Лента контента

Спать нельзя три ночи подряд. На четвертую начинаешь видеть то, чего нет: в углах шевелится, за спиной дышит, и чужие лица в толпе вдруг оборачиваются лицами мертвых.

На вступительное испытание я пришел на пятую.

Меня зовут Елисей. Фамилию говорить не буду — ее мне все равно не оставят. По бумагам я Дремов, бастард угасшей ветки, сын покойного боярина Аникея Дремова и девки, что носила ему воду. По жизни — никто из Кожевенной слободы, и законная родня, встречая меня на улице, переходит на другую сторону, будто я лужа.

Дар Дремовых — сон.

Смешной дар, да? В Муроме нас так и звали — баюны. Няньки. Род, который умеет одно: укачать. Ни огня, ни стали, ни грозы. Пойте колыбельные, баюны, авось дите уснет.

Вот только за эту колыбельную платят.

И плачу всегда я. Усыпишь человека — снимешь с него не дрему, а бессонницу, и возьмешь ее себе. Усыпил одного — сам ночь не сомкнешь глаз. Усыпил троих — неделю будешь бродить тенью, и чужие сны полезут в твою голову как квартиранты. А на самом дне, если переберешь... прадед, говорят, усыпил на дуэли разом пятерых. И уснул сам. Навсегда.

Еще одно. Ярость усыпить нельзя. Злого человека не убаюкаешь — злость как костер, ее сперва надо заговорить до углей. Поэтому баюны не воины. Баюны — болтуны.

Двор Муромской гимназии одаренных в то утро был белым и злым от ветра с Оки. Река лежала подо льдом, за ней — слобода, за слободой — моя никому не нужная жизнь. На полигоне толпились абитуриенты в хороших шубах, пахло дорогим табаком и спесью. Я в своем латаном тулупе стоял с краю, как пятно.

— Дремов? — экзаменатор, грузный седой боярин с табелью в руке, нашел меня глазами и хмыкнул. — Надо же. Думали, вывелись.

— Не до конца, — сказал я.

Жеребьевку спарринга я вытянул дрянную. Богдан Зарницын. Второй круг, молния, наследник сильного рода, челюсть как наковальня. Он подошел, оглядел меня сверху вниз, будто прикидывал, в какую цену обойдется отмыть сапоги после.

— Баюн, — сказал он громко, для публики. — Ты зачем приполз, баюн? Колыбельную мне спеть? — Он щелкнул пальцами, и между ними прыгнула синяя искра, коротко тренькнула. — Я тебя разбужу навсегда.

Кругом заржали. Я посмотрел на эту искру и подумал: злой. Хорошо. Злой — значит горячий. А горячее остывает.

— Начинайте, — буркнул экзаменатор.

Богдан не стал тянуть. Он ударил сразу — молния с ладони, белая, быстрая, как плеть. Я ушел вбок, снег за спиной вскипел и почернел, по плечу хлестнуло — ожог, рукав задымился. Больно. Зрители завыли от восторга.

И я начал говорить.

— Знаешь, Зарницын, — сказал я ровно, медленно, будто рассказываю скучную байку у печки, — Ока зимой не спит. Вода спит, а Ока — нет. Течет подо льдом, тихо так, одинаково, час за часом, туда и туда, туда и туда...

— Заткнись! — он ударил снова. Я пропустил молнию над головой, присел, пошел по кругу — не от него, а вокруг, медленно, как стрелка.

— ...туда и туда, — повторил я тем же голосом, без страха, монотонно, усыпляюще. — И снег падает. Ровно. По одной снежинке. Считать замучаешься. Раз. Два. Пять. Пятнадцать...

Он снова хлестнул — но уже злясь, что я не падаю, не кричу, а все бубню и бубню под руку эту бесконечную водяную дрянь. Злость, понимаете, она жрет сама себя. Чем дольше он бил, чем ровнее я бубнил, тем больше его костер превращался в угли. Он привык к короткой драке — вспышка, и все. А я растягивал. Я нудил. Я был самым скучным человеком на свете.

— ...туда и туда, Богдан, туда и туда, и вода теплая, и темно, и тихо...

И вот тут — между одной молнией и другой — он на долю мгновения поймал мой ритм. Поплыл. Замедлился. Веки дрогнули.

Я уронил его.

Не круг, не землю — его самого. Снял с него все разом, навалил свое, и Богдан Зарницын сложился прямо в прыжке, молния погасла в ладони недорожденной искрой, и он рухнул лицом в снег, уснувший раньше, чем упал. Второй круг. Наследник. Храпел в сугробе, как дитя.

А потом пришел счет.

Его бессонница ударила в меня вся сразу — плюс мои пять ночей, плюс чужие сны, что я таскал неделями. Полигон качнулся. За спиной выросла она — тень недосыпа, серая, безглазая, та самая, что ходит за мной от слободы. Я упал на колени. Мир стал ватным, звуки — как через подушку.

— Стой! — экзаменатор был уже рядом, тряс меня за плечо. — Дыши, парень. Дыши. Победа засчитана, слышишь? Победа.

Я дышал. Еле.

Когда двор перестал плыть, я увидел его — у ворот, в стороне от шумящих абитуриентов. Человек в темном, без гербов, лицо постное, незапоминающееся. Таких нанимают, чтобы они ничего не выражали. На руках у него сидел рыжий гимназический кот, и человек машинально гладил зверя, не глядя, и смотрел только на меня.

Он подошел. Присел на корточки, вровень.

— Значит, не вывелись, — сказал он тихо, повторив экзаменатора, но без хмылки. — Знаешь, Дремов, твой род закрыли не потому, что он слаб. Баюны однажды усыпили того, кого усыплять было нельзя. В столице. Очень давно. С тех пор всякого, в ком просыпалась эта ваша колыбельная, тихо... укладывали спать. Навсегда.

Кот зевнул, показав розовую пасть.

