Тёмная романтика

Тбилиси начинается с запаха.

Сначала — теплый камень, нагретый за день, отдающий жар в сумерки. Потом — жареные хачапури из подвального окна, чей-то кофе на турке, серные бани от Абанотубани, тянущие своей тухловатой, честной вонью. И где-то поверх всего — вино. В этом городе вино не пьют. Им дышат.

Я приехал сюда сбегать. Классическая история: развод, тридцать восемь лет, ощущение, что жизнь — это поезд, из которого ты вышел покурить на глухом полустанке, а он взял и уехал. Друг сказал: «Леша, поезжай в Грузию. Там тебя починят». Друзья вечно знают, куда тебя послать.

Снял квартиру в Сололаки — старом квартале под горой Мтацминда, где дома стоят, привалившись друг к другу, как пьяные после застолья, где резные балконы висят над улицей на честном слове и ржавых кронштейнах, где в каждом парадном — витражи, потрескавшиеся, но живые, и лепнина осыпается тебе на плечи, как перхоть уходящей эпохи.

Двор нашел случайно. Свернул с улицы Галактиона Табидзе в подворотню — просто чтобы срезать. И встал.

Двор был колодцем. Высокие стены со всех сторон, наверху — квадрат неба, а внизу, куда солнце не доставало никогда, рос инжир. Огромный, старый, с листьями, как ладони. Под ним — женщина, склонившаяся над чем-то в земле.

Квеври. Я потом узнал слово. Глиняный кувшин в человеческий рост, закопанный по горло в землю, — в таких грузины делают вино восемь тысяч лет. Она снимала с горловины плоский камень, и оттуда шел дух — забродивший, темный, живой.

— Заблудились? — спросила она по-русски. Без акцента почти. Обернулась.

Лицо. Как описать лицо, из-за которого перестаешь дышать? Никак. Все слова — вранье. Скажу только: ей могло быть тридцать, могло быть пятьдесят, и это не имело значения, потому что такие лица не стареют, они просто накапливают. Тамрико. Так ее звали.

— Срезал, — сказал я честно.

— Никто не срезает через мой двор случайно. — Она вытерла руки о фартук. — Раз пришел — попробуй. Плохая примета — уйти от квеври, не выпив.

Вино было оранжевым. Не белым, не красным — янтарным, мутноватым, терпким, с горчинкой, будто в него добавили осень и немного печали. Я пил, а она смотрела. И говорила про город.

Про то, что Тбилиси значит «теплый» — из-за серных источников, на которых его и построили. Про царя Вахтанга, чей сокол упал в кипящий ручей. Про то, что этот двор помнит и персов, и русских, и советскую власть, и всех, кто клялся тут в любви, а потом уезжал.

— Все уезжают, — сказала Тамрико. — Тбилиси — город, из которого уезжают. Он к этому привык.

Я остался до утра. И на следующий день. И через день.

Мы гуляли. Она водила меня по местам, которых нет в путеводителях. На Мейдан, старую площадь, где сходятся все дороги. Вверх по канатке к крепости Нарикала, откуда весь город лежит как на ладони — крыши, ржавые и красные, купола Метехи, мутная Кура внизу, режущая город надвое. В подвальные винные, где старики играют в нарды и молчат так, что это красноречивее любой беседы. В пекарню, где хлеб тонэ достают из глиняной ямы прямо из огня, обжигаясь.

По вечерам возвращались в ее колодец без солнца. Она готовила — чахохбили, пхали, что-то еще, названий не выговорить. Разливала вино из квеври. И произносила тост.

Грузинский тост — это не «ну, будем». Это поэма. Она говорила долго, нараспев, глядя мне в глаза, и я не понимал ни слова, но чувствовал, как эти слова оборачиваются вокруг меня, виток за витком, как лоза вокруг подпорки.

— Что ты сказала? — спрашивал я.

— Потом переведу. — И смеялась.

Я влюбился так, как в тридцать восемь уже не думал, что умею. Не мягко — обвально. Будто во мне что-то починили и сразу сломали заново, но по-хорошему.

А через месяц надо было ехать. Виза, работа, вся эта серая механика жизни, которая всегда напоминает о себе в самый неподходящий момент.

В последний вечер она налила особое вино. Из отдельного квеври, того, что стоял глубже всех, у самого корня инжира.

— Сегодня переведу тост, — сказала Тамрико. — Тот, что говорю тебе каждый вечер.

И перевела.

«Пью за то, чтобы ты помнил меня, когда меня нельзя будет забыть. Чтобы искал мое лицо в каждой женщине и не находил. Чтобы вино на твоем языке всегда было горьким, потому что сладкое ты выпил здесь. Я не отпущу тебя, любимый. Просто ты уедешь, а любовь останется тут, в земле, под инжиром, и будет тянуть тебя назад до последнего вздоха. Гаумарджос».

Я засмеялся. Красиво же. Поэтично.

Она не смеялась.

Уехал я на рассвете. И вот тут началось.

Питер встретил серостью. Работа встретила отчетами. А во мне поселилась Кура — мутная, разрезающая надвое. Я жил и одновременно тек назад, к тому двору. Каждая женщина на улице на секунду становилась Тамрико — поворот головы, линия шеи — и не становилась, и это было как маленькая смерть, по сто раз на дню.

Вино я пить не могу. Любое — горькое. Официанты меняют бутылки, извиняются, я киваю: да-да, испортилось. Не испортилось. Это язык помнит то, оранжевое, из-под инжира, и все остальное для него — уксус.

Я вернулся в Тбилиси через полгода. Конечно, вернулся. Свернул с улицы Галактиона Табидзе в ту подворотню.

Двора не было.

То есть двор был — колодец, стены, квадрат неба. Но инжир спилен под корень, квеври выкопаны, земля разровнена. Пусто. Старуха-соседка, развешивавшая белье на балконе, глянула вниз.

— Тамрико? — переспросила она, когда я показал фото. Перекрестилась по-грузински, справа налево. — Слушай, генацвале, тут никакой Тамрико двадцать лет нет. Была одна, да. Вино делала. Хорошее вино, злое. Мужчины к ней ходили, а потом... — Она махнула рукой. — Уезжали и возвращались. Все возвращались. Один так и умер тут, под инжиром сидел, вина просил. Ее давно нет. А двор с тех пор пустой стоит. Никто квартиру не берет. Говорят, слышно, как она тост говорит по ночам.

