось, что вынимал, а на деле не вынимал. Это ближе. Усталость, возраст, по вечерам путаю. Третье я придумывать не стал.

Вынул снова. На этот раз не поленился — поднес к окну, к тому свету, что сочился из-под потолка, сквозь галоши прохожих. На просвет в бумаге проступил водяной знак. Их на старых листах сколько угодно: короны, вензеля, год выделки. Я таких навидался.

На этом стояло число. Не год — число. День, месяц. Двадцатое ноября.

Завтрашнее.

Я постоял. Минут пять. Или десять — кто их считал. Потом сказал себе вслух, в пустую мастерскую: «Петр Андреич, ты бумагу рассматриваешь. Просто бумагу». Волокна же складываются как попало. В разводах люди видят что хотят — лица, цифры, покойную тещу. Пятно Роршаха, вот и все. Наука.

Положил лист в ящик стола. Запер ящик. Ключ сунул в карман.

Двадцатого ноября, в пятницу, пришла та женщина. С утра, раньше срока.

— Я, наверное, зря вас побеспокоила, — говорит, и галоши ее мокрые, на улице дождь со снегом. — Книгу-то можете не доделывать. Бабушка... — она запнулась. — В общем, не до того теперь. Сегодня ночью. Тихо, во сне.

Я что-то бормотал. Соболезнования, то-се. Деньги не взял. Завернул том обратно в ее полотенце, отдал.

А когда она ушла, я отпер ящик.

Листа там не было.

И знаете, это я еще как-то пережил бы. Мало ли — забыл, переложил, выронил под верстак, у меня там и не такое копится. Я даже под верстак лазил, честно. Пусто.

Вот что я пережить не могу — так это расписку. Ту, на обороте которой карандашом: 212. Я ее сохранил, они у меня все в папке, по годам. Достал в тот же вечер, проверить себя, убедиться, что цифра стояла моя.

Цифра стояла. Только не двести двенадцать.

Двести тринадцать. Моим почерком, мой нажим, мой карандаш — я его на конце еще послюнявил, видно по кляксе. Двести тринадцать, как будто я с самого начала так и насчитал.

Книгу я больше не видел. Женщину — тоже. А листы с тех пор считаю дважды, и оба раза вслух. Сходится. Всегда сходится.

Пока сходится.