— Тебя не должно было существовать, — закончил он, вставая. — И дара твоего — тоже. А ты взял и уложил наследника Зарницыных на глазах у всего Мурома. — Он поправил шарф. — Кое-кто в Петербурге будет очень, очень недоволен. Выспись пока можешь, бастард. Боюсь, скоро станет не до сна.

Он ушел, унося кота.

Я сидел в снегу, Богдан храпел в трех шагах, Ока текла подо льдом — туда и туда, туда и туда. Пять ночей без сна гудели в висках.

«Баюны, — подумал я. — Няньки».

Знали бы вы, как крепко спит тот, кого баюкаю я.

Половины города не было на карте.

Костя знал это лучше любого навигатора — потому что именно несуществующие дома и кормили его последний год.

«Призрак-адрес» — так их звали между собой курьеры. Дом стоит. В нем живут, свет в окнах, белье на балконе. А в приложении на этом месте — пустырь, серое ничего, и синяя стрелочка навигатора тычется в стену и ходит кругами, как слепой котенок. Такси до таких не доезжает — отменяет заказ. Голос в наушнике бубнит одно и то же, ровно и бессердечно: «Адрес не найден».

За призраков платили вдвое. Находить их умели единицы. Костя умел.

Услуга называлась красиво — «исключение из геоданных». В народе проще: сняться. Пошел в МФЦ, подал заявление, галочку поставил — и все, тебя больше нет. Не физически, нет. Физически ты вот он, со своей ипотекой и тараканами. А цифрово — испарился. Ни курьер не найдет, ни коллектор, ни бывший муж, ни реклама, ни перепись. Люди снимались толпами. От кого прятались — у каждого свое.

Костя и сам был снят. Второй год.

Снялся он сгоряча, после развода, когда казалось, что все, что хочет его найти, — хочет содрать с него последнее. Банк, приставы, Ленкины новые претензии. Он тогда подумал: раз весь мир лезет через дверь, уберу дверь. И убрал. Сидел с тех пор в своей однушке на Волховской, как сыч в дупле — темный для всех, светлый только для себя.

Дочь, Настя, осталась с матерью. Костя решил для себя просто: не звонит — значит, не нужен. Так проще держать. Так меньше дергает под ребрами.

Заказ пришел в среду, под вечер. Призрак, доплата, пометка: «лекарства, хрупкое, не бросать у двери». Адрес — Садовая, дом, которого на карте не было уже, судя по всему, давно: даже следа не осталось, одна гладкая серость.

Костя не полез в навигатор. Он полез в память. Садовая — это за старым рынком, там, где пятиэтажки с коричневыми балконами и голубятня, которую, кажется, снесли. Доехал до рынка, дальше пешком. Спросил бабку у подъезда — бабки, они не в приложении живут, они в реальности, они все знают. Бабка махнула: туда, третий подъезд, лифта нет.

Нина Петровна открыла не сразу. Сначала — цепочка, глаз в щели, недоверие. Потом, увидев пакет с аптечной эмблемой, впустила.

Квартирка чистенькая, бедная, пахнет валокордином и вчерашним супом. На стене — ковер, на ковре — фотографии в рамках. Мужчина молодой, мальчик с портфелем, тот же мальчик взрослый, в костюме.

— Вы первый живой человек за месяц, — сказала она просто, без жалобы, как факт сообщают. — Я ж редко заказываю. Дорого выходит — вас, курьеров, искать меня заставляют. Вдвое.

— А чего снялись-то, Нина Петровна? — спросил Костя, расписываясь в доставке. Обычно он не спрашивал. Чужое дело. А тут спросил.

Она помолчала, разглаживая скатерть ладонью.

— Сын перестал ходить. Года два. Поругались — глупо, из-за ерунды, из-за денег, как всегда. И я сидела у окна и ждала. Каждый вечер у окна. Как собачонка. А потом подумала — чего я жду-то, себя извожу. Сниму себя с карты, и все. Нет меня. И ждать нечего — меня же нет. Легче стало.

— Легче?

— Врать не буду. Нет. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было больше, чем Костя готов был вынести. — Вот что я тебе скажу, сынок. Ты знаешь, кто чаще всего бьется лбом в эту стену — «адрес не найден»? Я-то знаю, я думала много. Те, кого бросили и кто одумался. Приходят искать — а там пусто. Человека нет. Как будто и не было никогда. Кто спрятался от боли — тот и от того спрятался, кто пришел за ним. Одной дверью закрылись.

Костя ехал домой и всю дорогу эти слова болтались в нем, как гайка в пустой банке.

Нина Петровна под конец попросила помочь ей вернуться. Устала быть призраком. Готова, говорит, чтоб нашли — хоть кто, хоть сын, хоть беда. Костя обещал зайти завтра, подсказать с заявлением.

Дома он не разделся. Сел на табурет в прихожей, достал телефон. И первый раз за два года открыл свой профиль в курьерском — не как курьер, а как адрес. Как точка на карте, которой нет.

Там была история. Отклоненные доставки. К нему. На Волховскую, в его призрачное дупло.

Он листал и холодел.

Цветы. Два раза — цветы, возврат отправителю, «адрес не найден». Посылка в марте — марте, у него день рождения в марте, — возврат. Открытка курьерской службой, электронная, так и не врученная, висит непрочитанной год. Отправитель везде один.

Настя.

Дочь искала его. Не раз. Слала цветы, посылку, слова — и все это билось в ту самую стену, в гладкую серость на месте его дома, и отскакивало с казенным «адрес не найден», и возвращалось к ней. Назад. Как будто отца нет. Как будто и не было никогда.

Он спрятался так хорошо, что единственная рука, которая к нему тянулась, не смогла дотянуться. Он сидел в темноте и твердил «не звонит — значит, не нужен», а она звонила. В закрытую дверь, которую он сам снял с петель и выбросил.

Костя сидел на табурете в прихожей очень долго. Минут пятнадцать. Или сорок — кто там считал.

Потом открыл приложение МФЦ. Запись на завтра, девять утра. «Отмена исключения из геоданных» — так это называлось казенно. Возвращение на карту.

Поставил галочку. Руки, как у Нины Петровны, разглаживали несуществующую скатерть на коленях.