Я снял ту самую квартиру. Живу тут теперь.

По ночам действительно слышно. Тихий, певучий голос из-под земли, оттуда, где был инжир. Я не понимаю ни слова — но ведь я уже знаю перевод, да?

Она прокляла меня на вечную любовь. Я долго не мог понять, за что. А потом сообразил: не за что. Просто она умеет любить только так — насмерть, наглухо, в глиняном кувшине под корнем, на восемь тысяч лет. По-другому в этом городе вино не делают.

Сегодня я выкопаю двор. Найду тот квеври, глубокий, у корня.

В конце концов, плохая примета — уйти от квеври, не выпив. А я, кажется, наконец готов допить.

Гаумарджос, Тамрико. За то, чтобы не отпускала.

В Калининграде дожди идут боком.

Не сверху — сбоку, как будто кто-то там, за низким балтийским небом, наклонил ведро и забыл выправить. Я вышел из поезда на Южном вокзале, поднял воротник и сразу понял: три дня тут — это много. Слишком много для человека, который приехал за камнями.

Я оценщик. Работаю на аукционный дом в Питере, специализация — балтийский янтарь, инклюзы, довоенные коллекции. Скучная профессия для тех, кто не понимает; для меня — единственный способ держать в руках время. Внутри хорошего инклюза застыл комар, которому сорок миллионов лет. Он летел куда-то. У него были планы. Смола не спросила.

Ее звали Ядвига. Немецкое имя, литовская кровь, паспорт российский — обычная калининградская история, где все национальности перемешаны, как в старом буфете. Жила она на улице Тельмана, в доме с башенкой, из тех, что немцы строили на века, а мы потом красили в желтый и вешали спутниковые тарелки. Второй этаж. Дверь открыла до того, как я нажал звонок.

— Вы за янтарем, — сказала она. Не спросила.

Первое, что я подумал: ей лет сорок. Второе: нет, тридцать. Третье я не подумал, потому что она отступила в глубину квартиры, и мне пришлось идти следом, а следить за мыслями и за такой женщиной одновременно — задача не для оценщика.

Квартира пахла воском и чем-то еще. Гвоздикой? Нет. Тем запахом, что бывает в костелах после службы, когда прихожане ушли, а Бог вроде как остался подышать.

Коллекция лежала на бархате. Хорошая коллекция. Я даже присвистнул — не удержался. Тридцать два инклюза, довоенная опись на немецком, ящерица в одном из кусков, целая, с растопыренными пальчиками, будто ее выключили посреди бега. Такое я видел раз в жизни, в Гданьске, за стеклом, под сигнализацией.

— Откуда? — спросил я.

— От прабабки. — Ядвига села напротив, подперла щеку. — А ей — от того, кто ее любил. Он собирал. Думал, если насобирает достаточно времени, оно его отпустит.

— Отпустило?

Она улыбнулась. У нее была странная улыбка — как трещина в том самом янтаре: сначала кажется дефектом, а приглядишься — там целый мир.

— Он до сих пор ее ждет. На Верхнем озере. Каждый вечер.

Я решил, что это фигура речи. Балтийские женщины любят говорить загадками — климат такой, туманный, слова в нем набухают, обрастают смыслами. Я назвал цену. Хорошую цену. Она не торговалась, и это должно было меня насторожить — люди, которые не торгуются за деньги, торгуются за что-то другое.

— Оставайтесь на чай, — сказала Ядвига. — Дождь.

Дождь.

Мы пили чай, потом не чай. За окном сползали по стеклу косые струи, размывали желтые фонари в длинные мазки. Она рассказывала про город — как про живого человека, у которого свои болезни и привычки. Про то, что Кенигсберг под нами никуда не делся, просто ушел вглубь, в подвалы, в засыпанные каналы, и в дождь поднимается — можно услышать, если стоять на Медовом мосту и молчать.

— Хотите, покажу, где похоронен Кант? — спросила она в полночь.

Мы шли под одним зонтом, который не спасал. Кафедральный собор на острове Канта плыл в тумане, подсвеченный снизу, огромный, кирпичный, единственный уцелевший зуб в разбитой челюсти старого города. У портика — та самая могила, аркада, колонны. Ядвига положила ладонь на мокрый камень.

— Он тоже никуда не спешил, — сказала она. — И его никто не отпустил.

Тут бы мне уйти. Честное слово. В груди что-то дернулось — не от страха, скорее как рыба на крючке, когда она еще не знает, что попалась, но уже чувствует чужую волю на другом конце лески.

Я не ушел. Я ее поцеловал.

Вкус был — соль и гвоздика, и еще та самая церковная пустота, которую невозможно описать, только почувствовать однажды и потом искать всю жизнь.

Утром ее не было. На подушке рядом лежал кусок янтаря — мутный, некрасивый, без инклюза, самый дешевый из всей коллекции. И записка. Готическим, почти нечитаемым почерком: «Держи в левой руке, когда станет невыносимо. Прости».

Я уехал в тот же день. Коллекцию, кстати, забыл — так и лежит, наверное, на бархате. Впервые в жизни оценщик забыл товар на два миллиона. Меня уволили. Мне было все равно.

Потому что случилось вот что.

Я вернулся в Питер, к своей нормальной жизни, к своей нормальной девушке Кате, которая варила нормальный кофе и не рассказывала про подземные города. И понял, что не чувствую ничего. Пустота. Ровная, гладкая, как балтийский штиль перед штормом. Катя говорила — я кивал. Катя плакала — я подавал салфетки. Внутри — ничего. Все тепло, вся способность любить осталась там, на улице Тельмана, вложенная в чужую ладонь, как комар в смолу.

А по ночам приходило другое.

Невыносимая, выламывающая ребра тоска по женщине, которую я знал восемь часов. Не любовь даже — любовь мягче. Это была зависимость, голод, ломка. Я вставал, брал тот дурацкий мутный камень в левую руку — и отпускало. На час. На два. Потом снова.

Я гуглил ее. Ядвига с улицы Тельмана. Ничего. Позвонил риелтору — квартира с башенкой три года стоит пустой, хозяйка умерла, наследников нет. Я показал риелтору фото, которое все-таки успел сделать той ночью, у собора. Он долго смотрел.