Завтра он станет видимым. Цветы дойдут. Слова — дойдут. Может, не сразу, может, Настя уже устала стучать в пустоту. Но стена исчезнет.

А послезавтра он поедет на Садовую и поможет старухе тоже вернуться.

Пусть ищут. Пусть все, кому надо, — ищут и находят. Хватит быть пустырем.

За окном горели чужие окна — тысячи живых адресов. С завтрашнего дня среди них будет и его.

Сажу варили затемно, пока небо держало серое и ни одна искра не проступала сквозь тучу.

Елизар мешал в котле длинной лопастью. Черная жижа — сажа, топленый рыбий жир, глина с ангарского обрыва — тянулась за деревом нехотя, как смола на морозе. Этим мазали все. Туеса, в которых носили воду. Окна, если где еще оставалось стекло. Лезвия, чтоб не играли. И лицо, когда шел далеко.

Блестеть нельзя. Вот и весь закон.

Детям его вбивают раньше, чем научат отличать хариуса от сижка: не гляди на светлое, не кажись блеску, воду в ведре держи под крышкой и черной. Гладкого не держи. Зеркало — смерть. Лужа на солнце — смерть. Лед, вода, мокрый камень, нож, пряжка, свой же глаз в чужом глазу — все смерть, если только проглянет солнце и бросит через это отсвет тебе под веко.

Отсвет.

Так и назвали — за неимением лучшего. Семнадцать лет назад, одним июльским полуднем, свет переменился. Что сталось с небом, с солнцем ли, с самим воздухом над миром — не скажет никто; старики разводят руками да отводят глаза. Переменился — и все тут. С того дня любой блик, если поймаешь его зрачком в ясный час, не просто слепит. За глазами зажигается точка. Теплая поначалу, будто уголек завели под кожу. Потом она растет. Человек горит изнутри — тихо, без дыма, — и к вечеру его нет.

Жили в глухом. Деревня Никола жалась к истоку Ангары, туда, где река выбегает из Байкала и не стынет даже в стужу — черная, скорая, нехорошая вода; ее ведь ничем не укроешь, и в ясный день к ней не суйся вовсе. Посреди истока торчит Шаман-камень. Прежде, бают, ему молились. Теперь на него не смотрят.

А Байкал был рядом. Байкала боялись пуще всего.

Представьте: лежащее зеркало, тридцать верст поперек. В ведро — смерть сплошняком, до самого окоема. Рыбу брали только глухими днями, под тучей, черной сетью, опустив глаза в воду, которая и сама чернота, если не тронет ее луч.

Весь уклад встал на том, какое небо. Затянуло — живи: ходи, лови, чини крыши, бегай берегом, грейся на людях. Разъяснило — лезь в нору, замажь окно глиной, сиди. Старухи читали тучи, как прежде читали отрывной календарь: когда придет ведро, долго ли простоит, с какого краю разойдется. Ведро — это запертые двери и голод, коли засиделся без запаса.

А ходоки — вроде Елизара — ходили старой Кругобайкальской дорогой. Поезда по ней не бегали лет тридцать, да тоннели-то остались. Каменные галереи вдоль самого берега, одна за другой, темные, глухие, сухие. По ним можно пройти от Листвянки чуть не до Култука, не выходя к воде, не кажась небу. Глухие ходы. И дом, и дорога разом.

В то утро Елизара позвали к Насте.

Девчонке было девять. Фишерова дочка, конопатая, вертлявая — и неделю назад выскочила за отцом на мостки в глухой день, что вдруг пошел дырявый. Туча разошлась на минуту. Одна минута. Байкал под прорехой вспыхнул весь разом, и Настя, дура малая, обернулась на свет.

Поймала краем. Не в упор — иначе сгорела бы за вечер. Краем. Левый глаз с тех пор не видел и гноился, а под кожей у нее сидел тот самый уголек: не разгорался быстро, но и не гас. Девчонка тлела. Как сырое полено — долго, с шипением. Жар к ночи, бред, кожа сухая и теплая, где ее ни тронь.

Такое, говорили, умеет вытягивать одна Таисья из Маритуя.

Таисья была глазница. Ремесло темное и редкое. Она умела вытянуть отсвет из того, кто поймал его краем: клала человека в самую слепую штольню, где лучика отродясь не бывало, поила водой из закрытого родника — водой, что ни разу не видела неба, — и сидела над ним в темноте трое суток, шепча да обкладывая глаза мокрой черной тряпицей. Кто-то выживал. Слепли потом почти все — но жили.

До Маритуя полдня глухим ходом. Если выйти сейчас.

А старухи с утра косились на запад и поджимали губы. Ведро шло. Большое, сухое, дня на три, на четыре. К завтрашнему рассвету небо обещало вычиститься до донышка — и тогда все, сиди. Три дня Настя не протянет. Елизар это знал. И фишер знал. Оттого и молчали друг при друге.

— Приведи, — сказал наконец отец. — Я тебе что хочешь.

— Ничего не надо, — ответил Елизар и пошел чернить лицо.

Черные руки, черная шея. Наглазник на лоб — узкую липовую дощечку с двумя прорезями, какими северные люди спокон веку хоронились от снежного сверкания; теперь их носили все и всегда. Туес с водой за спину. Нож тусклый, весь в саже, и лишь под тряпкой — острое. Все.

Пошел.

В тоннеле пахло мокрым камнем и мышами. Капало. Он шел по шпалам на ощупь и по памяти, ведя рукой по стене, и считал галереи — те места, где свод вдруг раскрывался в берег окнами-арками. Там, в окнах, дышала вода. Там даже в глухой день держи глаза долу: мало ли, куда пробьется прореха.

Семь галерей. Восемь. Темнота, потом серая щель, потом снова темнота. Где-то наверху орал кедровочий молодняк — птицам отсвет был нипочем, они-то и расплодились по мертвым станциям, как хозяева. Елизар шел и думал про девчонку. Про то, что сам он отсвета боялся не больше, чем надо, а вот вести по открытому старуху — это уже другое. Старуха медленная.

Об этом он старался не думать. И думал.

Маритуй встретил его темными окнами и дымком. Таисья сидела в бывшей станционной каморке, глухой, без единой щели, и лущила кедровый орех на ощупь — один глаз у нее давно затек бельмом, вторым она едва ловила свет лампы, да и лампу держала прикрытой.

Выслушала. Покивала. Собралась молча — черный тряпичный короб, в коробе крынка со слепой водой, заткнутая воском.

— Дойдем до света? — спросила.

— Если поспешим.

— Я не спешу уже годов десять, милок.

Шли обратно медленнее вдвое. Таисья держалась за его локоть, шаркала, то и дело останавливалась отдышаться. Елизар слушал, как капает, как орет птица, как в груди у него самого ворочается что-то тяжелое и холодное — будто проглотил речной голыш. Небо он не видел, но чуял его сквозь камень. Светлело.

К рассвету они доплелись до худого места.

Был такой разлом на двенадцатой версте: тоннель обвалился еще давно, и путь версту с лишним шел по-над самой водой, открытым карнизом. Триста шагов голого берега, и слева — Байкал. Все зеркало.

В глухой день это переходили, не глядя влево, скорым шагом — и ничего. Но над хребтом уже тлела серая полоса, туча расползалась по краям, истончалась. Прорехи ходили по небу, как полыньи. Поймаешь такую над собой посреди карниза — и обоим конец.

Елизар остановился в последней галерее. В темноте.

— Переждем? — сказал он больше себе.

— Пережди, — согласилась старуха спокойно. — Три дня. Девка твоя до вечера.

Он молчал. За спиной — слепая вода в крынке, единственная на весь берег. Впереди — триста шагов и небо, которое вот-вот откроет глаз.

— Пойдем на облаке, — сказал он. — Как последнее наползет — побежим. Я тебя понесу.

— Надорвешься.

— Не твоя забота.

Он поднял ее — легкую, как вязанка сухостоя, — и встал в устье, глядя не на воду, а на тучу. Ждал. Вон плыла последняя: рыхлая, серая, с рваным брюхом. За ней — чистое, страшное, умытое небо.

Пошла тень. Байкал погас, стал матовым, как остывшее олово.

— Держись.

И он побежал. Карниз, камни, вода слева — черная, смирная под тучей. Таисья вцепилась ему в ворот, уткнулась лицом в плечо, зажмурилась. Шаги гулко шли по плитняку. Сто. Двести. Тень неслась рядом с ними по воде, и они держались ее, как держатся берега.

А туча кончилась раньше карниза.

Прореха вспыхнула у них за спиной — и зеркало ожило. Весь Байкал плеснул светом разом, и свет этот ударил вперед, обогнал их, лег под ноги. Елизар рухнул ничком, накрыл старуху собой, уткнул оба лица в камень. Поздно.

Таисья вскрикнула. Один-единственный раз, коротко.

Последним глазом поймала.

Они долежали карниз в тени своих же локтей, вслепую, и вслепую же вползли в следующую галерею, в спасительную темень. Старуха не стонала. Только держалась за его рукав теперь уже обеими руками — будто это он ослеп, а не она, и это его надо вести.

— Ну вот, — сказала она ровно. — Теперь и второй.

В Николу пришли к полудню. Над деревней стояло то самое ведро — высокое, чистое, безжалостное; народ сидел по норам за глиняными окнами. Елизар занес Таисью в дом, в самый темный угол, куда загодя снесли фишерову дочку.

И глазница взялась за дело. Слепая, она делала все на ощупь — ощупь у нее и была всегда главной. Положила девчонку головой в глухой закут, размотала крынку, смочила черную тряпицу слепой водой, обложила Настины глаза. Села рядом. И зашептала.

Три дня шептала. Три дня ведро палило над деревней, а в темном углу две слепоты тянули из третьей, детской, тот ленивый уголек — наружу, в тряпку, в холодную воду, не видевшую неба.

Настя выжила.

Левого глаза у нее не стало совсем, а правым она стала видеть — хоть и как сквозь закопченное стекло, тускло, по-сумеречному. Жар сошел. Кожа остыла. Уголек вынули.

Елизар сидел на пороге в первый глухой день после ведра и смотрел, как Таисья, слепая вовсе, учит полуслепую Настю пальцами отличать слепую воду от простой — по холоду, по тому, как она льнет к коже.

— Зачем ей это, — сказал он тихо. — Девке-то.

— А кому ж, — отозвалась старуха, не оборачиваясь. — Теперь у нас с ней на двоих один глаз, да и тот ни к чему. Наше дело — в темноте.

Он ничего не ответил. В груди у него по-прежнему лежал тот холодный голыш, и, видно, лежать ему там теперь всегда. Он привел старуху. Он же ее и ослепил. Обе правды были правдой, и с обеими надо было как-то жить дальше.

За окном, замазанным глиной, в узкую щель пробивался глухой, добрый серый свет.

Небо держало облако.

Я уснул в наушниках.

Крутилась старая запись — я такие вычищаю от шипа по работе, реставрирую звук. Эта была ничейная, подписанная карандашом: «ВИА, конец лета, 77». Гитара, электроорган, голос с легкой хрипотцой. Я задремал под нее в своем кресле, и последнее, что помню, — потрескивание, будто дождь по жести.

Проснулся от настоящего дождя по жести.

Низкий потолок, дощатые стены, запах керосина и мокрой собачьей шерсти. На столе — та же музыка, только не из наушников, а из катушечника «Нота», и бобина крутится вживую, и голос с хрипотцой звучит так, будто певец в соседней комнате. Ее слушали впервые. Прямо сейчас. В этом августе.

Метеостанция. Болота под Тюменью — я понял по карте на стене, по торфяному духу, по комарам, которые даже сквозь сетку на окне ныли на одной ноте. Конец августа семьдесят седьмого. Я — в своем теле, в своей одежде, только куртка почему-то стала брезентовой штормовкой, и на руках — чужие мозоли, которых у звукаря быть не может.