— Это она, — сказал он. — Но, слушайте, это фотография с ее похорон. Стояла у гроба. Только там она старая совсем была, а тут...

Тут я положил трубку.

Прошло два года. Я живу в Калининграде теперь. Снял комнату на Верхнем озере — том самом, помните, где кто-то до сих пор кого-то ждет каждый вечер. Каждый вечер я тоже прихожу. Стою у черной воды, в которой отражаются желтые окна и косой дождь, держу в левой ладони мутный янтарь.

Она прокляла меня на вечную любовь. Я понял это не сразу. Проклятие ведь не в том, что любишь — а в том, что не можешь перестать. Что весь остальной мир становится инклюзом: красивым, застывшим, мертвым. Живая — только тоска.

Вчера камень в моей ладони треснул.

Внутри, где раньше была мутная пустота, оказалось что-то темное. Крохотное. С растопыренными пальчиками, будто выключили посреди бега.

Я смотрю на это уже сутки. И, кажется, начинаю понимать, кого именно она собирала все эти сорок миллионов лет.

Сегодня вечером опять пойду к озеру. Дождь обещали. В Калининграде дожди идут боком — я говорил? Как будто кто-то наклонил небо и забыл выправить.

Я жду ее. Я буду ждать. Долго. Дольше, чем захочу.

В Казани абрикосы цветут в мае так, что весь двор на Старо-Татарской слободе пахнет медом и предчувствием.

Я живу здесь всю жизнь. Улица Каюма Насыри, приземистый дом с деревянной верандой, откуда видно голубые минареты мечети аль-Марджани и как за озером Кабан по вечерам загорается новый город — стеклянный, чужой, будто из другого сна. Наш двор — старый. Тут еще колонка, тут еще бабушки на скамейке лузгают семечки и знают все про всех.

Про него они ничего не узнали. И слава богу.

Я вышла на балкон второго этажа полить рассаду — в семь утра, пока прохладно, — и наступила на него.

Мужчина. Живой. В белой рубахе без единого пятна, хотя лежал прямо в опрокинутых ящиках с землей. Волосы темные, лицо — из тех, на которые смотришь дольше, чем прилично. Он открыл глаза.

Черные. Без белка. Без края. Как будто в глазницы вставили две ночи.

— Не бойся, — сказал он спокойно. — Я не за тобой. Я просто больше не могу лететь.

Я Гульнара. Мне тридцать четыре, я реставрирую старые книги в Национальной библиотеке — руки привыкли к тому, что рассыпается, к хрупкому, к тому, что нельзя чинить грубо. Может, поэтому я не закричала. Может, поэтому подала ему руку.

Он был тяжелый, как намокшее дерево. И холодный посреди майской теплыни.

Первое, что он спросил, оказавшись в комнате:

— Какой сейчас век?

Я ответила. Он кивнул, будто это ничего не меняло. Потом спросил, есть ли вода. Пил долго, руками, проливая на рубаху, и вода на белой ткани не оставляла следов — стекала, как с масла.

На спине у него ничего не было. Ни ран, ни рубцов. Гладкая кожа. Но когда я случайно коснулась ее, собирая с пола землю, — под пальцами дрогнуло. Будто там, глубоко, все еще складывалось и раскладывалось что-то огромное. То, чего глаз не видит.

— Тебя как звать? — спросила я.

— У меня отняли имя. — Он смотрел в окно, на минарет. — Но ты можешь дать любое. Имя, которое дают, — говорят, оно держит на земле. Как якорь.

Я назвала его Ильхам. Вдохновение. Потому что в то утро мне впервые за год захотелось не чинить чужое, а сделать свое.

Он остался.

Соседям я сказала — дальний родственник из Актаныша, приехал по делам. Бабушки на скамейке поцокали, повздыхали, одобрили: видный, вежливый, воду в колонке набирает для всего двора, не ленится. Никто не спросил, почему у родственника из Актаныша глаза как две ямы, если смотреть при свече. При дневном свете они казались просто очень темными. Только в сумерках проступала бездна.

Мы гуляли по вечерам.

Вдоль Кабана, мимо театра Камала, где стекло держит закат до последнего, будто не хочет отпускать. По Кремлевской набережной, где влюбленные вешают замки, а он смотрел на них с тоской, которую я не умела прочесть. Однажды свернули в старую слободу — там, где деревянные наличники и тишина, — и он остановился у резного дома, тронул дерево.

— Здесь жила женщина, — сказал он. — Двести лет назад. Я стерег ее сон.

— И что с ней стало?

— Состарилась. Умерла. Как положено. — Он помолчал. — Я стоял над ней все эти годы и ни разу не заговорил. Нам нельзя. Мы бережем — но издалека. Заговоришь — и падаешь. Я молчал двести лет. А потом увидел тебя на балконе с этой твоей лейкой... и открыл рот. И вот я здесь. В земле твоих абрикосов.

В груди у меня что-то повернулось — медленно, как тяжелая дверь на несмазанных петлях.

— Ты упал из-за меня?

— Я упал к тебе. Разница есть. Большая.

Я поцеловала его прямо там, у резного наличника, под чужими давно погасшими окнами. Губы у него были прохладные и пахли грозой над степью — той, что собирается за Волгой и идет на город стеной. Он ответил не сразу. А когда ответил — фонарь над нами мигнул и погас. И следующий. И через один. Будто город моргал вслед за нами.

— Каждый поцелуй, — прошептал он, отстраняясь, — забирает у меня время. Я не бессмертен больше. Я теперь смертен, как ты. Только считаю дни быстрее.

— Сколько у тебя дней?

— Не знаю. Но я хочу истратить их на тебя, а не сберечь ни на что.

Мы прожили лето.

Абрикосы отцвели, налились, я варила варенье, а он сидел на веранде и смотрел, как я снимаю пенку, будто это чудо почище всех небес. Он учился быть человеком — неловко, жадно. Обжигался чаем. Смеялся глупым сериалам. Держал меня ночами так, будто под утро его заберут.

Его и забрали. В конце августа.

Я проснулась от того, что кровать рядом остыла. Вышла на балкон — тот самый. Абрикосовая земля в ящиках была разворочена, будто кто-то оттолкнулся от нее изо всех сил. Вверх.

На перилах лежало перо. Черное. Теплое.