— Чего подскочил? — спросил мужик у стола. Пожилой, в тельняшке, борода с проседью. — Приснилось чего? Садись, Витальку жди, он с площадки идет.

Виталькой, видимо, был я. Или тот, кем меня здесь считали.

Старика звали Фомич. Он был начальник станции, он же наблюдатель, он же радист. А еще был пес — огромный, лохматый, лайка-полукровка по кличке Буран. Пес сразу подошел, обнюхал меня, сел рядом и привалился боком. Признал. Хоть кто-то.

— В шесть ноль-ноль сводку давать, — сказал Фомич, разливая чай из закопченного чайника. — Борт с базы ждет. Буровиков на дальнюю точку кинуть надо, вахту менять, и так на три дня задержка. Комар глядит на барометр и облизывается: дадим «добро» — полетят.

Я посмотрел на барометр-анероид. Стрелка стояла на «ясно», чуть отошла. Небо за окном — серенькое, но спокойное, дождик мелкий, обложной, из тех, что к обеду проходят.

И тут меня кольнуло.

Буран.

Пес не лежал спокойно. Он ходил от двери к печке и обратно, поскуливал, нюхал пол у порога, прижимал уши. И еще — тишина. Болото молчало. Днем раньше (в чужой памяти Витальки, которая проступала во мне клочьями) лягушки драли глотки, а сейчас — ни звука. И комары куда-то делись. И ласточки с утра низко резали над кочками, над самой водой.

Я этого не вычислял барометром. Я это просто знал — из тысячи роликов, из книжек, из той части головы, что набита бесполезным в XXI веке знанием. Резкое затишье, падающее поведение живности, низкие ласточки — фронт идет. Быстрый, злой, с грозой и шквалом. Анероид инерционный, он покажет падение, когда уже будет поздно.

— Фомич, — говорю. — Нельзя давать «добро».

Он поднял бровь.

— Стрелка стоит. Небо тихое. Ты это с чего?

— Собака мечется. Болото замолчало. Ласточки по воде чешут. Барометр еще не упал, но упадет — к полудню шквал придет, с градом, может. Фронт. Если борт сейчас на дальнюю точку уйдет, его там накроет в чистом поле, и садиться будет некуда.

Фомич молчал долго. Чай стыл.

— Витальк, — наконец сказал он. — Ты полгода тут молчком сидел, журнал заполнял да спал. А нынче вдруг прозрел?

— Сон приснился вещий, — буркнул я. А что еще скажешь.

Он подошел к окну. Постоял. Посмотрел на Бурана — пес как раз заскребся в дверь и утробно, тревожно гавкнул. Потом на небо — серое, обманчиво смирное.

— Знаешь, за сорок лет на точках я одно понял, — проговорил Фомич. — Прибор врет реже человека. Но собака не врет никогда.

Он сел к рации. Долго вызывал базу. Хрип, свист, «прием, прием». Потом сказал в микрофон, твердо:

— Вылет не рекомендую. Ожидаю резкое ухудшение к полудню, грозовой фронт, шквал. Сводку подтверждаю письменно. Под мою ответственность.

На том конце ругались. Три дня задержки, план, премия, вахта голодная сидит. Фомич слушал, не перебивая. Потом повторил: «Не рекомендую» — и выключил.

Мы ждали.

К одиннадцати стрелка анероида поползла вниз — сначала нехотя, потом рывком, будто кто дернул. Небо на западе набрякло, почернело снизу, и оттуда пошла стена — темная, с белесым подбоем. Ударил ветер, пригнул чахлые болотные березки, швырнул в окно первую горсть. Потом загрохотало, и посыпал град — крупный, с лесной орех, забарабанил по жести так, что мы с Фомичом орали друг другу в ухо и не слышали.

Буран залез под стол и затих. Свое дело он сделал.

Шквал прошел за полчаса. Там, на дальней точке, где должен был сесть борт, — голое болото, ни укрытия, ни полосы. Я представил вертолет в этой стене — и не стал представлять дальше.

К вечеру база вышла на связь. Сухо поблагодарили. Без премий, без слов, но Фомич усмехнулся в бороду:

— Это они так извиняются. Борт завтра пойдет, по-ясному. А мужики на базе сегодня водку пьют за твою собаку.

— За твою, — сказал я.

— За нашу.

Катушка на «Ноте» давно домоталась и шлепала пустым концом — шлеп, шлеп. Я подошел перемотать. Положил пальцы на теплую бобину, на тот самый конец ленты с шипением, под которое уснул.

И меня потянуло — как в воронку, как в сон наоборот.

Кресло. Наушники. Моя комната. Запись снова шипит в ушах, гитара, голос с хрипотцой. На экране компьютера — дорожка звука, которую я чистил. Все как было. Руки мои, без мозолей.

Я снял наушники и долго сидел в тишине. В настоящей городской тишине, которая на самом деле вовсе не тишина — гудит холодильник, шуршат шины за окном, что-то пикает.

И подумал: там, в болотах, в это самое время живой пес кладет морду на колени живому старику, и завтра по ясному небу пойдет борт, и буровики долетят. Я не знаю, запомнил ли меня тот август. Но я его запомнил.

А хочу ли назад — к комарам, керосину, к рации, которая хрипит?

Я включил запись сначала. Голос с хрипотцой запел про конец лета.

И впервые не стал ее чистить от шипа. Пусть потрескивает. Как дождь по жести.

Прохор Ильич знал каждый колокол в лицо.

Тридцать лет на звоннице — и он различал их, как мать различает голоса детей в темной комнате. Большой гудит нутром, от него в груди отдается. Подзвонные частят, перебивают друг дружку. А зазвонный, самый малый, смеется тоненько, будто ему все нипочем.

Никольский монастырь стоял над замерзшей рекой, под Кирилловом, и зимой тонул в снегу по самые кресты. Декабрь. Ночи — черные, глухие, хоть глаз коли. В такую ночь колокол и ударил.

Сам. В неурочный час.