И его рубаха — та, белая, что не пачкалась. Теперь на ней было одно пятно. Над сердцем. Не кровь — что-то светлое, засохшее звездой.

Записки не было. Ему нельзя было писать. Но на запотевшем от утреннего тумана стекле пальцем — я поклясться готова, что не сама — было выведено одно слово. Мое имя. Гульнара. Будто теперь у него отняли и это, отдав мне обратно.

Я до сих пор реставрирую старые книги. Руки все так же привыкли к хрупкому.

А по вечерам выхожу на балкон, где снова растут абрикосы, и смотрю за озеро Кабан — туда, где стеклянный город ловит последний свет. Иногда в этом свете мелькает тень. Большая. С крыльями.

Она не спускается.

Он больше не упадет — он научился. Он бережет меня издалека, как ему и положено. Двести лет молчал над чужим сном — теперь будет молчать над моим.

Но каждый май, когда двор на Каюма Насыри снова пахнет медом и предчувствием, на моем балконе появляется одно черное перо.

Теплое.

Значит, помнит.

Он лежал на моем балконе в четыре утра, полуголый, в минус двенадцать, и на спине у него была не кровь.

Там, где у людей лопатки, кожа вздулась двумя рваными гребнями — будто из-под нее что-то вырвали с корнем. Свежие. Еще дымящиеся на морозе.

Я живу на Петроградской. Съезжинская улица, пятый этаж старого доходного дома с лепниной, которую соседи снизу давно грозятся оштукатурить к чертовой матери. Балкон у меня — узкая полоска, куда влезает разве что сушилка да ящик с прошлогодней геранью. Сюда не залезешь по стене. Сюда не свалишься с крыши — крыша не над этим окном. И все же он был здесь.

— Не смотри, — сказал он, не открывая глаз. — Пока не смотри.

Голос низкий, с хрипотцой, будто человек сорвал его, крича очень долго. По-русски. Без акцента. Хотя чего я ждала — акцента у падших?

Я должна была вызвать полицию. Или скорую. Или просто закрыть балконную дверь, задернуть штору и сделать вид, что это сон — я же не спала толком третьи сутки, диплом горит, кофе в меня уже не лезет. Легко списать. Люди и не такое списывают.

Вместо этого я притащила плед.

Он был тяжелый. Я тянула его через порог, а он смотрел на меня снизу вверх — глаза светлые, почти без цвета, как февральское небо над Невой в тот час, когда фонари уже гаснут, а солнце еще не думает. И в этих глазах не было ни боли, ни страха. Была усталость. Такая, от которой не спасает сон.

— Ты не боишься, — заметил он.

— Боюсь. Просто позже разберусь со страхом. Сейчас ты замерзнешь.

Он усмехнулся. Треснувшими губами.

Звали его — он сказал — никак. Имена, объяснил он, забирают вместе со всем остальным. С крыльями. С высотой. С правом смотреть сверху. Оставляют только тело, которое умеет мерзнуть, и память, которая умеет болеть. Я стала звать его Пером — из вредности, из нежности, не знаю. Он не возражал.

Первую неделю он почти не вставал.

Я мазала его спину облепиховым маслом — единственное, что нашлось в аптечке, — и раны затягивались с неправильной скоростью: то за ночь, то стояли на месте по три дня. Он спал на моем диване, подтянув колени к груди, и во сне иногда тянулся лопатками вверх, к чему-то, чего больше не было. Я смотрела на него из кухни, с чашкой остывшего чая. Чай был дрянной, пакетик я забыла вынуть — но кто в четыре утра думает о чае.

Мы разговаривали ночами. Днем он молчал, будто свет его глушил.

Он рассказывал странное. Что видел этот город еще болотом. Что стоял на шпиле Петропавловки, когда его золотили, и ангел на шпиле — не он, но родня, дальняя, из тех, кто остался. Что падать было не больно — больно было понять, за что. А за что — он не говорил. Уводил разговор. Скользил.

— Ты кого-то полюбил, — сказала я однажды. Наугад. По наитию.

Он замолчал так, что я услышала, как за стеной тикают соседские часы.

— Мы не умеем любить, — ответил он наконец. — Нам не выдали этого. Мы умеем беречь. А я — захотел. Это разные вещи. За «беречь» гладят по голове. За «захотеть» — снимают кожу со спины.

В ту ночь я поцеловала его. Сама.

Не от храбрости — от глупости, от бессонницы, от того, что за окном мело так, будто небо решило похоронить весь Васильевский разом. Губы у него были холодные и стали теплыми не сразу. А когда стали — я поняла, что пропала. Что теперь его беда — моя беда. Что я держу в руках то, за что с людей тоже что-нибудь снимают. Просто не сразу видно.

Он отстранился первым.

— Не надо, — прошептал. — Ты не понимаешь, что со мной делают за это дважды.

— За что дважды?

— За то, что я снова захотел.

К утру раны на его спине открылись заново. Сами. Кровь была не красной — светлой, почти прозрачной, как талый лед, и пахла грозой.

Я поняла, что за ним придут.

Они пришли в оттепель, в конце марта, когда с крыш на Съезжинской висли сосульки в мой рост и дворники орали снизу, чтобы не ходили под стеной. Я вернулась с последней консультации по диплому. Открыла дверь.

Плед лежал сложенный. Диван — пустой. На балконе, на грязном мартовском снегу, — одно перо. Длинное, светлое, теплое даже на ощупь, будто только что из-под крыла.

И записка. Его почерком, которого я до этого не видела: «Ты вернула мне то, за что стоит падать. Теперь моя очередь тебя беречь. Смотри вверх. Иногда».

Я смотрю.

Каждый вечер, когда над Петроградкой зажигаются фонари и Нева дышит внизу черной водой, я выхожу на балкон и смотрю вверх — на шпиль Петропавловки, на золотого ангела, который слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо.

Иногда мне кажется, что рядом с ним стоит второй.

Иногда — что он машет.

А перо я храню в книге. Оно до сих пор теплое. И до сих пор пахнет грозой — той, что случается только весной, когда небо не выдерживает и падает вниз дождем. Или кем-то еще.

Профессор Рустам Каримов преподавал астрофизику и, кажется, всерьез считал, что звезды честнее людей. Люди врут, говорил он. Свет — никогда. Свет от звезды идет к тебе миллион лет и не умеет притворяться.

Казань той зимой стояла белая и звонкая. Снег скрипел под ногами так, что слышно было за квартал. Я снимала комнату на Профсоюзной, ходила на пары мимо Богоявленской колокольни, мимо кафешек на Баумана, где пахло эчпочмаком и горячим чаем, и вечерами весь этот старый город — с его смесью минаретов и куполов, татарской вязи и русских вывесок — казался мне декорацией к чему-то, что вот-вот случится.

И оно случилось. В обсерватории.

Старая университетская обсерватория стоит прямо в центре, на Кремлевской, — маленький купол, которому почти двести лет. Днем туда водят экскурсии. А ночью, зимой, когда небо вымерзает до стеклянной прозрачности, туда поднимался он. Один. Смотреть.

Я попала туда случайно. Забыла зачетку после вечернего семинара, вернулась, дверь на лестницу к куполу была приоткрыта, и оттуда тянуло холодом и чем-то еще — тишиной. Особой, гулкой тишиной старого здания ночью.

Я поднялась.

Он стоял у телескопа. В пальто, потому что купол не топят — тепло искажает воздух, портит картинку. Изо рта у него шел пар. Свет был выключен, только приборная лампочка тлела красным, и в этом красном полумраке его лицо казалось вырезанным из темного дерева.

— Заблудились? — спросил он, не оборачиваясь.

— Зачетку забыла.

— Она внизу. — Пауза. — Но раз уж поднялись. Идите сюда.

Мне надо было уйти. Взять зачетку и уйти. Ночь, пустое здание, преподаватель, о котором на кафедре говорили странное: что развелся, что живет один, что смотрит сквозь людей, будто их нет.

Я подошла.

***

— Смотрите, — он отодвинулся от окуляра. — Только не прямо. Смотрите чуть мимо.

— Как это — мимо?

— Слабый свет виден только боковым зрением. — Он говорил тихо, у самого моего уха, и от этого по спине бежали мурашки — не от холода. — В центре глаза колбочки, они для яркого. А по краям — палочки, для темноты. Хотите увидеть слабую звезду — не смотрите на нее в упор. Она погаснет. Смотрите рядом. — Короткая пауза. — Как на некоторых людей.

Я прижалась к окуляру. И увидела.

Не точку. Туманное, дрожащее пятнышко света — целую галактику, спираль, закрученную где-то немыслимо далеко.

— Что это?

— Андромеда. — Его голос стал другим — мягче, моложе. — Два с половиной миллиона световых лет. Этот свет вышел оттуда, когда на Земле еще не было людей. Он летел, летел — и попал вам в глаз. Именно вам. Сегодня. — Он помолчал. — Подумайте об этом, когда вам покажется, что вы никому не нужны.

Я подняла голову от окуляра. Он стоял очень близко. В красном свете лампы его глаза блестели, и в них была та же далекая, дрожащая тьма, что и в телескопе.

— Зачем вы мне это говорите? — прошептала я.

Он отвел взгляд первым.

— Не знаю, — сказал он честно. — Идите за зачеткой. Уже поздно.

***

Я стала приходить.

Он не звал. Но и не гнал. Оставлял дверь приоткрытой — это был его способ, я поняла позже. Он ничего не говорил прямо. Все — мимо. Боковым зрением.

Мы смотрели Сатурн с его кольцами — тонкими, невозможными, будто нарисованными. Смотрели двойные звезды, которые кружат друг вокруг друга миллиарды лет и не могут ни соединиться, ни разлететься. Он рассказывал про них так, будто говорил о нас.

А мы и были такими. Двойной звездой. Кружили. Не касаясь.

Один раз он рассказал про жену. Коротко, глядя в окуляр. Она ушла, потому что «нельзя жить с человеком, который все время смотрит вверх». Она так и сказала на прощание: «Ты любишь то, что за миллион лет отсюда, а меня, которая рядом, — не видишь».

— Она была права? — спросила я.

Он долго молчал.

— Тогда — да, — сказал он. — А теперь я не уверен.

И выключил приборную лампу. Совсем. И в куполе стало абсолютно темно — та густая, бархатная темнота, в которой пропадает свое же тело, остается только дыхание и стук сердца.

Я услышала, как он шагнул ко мне.

***

Он не поцеловал меня. Тогда — нет.

Он взял мою руку. В темноте. Его пальцы были холодные — купол не топят, я говорила. И этими холодными пальцами он поднял мою руку вверх, в темноту над нами, где сквозь щель в раскрытом куполе горели настоящие, не в телескопе, звезды.

— Вот это, — сказал он хрипло. — Ковш. А вот эта, крайняя, — Полярная. По ней раньше находили дорогу. Когда терялись.

— А вы потерялись? — спросила я в темноту.

Его рука, державшая мою, дрогнула.

— Двадцать лет как, — сказал он. — И только сейчас начинаю понимать, в какую сторону идти.

Мы стояли так — в темноте, под щелью в куполе, держась за руки, как двое подростков, и я чувствовала его дыхание совсем рядом, и полметра между нами гудели, дрожали, как та далекая галактика. Он наклонился. Я почувствовала. И замерла — от страха, от счастья, я сама не разобрала.

Внизу хлопнула дверь. Шаги. Голос вахтера:

— Рустам Наилевич! Вы там? Закрываю здание!

Он отстранился. Резко. Включил лампу. Красный свет вернул все на места — телескоп, пальто, дистанцию.

— Идите, — сказал он. — Уже правда поздно.

***

Через неделю его не стало на кафедре.

Нет, не то, что вы подумали. Просто уехал. Внезапно — грант, обсерватория где-то на Кавказе, в горах, где небо чернее и звезд больше. На доске объявлений висел приказ. Сухие слова.

Я не успела попрощаться.

В последний день, придя за документами, я поднялась в купол. Пусто. Телескоп зачехлен. Холодно.

На тубусе телескопа, прикрепленная скотчем, висела записка. Его почерком — мелким, аккуратным, как формулы:

«Смотрите мимо. Прямо — погасну. Наведите на Андромеду 12 октября, 23:40 — я в это время буду смотреть на нее же, с гор. Свет один. Значит, увидим друг друга. Р.»

Я посмотрела на дату. До октября было восемь месяцев.

Восемь месяцев. Или два с половиной миллиона лет. Смотря как считать.

Сейчас июль. Я все еще жду.