Прохор проснулся на своей лежанке в сторожке — он различил бы этот звон и во сне, и в гробу. Зазвонный. Малый. Бил не трезвоном, не благовестом — коротко, с паузами. Раз. Раз. Три раза подряд. Тишина. Снова.

Братия наутро крестилась и поминала старое поверье: будто ходит по звоннице Никола-угодник, стучит, беду кличет. Молоденький послушник бел был, как стена.

Прохор нечистого поминать не стал. Прохор пошел к звоннице и стал смотреть.

Снег. Чистый, ровный, за ночь намело свежего. А по нему — следы. От трапезной к башне, к нижней дверце, что ведет на лестницу звонницы. Следы шли туда.

Обратно — не шли.

Вот тут у Прохора и дернулось под ребрами, будто рыба на крючке. Человек поднялся на звонницу — и не спустился. По крайней мере, не этой дверью. А другой на башне нет. Снаружи не слезешь — отвес, тридцать саженей вниз, на лед.

Значит, он спустился внутри. А внутри ход один — на лестницу, и все. Или... не все?

Прохор полез наверх. Лестница узкая, витая, выбитая ногами за три века. На ступенях — ни снега, ни грязи, все сухо. Наверху, в ярусе звона, он первым делом глянул на веревки.

Веревка зазвонного колокола была новая. Короткая. Не та затертая, лохматая снасть, за которую Прохор брался тридцать лет, — а свежий, недавно подвязанный конец. Чтобы звонить было удобно тому, кто ростом пониже Прохора. Или кто не хотел тянуться к старой, примелькавшейся веревке.

И пахло на звоннице не морозом и птичьим пометом, как положено. Пахло машинным маслом.

Прохор пошел на запах — к дальнему углу, где в полу яруса был люк. Старый, забытый лаз в толщу стены, которым не пользовались со времен, когда монастырь был тюрьмой, а в стенах прятали всякое. Петли люка были смазаны. Свежо, жирно. Крышка поднималась без скрипа.

Он посветил фонариком вниз. Ход в стене, узкий, выводил — Прохор по кладке прикинул — в ризницу. В ту самую, где за кованой дверью хранились старые иконы. Черные доски в серебряных окладах, которым цены не было.

И все сложилось.

Никакого Николы. Кто-то поднимался на звонницу от трапезной, звонил в зазвонный — коротко, условно, по счету, — и этим звоном поднимал на ноги сторожа. Старика Пантелея, что сидел при ризнице. Пантелей, заслышав неурочный звон, бросал пост и ковылял к башне: глядеть, кто там озорует, нечистый ли, мальчишки ли. А пока он ковылял да крестился у подножия — человек спускался потайным ходом прямо в опустевшую ризницу. Снимал доску. Или подменял ее копией. И тем же ходом — наверх, и преспокойно вниз по лестнице, когда Пантелей, никого не найдя, уже плелся обратно, бурча про угодника.

Звон был не знамение. Звон был отмычка. Он отпирал не замок — сторожа.

Прохор спустился. На братию грешить не хотелось — но выходило, что знал про потайной ход человек не случайный. Сначала подумалось на Ванюшку, убогого: тот вечно терся у звонницы, колокола любил без памяти, гладил их, разговаривал. Его и видели у башни по ночам. Но Ванюшка веревку завязать такой моряцкий узел не сумел бы, а главное — не сумел бы смазать петли и снять икону так, чтобы подменить доской-двойником. Ванюшка — это был ложный след, подсунутый самой простотой: убогий, при колоколах, что ж тут думать.

А думать надо было про того, кто знал кладку. Кто имел ключи от ризницы и к иконам доступ. Кто мог заказать и привезти копии.

Реставратор. Эразм Карлович, что второй год «поновлял» монастырские доски по договору с епархией. Человек тихий, ученый, с лупой и кисточками. У него и ключи, и чертежи стен — он сам их изучал, «для сохранности». И руки, что пахнут не ладаном, а скипидаром да машинным маслом.

Прохор мог пойти к игумену. Мог к участковому в Кириллов — за двадцать верст по снегу. Но пока дойдешь, пока докажешь — доски-то уплывут. И он решил сторожить сам.

Следующей безлунной ночью он залег на звоннице, в тени большого колокола, и ждал.

Люк поднялся без звука. Из лаза вылез человек — с мешком. В мешке углами проступали доски. Эразм Карлович отряхнул колени, аккуратно, и потянулся к новой веревке зазвонного — отзвонить, видно, «отбой», успокоить, что все чисто.

— Не по уставу звоните, Эразм Карлович, — сказал Прохор из темноты.

Реставратор не вскрикнул. Умный был, тихий. Он просто шагнул — быстро, не по-ученому быстро — к Прохору, и в руке блеснуло что-то короткое. И к самому краю яруса, к низкому парапету, за которым черным провалом стояла ночь и тридцать саженей до льда.

Прохор был стар. Но Прохор тридцать лет тягал колокольные веревки, и руки у него были — клещи.

Они сошлись у парапета. Эразм давил, пихал к краю, молча, зло. Снег внизу белел далеко. И тогда Прохор сделал единственное, что умел лучше всего на свете: он дотянулся до веревки большого колокола — до старой, лохматой, своей — и всем телом повис на ней.

Большой колокол качнулся. И ударил.

Набат. Не зазвонный шепоток — а гулкий, нутряной рев, от которого в груди все дрожит, который слышно за реку, за лес, до самого Кириллова. Раз. Другой. Третий. Прохор висел на веревке и бил, бил, и колокол ревел на всю округу: вставайте, беда, живые, вставайте.

В окнах монастыря вспыхнул свет. Загремели двери. Братия с фонарями хлынула к башне, и Пантелей, и послушники, и даже убогий Ванюшка — все на набат, как положено от века.

Эразм Карлович отпустил Прохора. Поздно было бежать потайным ходом — поздно все. Мешок с досками стоял на виду, а внизу уже топали по лестнице.

Потом разобрались. Три иконы он уже успел подменить за осень — настоящие ушли, на их месте висели его же копии, писанные честной рукой мастера, но мертвые, без той тьмы веков, что намолена в подлиннике. Четвертую взять не успел.

А звон — звон оказался простой арифметикой. Прохор потом объяснял следователю из области, молодому, недоверчивому:

— Три удара — Пантелею вставать. Пауза — пока доковыляет. Снова три — сторож ушел, путь чист. Он сам себе отбивал время, как часы. Только часами у него был колокол. А колокол, мил человек, он ведь честнее человека. Человек соврет и забудет. А колокол — он звонит ровно то, что ему велели. Надо только слушать, по уставу он звонит или нет.

Следователь записал. А Прохор в ту же ночь поднялся на звонницу, снял новую короткую веревку и подвязал обратно старую — свою, лохматую, затертую тридцатью годами.

Чтобы все было по уставу.

Переплетчик я так себе. Честно скажу — средний. Корешок подклею, форзац поменяю, золотом по тиснению пройдусь, если закажут. Но чтоб реставратор, с перчатками и лампой под лупой, — нет, это не ко мне.

Мастерская у меня в полуподвале на Садовой. Два окна под самым потолком, и в них весь день — чужие ноги. Сапоги, ботинки, осенью все больше галоши да резина. Люди идут поверху, а я сижу внизу, в тепле клея и старой бумаги, и работаю. Тихо. Хорошо.

Книгу принесла женщина лет сорока. Не старуха, нет, но из тех, кто уже начал говорить «раньше».

— Бабушкина, — сказала она и положила на прилавок что-то, завернутое в кухонное полотенце, будто хлеб. — Рассыпается. Можете?

Могу. Развернул. Том без обложки, блок треснул пополам, страницы пожелтели ровно, как чай. Стихи какие-то, издание дореволюционное, ять на яти. Пахло не плесенью даже — пахло чердаком, пылью, которую не трогали три поколения. Между листами — засушенный цветок, плоский, как тень. Фиалка, что ли. Я такие нахожу постоянно; люди вечно суют в книги то, что хотят забыть.

— Сделаю к пятнице, — сказал я.

Она ушла. Галоши ее мелькнули в окне и растворились в сумерках.

Первым делом я книгу разобрал. Это обязательно: расшить блок, пересчитать тетради, промерить, где что осыпалось. Листы считаю всегда. Привычка — двадцать два года привычка. Насчитал двести двенадцать. Записал карандашом на обороте расписки: 212. И пошел пить чай.

Чай у меня дрянной, пакетик по третьему разу. Впрочем, другого и не держу.

Вернулся — пересчитал еще раз, уже для порядка, перед склейкой. Двести тринадцать.

Я не из пугливых. Решил — обсчитался. Сложил заново, слюнявя палец, вслух, как первоклассник. Двести тринадцать. И вот он, лишний: совсем чистый лист, без печати, без пятнышка, посередке блока. Бумага другая — белее, свежее, будто вчера с полки. Я такой в книгу не вкладывал. Я вообще в чужие книги ничего не вкладываю, это первое правило.

Вынул его. Отложил на край стола, под пресс-папье. Доделаю, думаю, разберусь.

К вечеру склеил корешок, поставил сохнуть под струбцину. Свет наверху погас — фонарь на Садовой у нас мигает с сентября, обещают починить к весне. Я запер, ушел.

Наутро лист лежал внутри блока.

Под струбциной. Под прессом. Там, где я его точно не оставлял, потому что блок был стянут намертво, я сам тянул, у меня от этого мозоль. А он — внутри, на той же двести седьмой странице, ровнехонько посередке. Пресс-папье стояло на месте, но под ним — пусто.

Вот тут под ребрами и дернулось. Как рыба на крючке — один раз, коротко, и затихло.

Я человек рассудочный. Объяснений нашел сразу три. Первое: сквозняк, окна рассохлись, бумагу затянуло. Глупость, конечно, — под струбцину сквозняком не задувает. Второе: приснилось, что вынимал, а на деле не вынимал. Это ближе. Усталость, возраст, по вечерам путаю. Третье я придумывать не стал.

Вынул снова. На этот раз не поленился — поднес к окну, к тому свету, что сочился из-под потолка, сквозь галоши прохожих. На просвет в бумаге проступил водяной знак. Их на старых листах сколько угодно: короны, вензеля, год выделки. Я таких навидался.

На этом стояло число. Не год — число. День, месяц. Двадцатое ноября.

Завтрашнее.

Я постоял. Минут пять. Или десять — кто их считал. Потом сказал себе вслух, в пустую мастерскую: «Петр Андреич, ты бумагу рассматриваешь. Просто бумагу». Волокна же складываются как попало. В разводах люди видят что хотят — лица, цифры, покойную тещу. Пятно Роршаха, вот и все. Наука.

Положил лист в ящик стола. Запер ящик. Ключ сунул в карман.

Двадцатого ноября, в пятницу, пришла та женщина. С утра, раньше срока.

— Я, наверное, зря вас побеспокоила, — говорит, и галоши ее мокрые, на улице дождь со снегом. — Книгу-то можете не доделывать. Бабушка... — она запнулась. — В общем, не до того теперь. Сегодня ночью. Тихо, во сне.

Я что-то бормотал. Соболезнования, то-се. Деньги не взял. Завернул том обратно в ее полотенце, отдал.

А когда она ушла, я отпер ящик.

Листа там не было.

И знаете, это я еще как-то пережил бы. Мало ли — забыл, переложил, выронил под верстак, у меня там и не такое копится. Я даже под верстак лазил, честно. Пусто.

Вот что я пережить не могу — так это расписку. Ту, на обороте которой карандашом: 212. Я ее сохранил, они у меня все в папке, по годам. Достал в тот же вечер, проверить себя, убедиться, что цифра стояла моя.

Цифра стояла. Только не двести двенадцать.

Двести тринадцать. Моим почерком, мой нажим, мой карандаш — я его на конце еще послюнявил, видно по кляксе. Двести тринадцать, как будто я с самого начала так и насчитал.