И знаете что странно — впервые в жизни я умею ждать. Он научил. Смотреть мимо. Не в упор. Тогда слабый, дрожащий свет — не гаснет.

Двенадцатого октября, в двадцать три сорок, я буду на этой крыше. С биноклем. И наведу на туманное пятнышко за два с половиной миллиона световых лет.

А он — где-то в горах, под черным кавказским небом — наведет на то же.

И свет будет один.

Значит, увидимся.

Профессор Вельяминов ставил оценки красным. Только красным — говорил, что синий цвет вранья, а зеленый для трусов. Странный он был. Впрочем, все на филфаке странные, но этот — по-особенному.

Питер в ту осень тонул. По-настоящему — Нева поднималась к парапетам, дожди шли косые, с залива, и весь Васильевский остров пропах мокрым камнем, палой листвой и чем-то еще. Чем-то сладким и нехорошим. Я жила в общаге на Кораблестроителей, а к нему ездила через весь остров, мимо Андреевского собора, мимо той самой булочной на Седьмой линии, где всегда пахло корицей и где мы однажды…

Но это потом.

Его звали Аркадий Львович. Читал русскую поэзию Серебряного века. И читал так, что девчонки с третьего курса ходили на его лекции, как на свидание, — красили губы, поправляли волосы в темном коридоре старого здания на Университетской набережной. Он этого будто не замечал. Или замечал, но с той ленивой усмешкой человека, который видел уже все.

Мне было двадцать. Ему — сорок восемь. Я посчитала однажды. Зачем-то.

Все началось с пометки.

Я сдала курсовую про Блока — про «Незнакомку», про то, как за пыльным трактиром и пьяными окриками вдруг раскрывается что-то бездонное. Работа была средняя, я знала. И ждала свою красную четверку.

Он вернул листы через неделю. На последней странице, там, где обычно писал сухое «неплохо, но поверхностно», стояла одна строка. Красными чернилами, его косым, острым почерком:

«Вы пишете о желании так, будто никогда его не испытывали. Жаль. У Вас были бы способности».

Я прочитала это в коридоре. Потом на лестнице. Потом в трамвае номер шесть, который вез меня домой сквозь мокрый, дрожащий в лужах город. И где-то между остановками в груди у меня что-то дернулось — резко, как рыба на крючке.

Злость? Стыд? Я не знала. Знала только, что теперь не усну.

***

Я пришла к нему на консультацию. Хотя сдала все. Хотя не о чем было консультироваться.

Кабинет у него был маленький, под самой крышей, окно выходило на Неву — и на тот берег, где Медный всадник вечно скакал в никуда. Книги стояли не на полках, а стопками, башнями, целыми колоннами, между которыми надо было пробираться боком. Пахло старой бумагой, табаком и чуть-чуть — коньяком.

— Объясните вашу пометку, — сказала я. С порога. Без «здравствуйте».

Он поднял глаза от бумаг. Медленно. У него были светлые, почти прозрачные глаза, и от этого взгляд казался холодным, как невская вода в ноябре.

— Садитесь, — сказал он. — Или стойте. Как вам угодно.

Я села.

— Вы обиделись, — это был не вопрос.

— Вы перешли границу.

— Какую? — он откинулся на скрипучем стуле. — Границу того, что профессор может написать студентке? Или границу того, что вы готовы услышать о себе?

Вот так он всегда. Отвечал вопросом, поворачивал зеркало — и ты вдруг видела в нем не его, а себя. Себя, которая не нравится.

Я молчала. За окном сипло, обреченно крикнул буксир на реке.

— Блок писал «Незнакомку» человеком, который тонул, — сказал он тихо. — Пил, задыхался, любил не тех. А вы пишете о ней так, будто пересказываете чужой сон. Аккуратно. Безопасно. — Он наклонился вперед. — Скажите, вы вообще живете? Или пока только готовитесь?

И вот тут — тут мне надо было встать и уйти. Хлопнуть дверью. Пожаловаться в деканат. Что угодно.

Я осталась.

***

Октябрь. Ноябрь.

Мы стали встречаться — если это можно так назвать. Он давал мне книги. Не по программе — старые, с чужими пометками на полях, с запахом чужих квартир. Мы гуляли. По набережным, где ветер срывал слова прямо с губ. По Смоленскому кладбищу, куда он водил меня к часовне Ксении Блаженной — «единственное честное место в городе, тут не врут». Один раз — на крышу, через чердак его дома на Второй линии, и оттуда весь Питер лежал под нами, мокрый, золотой, чужой.

Он ни разу меня не тронул. Ни разу.

И это сводило с ума сильнее любого прикосновения.

Он стоял в полуметре. Говорил о Мандельштаме, о том, что за каждым великим стихом стоит либо страх смерти, либо страх любви, а чаще — оба сразу. И это полуметра между нами гудело, как провод под током. Я чувствовала жар его руки, не касаясь ее. Слышала, как он дышит. И ненавидела себя за то, что считала эти вдохи.

— Почему вы со мной возитесь? — спросила я однажды. Мы стояли на Тучковом мосту, и река под нами катилась черная, тяжелая.

Он долго молчал.

— Потому что я знаю, чем это кончится, — сказал наконец. — И все равно иду. Это, знаете ли… — он усмехнулся, — самое честное определение любви из всех, что я встречал.

Любви.

Он сказал это слово легко. Как будто оно ничего не весило. А у меня внутри все оборвалось и полетело вниз, к черной воде.

***

Потом была та булочная на Седьмой линии.

Мы зашли переждать ливень. Стекла запотели, пахло корицей и мокрой шерстью, за стойкой дремал рыжий кот — толстый, наглый, устроившийся прямо на мешке с мукой. Аркадий Львович заказал два кофе, и мы сели у окна, и вода стекала по стеклу извилистыми дорожками, размывая огни фонарей.

Он смотрел на меня. Долго. И в его прозрачных глазах на секунду не осталось ничего профессорского — ни иронии, ни защиты, ничего. Только человек. Усталый, немолодой, испуганный человек.

— Уходите, — сказал он вдруг. Тихо. — Пока не поздно. Я плохо кончаю с людьми. Спросите кого угодно на кафедре.

— А если я не хочу уходить?

Он закрыл глаза. Как будто ему было больно.

— Тогда мы оба виноваты, — прошептал он. — И я — больше.

Я протянула руку через стол. Накрыла его пальцы своими — впервые. Они были холодные. Всегда холодные, я потом узнаю почему. Но это уже другая история.

За окном лил дождь. Рыжий кот открыл один глаз, посмотрел на нас с ленивым презрением и снова уснул. Кофе остыл — впрочем, он и горячим был так себе.

— Аркадий Львович, — сказала я.

— Просто Аркадий, — поправил он, не открывая глаз. — Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.

И я поняла, что пропала.

***

Потом все случилось быстро.

В декабре кто-то написал в деканат. Аноним — но мы оба знали кто. Была та девочка с третьего курса, с накрашенными губами, она давно на него смотрела, а на меня — с ненавистью. Вызвали. Разбирали. Красивые слова: «недопустимая близость», «злоупотребление положением», «границы преподавательской этики».

Границы. Опять эти границы.

Он взял все на себя. Сказал, что я ни при чем, что это он, что он один виноват. Написал заявление. Красными чернилами — я потом видела копию. Он и увольнение свое написал красным, представляете.

Я прибежала к нему домой. На Вторую линию. Стучала. Он не открыл. Только через дверь, глухо:

— Уходите. Я же говорил. Я плохо кончаю.

— Аркадий, откройте!

Тишина. Потом — так тихо, что я едва расслышала сквозь дерево двери:

— Вы теперь напишете про желание. Как надо. Без меня.

Шаги. Удаляющиеся. И все.

***

Я не видела его семь лет.

А весной, в прошлом апреле, зашла в ту булочную на Седьмой. Не нарочно. Просто дождь. Просто корица. Рыжий кот — не тот, наверное, другой, но такой же наглый — спал на подоконнике.

На столике у окна лежала книга. Забытая кем-то. Блок. Старое издание, с чужими пометками.

Я открыла ее.

На полях «Незнакомки», знакомым косым почерком, красными чернилами было написано:

«Теперь Вы живете. Я читал Вашу книгу. Спасибо. — А.»

Я обернулась. В булочной было пусто. Только кот. Только дождь по стеклу. Только запах корицы и старой бумаги.

Он был здесь. Только что. Или час назад. Или я все придумала.

Кто считал.

В Тбилиси есть балконы, которые держатся на честном слове, ржавых гвоздях и упрямстве старого дерева. Мой был как раз таким. Улица Бетлеми, Старый город, тот самый склон, где дома карабкаются вверх, к крепости Нарикала, цепляясь друг за друга, как пьяные за плечи товарищей.

Я снимала здесь комнату у бабушки Мананы. Из окна — черепичные крыши, серные бани внизу, а если высунуться и рискнуть шеей — купол Метехи и мутная Кура, которую грузины зовут Мтквари, будто у реки два имени, как у некоторых людей.

Он пришел во вторник. Настраивать пианино.

— Я не вызывала настройщика, — сказала я в приоткрытую дверь.

— Вызов по этому адресу. Бетлеми, дом четыре. — Он показал мне бумажку, которую я не смогла прочитать: буквы плыли, как масло в воде. — И у вас же есть пианино.

Пианино было. Старое, немецкое, «Ronisch», досталось от прежних жильцов. Я к нему ни разу не притронулась — крышка так и лежала закрытая, под слоем пыли и связкой сушеной хмели-сунели, которую Манана вешала «от дурного глаза».

Я впустила его. Не знаю почему. В Тбилиси вообще впускаешь — это город открытых дверей, где сосед приносит хачапури просто так, а таксист довозит бесплатно, если у тебя грустные глаза.

На столе стояли два армуды. Два стакана горячего чая. Будто я знала, что он придет.

Я не помнила, чтобы их наливала.

---

Его звали Давид. Так он представился. Хотя теперь я думаю — это первое, что он забрал. Имя. Потому что сейчас, когда я пишу это, я не уверена: Давид? Дато? Или я сама придумала, чтобы заткнуть дыру?

Он открыл пианино. Провел рукой по клавишам — не нажимая, просто касаясь, как касаются лица спящего. И заиграл.

Мелодию я не знала. И одновременно знала — так бывает во сне, когда чужой дом вдруг оказывается родным. Что-то грузинское, старое, минорное, с этими их полутонами, от которых сводит скулы и хочется то ли плакать, то ли любить. Он играл минут десять. Или пять. Или полчаса — время в Тбилиси течет по-своему, особенно на Бетлеми, особенно в сумерках.

Когда он закончил, за окном была ночь. А я забыла, что делала утром.

Начисто. Проснулась — работала за ноутбуком, переводила какой-то договор. А потом — сразу вечер, его руки на клавишах, и провал. Как страница, вырванная из тетради. Края рваные, а самой страницы нет.

— Вам плохо? — спросил он.

— Я не помню день, — сказала я честно.

— Это бывает от музыки, — ответил он, и не улыбнулся. — Хорошая музыка забирает время. Вы просто не заметили, как оно прошло.

Ложь. Красивая, теплая ложь, в которую хотелось завернуться, как в плед.

---

Он стал приходить.

Мы гуляли по Старому городу — вниз по Бетлеми к Мейдану, где сходятся все дороги и все народы; через серные бани в Абанотубани, откуда валит пар и пахнет тухлыми яйцами и почему-то это прекрасно; по мосту Мира, который местные не любят, зовут «прокладкой» за форму, а туристы фотографируют. Он знал город лучше меня. Показывал дворики, куда я бы никогда не зашла — с виноградом, оплетшим балконы, с колонкой посреди двора, с бельем на веревках, как флаги несуществующих стран.

Мы пили вино в подвальчике на Шардени у старика Резо. Квеври, домашнее, темное, как венозная кровь. Резо наливал, приговаривал тосты — за родителей, за мир, за любовь. За любовь — всегда глядя на меня. И ни разу — на него.

Потому что Резо его не видел.

Я поняла это в тот вечер, когда старик, разливая пятый стакан, вдруг сказал: «Генацвале, ты пей, но не спеши. Одной пить — плохая примета. Найди себе кого-нибудь». Одной. Он сидел прямо напротив меня, Давид-или-Дато, и Резо смотрел сквозь него, как сквозь стекло.

В животе у меня стало холодно и мерзко, будто проглотила лягушку.

— Резо, — сказала я тихо, — а мужчина рядом со мной?