Книгу я больше не видел. Женщину — тоже. А листы с тех пор считаю дважды, и оба раза вслух. Сходится. Всегда сходится.

Пока сходится.

Двор я читаю по мусору лучше, чем участковый по паспортам.

Тридцать лет с метлой между панельными домами на Запсибе — это тебе не хухры-мухры. Я по бачку могу сказать, что в квартире творится. Бутылки из-под «Агдама» пошли — значит, в сорок второй опять запили. Пеленки — молодые родили. Аптечные коробки, много, горкой, — кто-то уходит, долго и тяжело. Я это все вижу и помалкиваю. Дворник — он как врач и поп в одном лице, только с метлой.

Новокузнецк зимой дышит коксом.

Это не фигура речи. Комбинат стоит через реку, трубы его видно от нашего двора, и когда ветер с той стороны — город накрывает рыжей кисеей, снег ложится серый, а в горле першит от сладковатой гари. Люди привыкли. «Дым — это работа, — говорил мне покойный сосед, — пока коптит, значит, живем». Фонари у нас натриевые, оранжевые, и в этой рыжей мгле, да под оранжевым светом, двор мой к ночи делается нездешним. Будто и не Кузбасс, а чья-то больная голова.

Дома — хрущевки да панель, проспект Курако в двух шагах, трамвай скрежещет на повороте так, что зубы ноют. Я свой участок знаю наизусть. Где лавочка кривая, где в подвале кошки зимуют (подкармливаю, не без этого), где какая бабка у окна дежурит.

А вот первый этаж четвертого подъезда я читать разучился.

Окна там вечно завешены. Не тюлем — одеялом, байковым, с медведями, выцветшим. Днем за ним ничего, а к ночи иногда — желтая щелка, узкая. И все. Мусора из той квартиры почти нет. Ну не бывает так, чтоб люди жили и не мусорили. Бывает, значит. Или мусор у них — не для общего бачка.

Живет там мать с сыном. Мать — тетка лет под шестьдесят, гладкая, спокойная, в платке, улыбается ласково, всегда с клеенчатой сумкой. Вежливая до приторного. «Здравствуй, милок», «спасибо, милок». А сына ее я за три года видел раза два, и то в сумерках — крупный, белесый, глаза в землю, прошмыгнет в подъезд боком, будто света стыдится.

Из окна у них музыка играет. Одна и та же кассета, видать. Бутусов, надрывно так:

«Я ломал стекло, как шоколад, в руке, я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе...»

А припев — «Я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой» — на весь двор. Громко. Будто нарочно, чтоб заглушить. Что заглушить — я тогда не думал. Мел себе.

Тетка эта повадилась к магазину ходить, к «Юбилейному», и там молодых ловить. У нее сумки — картошка, банки, тяжело. «Сынок, помоги старой до дому донести, тут рядышком, первый этаж». Кто ж откажет бабке. Парнишка подхватит сумки — и в четвертый подъезд. И музыка погромче. И одеяло с медведями.

Я считать-то умею. Заходят — вижу. А выходят — не вижу.

Сперва думал — мерещится старому. Молодежь нынче шальная, может, задним ходом, через соседний двор. Но раз насыпало снегу, свежего, чистого, я с утра двор не трогал — и вижу: к их окну, вдоль стены, тянется борозда. Будто волокли что тяжелое, в одеяле, со второго этажа вниз, к подвальному оконцу. А следов обратных — нет. И у оконца — красное на снегу. Я подумал: свекла. Квасили, пролили рассол.

Свекла.

А на той неделе — Ленка. Соседкина внучка, пэтэушница, пятнадцать лет, коса до пояса, хохотушка. Я ее с пеленок знаю. Иду вечером с работы, фонарь оранжевый, кокс в горле, — а она у «Юбилейного» стоит, и рядом та тетка с сумками. И тетка ей так ласково: «Доченька, подсоби, одной мне не дотащить, вот сыночек дома чаю нальет».

И Ленка сумки взяла.

И пошли. К четвертому. А из окна уже завели: «Я хочу быть с тобой...»

Вот тут у меня внутри дернулось — резко, как рыба на крючке. Я метлу бросил. Я за ними. «Ленка! — кричу. — Ленка, бабка тебя заждалась, беги домой, чего удумала!» Голос чужой, не мой.

Тетка обернулась. И посмотрела на меня. Без злости — хуже. Спокойно, оценивающе, как мясник на тушу смотрит: годишься, не годишься. И так тихо, ласково: «Чего орешь, милок? Мешаешь».

Ленка руки от сумок отняла — не сразу, нехотя, будто ее медовым словом опутали. Я ее за рукав, к себе, за спину. Сумки грохнулись об асфальт — банки вдребезги, и потекло. Красное. И это была не свекла. Я такой запах ни с чем не спутаю — я тридцать лет мусор мету, я знаю, чем пахнет мясо, которое уже не свежее.

Тетка постояла. Подняла пустую сумку. И ушла в подъезд. Одна. Спокойно. А в окне на первом одеяло с медведями шевельнулось — изнутри, будто кто отодвинул край и смотрел. Большой, белесый. И музыка стала тише. И погасла щелка.

Ленку я до дому сам довел, за руку, как маленькую. Трясло меня, не ее. В милицию пошел утром. Сказали: заявление примем, но — мало ли, бабка картошку несла, а дворник напридумывал. Запах? Может, крыса сдохла в подвале. Крыса.

Квартиру ту вскрыли только к весне. Что там нашли — не пишут, и слава богу. Тетку с сыном увезли. Говорят, он с малолетства при ней, она его и кормила, и... доставляла. Мать. Самое ласковое слово.

Я по-прежнему мету свой двор. Кошек в подвале подкармливаю. Только теперь, когда кто из молодых идет с чужими сумками в чужой подъезд, я бросаю метлу и иду следом. Пусть смеются.

Потому что заходят — я вижу. А выходят — не всегда.

И знаете, что хуже коксовой гари? Тишина на первом этаже. Когда музыка наконец замолкает — вот тогда и начинается самое страшное.