Старик нахмурился. Погладил усы. И ответил так ласково, что стало страшно:

— Деточка, ты уже месяц приходишь одна. Садишься за этот столик. Заказываешь два вина. И одно всегда остается полным.

---

Полным.

Я бежала домой вверх по склону, задыхаясь — Тбилиси весь из ступеней, город-лестница, — и в голове колотилось: месяц. Целый месяц. А я помнила только дни, обрывки, лоскуты. Где остальное?

Дома я стала искать. Телефон — ни одного его сообщения. Соседка Манана — «какой мужчина, деточка, ты одна живешь, тихая такая, все за пианино сидишь». За пианино. Я, которая ни разу не открыла крышку.

Я подошла к «Ronisch». Открыла. И руки — сами, без меня — легли на клавиши и заиграли ту самую мелодию. Минорную. Грузинскую. Ту, которой я никогда не училась.

Тело помнит то, что стерли из головы.

Я играла и плакала, и с каждой нотой всплывало — не воспоминание, нет, их он забрал, — а чувство. Тепло его плеча. Запах его волос — табак и кинза. То, как он смеялся, беззвучно, одними глазами.

---

Он ждал меня на Нарикала. Наверху, у крепостной стены, откуда весь Тбилиси лежит внизу, как рассыпанные угли — красные, желтые огни в черной чаше гор. Ветер. Внизу — тень «Матери Грузии» с чашей вина в одной руке и мечом в другой: гостям — вино, врагам — сталь.

— Ты забираешь мои дни, — сказала я. — Зачем?

Он долго молчал. Потом:

— Я не выбираю, что брать. Я беру время рядом со мной. Так уж я устроен — все, что человек проводит со мной, стирается. Люди меня забывают. Всегда. Резо не помнит, Манана не помнит. Ты каждый раз впускаешь незнакомца, который пришел настроить пианино, которое ты не вызывала. — Он усмехнулся горько. — Одиннадцать раз я входил в эту дверь. И одиннадцать раз ты наливала два чая, еще не зная почему.

— Тогда уходи, — сказала я. И сама не поверила своим словам.

— Ухожу. Каждый раз ухожу. Стираю себя, чтобы не мучить тебя памятью о том, что теряешь. Но есть кое-что, что не подчиняется мне. Что я не умею забрать.

— Что?

— Ты садишься за пианино и играешь мою мелодию. Ту, которой не знаешь. Руки помнят меня, когда голова уже забыла. И это ведет тебя. Ты наливаешь два чая. Ты идешь к Резо и заказываешь два вина. Твое тело любит меня, даже когда разум пуст.

Ветер рвал слова. Внизу горел Тбилиси, древний, теплый, ничего не забывающий город.

— Завтра я тебя не вспомню, — сказала я.

— Не вспомнишь.

— И послезавтра ты снова постучишь. С бумажкой, которую я не смогу прочитать.

— Постучу.

Я шагнула к нему. Тбилиси держал нас на ладони — город, который построен на серных источниках, на горячей воде, идущей из-под земли, из самого сердца. «Тбили» значит «теплый». Весь город назван в честь тепла.

Он крадет мою память. Уносит дни, стирает свое имя, растворяется, как пар над банями. Но каждый раз, уходя, оставляет мне одно.

Мелодию в моих руках.

И любовь, которую не умеет забрать.

В Калининграде дожди идут по расписанию. Как трамваи. Как чужие письма, которые почему-то приходят на твой адрес.

Я познакомилась с ним на Верхнем озере — там, где старые немецкие липы роняют листья прямо в черную воду, и вода их не принимает, держит на поверхности, будто раздумывает. Октябрь. Я стояла у парапета на улице Тельмана, курила чужую сигарету (свои кончились, а до киоска идти было лень), и смотрела, как фонари зажигаются один за другим — неохотно, вразнобой, как старики просыпаются.

«Вы что-то потеряли?»

Вот с этого он начал. Не «привет», не «девушка, огонька не найдется». А сразу — про потерю. Будто знал.

Я обернулась. Высокий. Пальто цвета мокрого асфальта, воротник поднят. Лицо — из тех, что через минуту забываешь, но потом всю ночь пытаешься вспомнить. Глаза светлые. Или темные. Я до сих пор не могу решить.

— С чего вы взяли, что я что-то потеряла?

— У вас руки ищут, — сказал он и кивнул на мои пальцы, которые теребили пуговицу. — Люди так делают, когда чего-то не хватает. Обручального кольца. Ключей. Себя.

Наглость. Я хотела уйти. Правда хотела.

Мы проговорили до полуночи.

---

Его звали Артур. Или он сказал, что Артур. Теперь я не уверена — потому что первое, что он у меня забрал, было именно это. Его имя. Я помню все вокруг того вечера: холод парапета под ладонями, запах прелых листьев, вкус дешевого табака. А имя — пусто. Дыра. Как выпавший зуб, куда все лезет и лезет язык.

Мы стали видеться. Он появлялся всегда неожиданно — на Ленинском, у Кафедрального собора, однажды прямо на острове Канта, возле могилы того самого философа, которого весь город то ли чтит, то ли просто использует как ориентир. «Встретимся у Канта» — так здесь говорят. Мертвый немец как точка сбора живых.

Он водил меня по местам, которых я, коренная калининградка, не знала. Тупички Амалиенау, где особняки помнят другое имя города. Заброшенный форт за Северным вокзалом — там пахло сыростью и порохом, хотя пороха там не было уже лет восемьдесят. Кафе на Рыбной деревне, куда мы забредали за глинтвейном, и хозяин, толстый армянин по имени Гурген, встречал нас как родных. «А, влюбленные пришли», — говорил он. И подмигивал. Мне.

Потому что Артура он не помнил. Каждый раз — не помнил.

Я заметила это не сразу. Долго списывала на память старика. Но однажды спросила напрямую: «Гурген, а тот мужчина, с которым я хожу?» И Гурген посмотрел на меня так, будто я заболела. «Дочка, ты всегда одна приходишь. Всегда одна, за столик на двоих, и второй глинтвейн греешь руками, а он остывает».

Два стакана. Один — остывший.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

---

Тишина. Я стояла посреди Рыбной деревни, и туристы обтекали меня, как вода — камень, а я слушала эту гулкую, ватную тишину, которая вдруг заполнила все: и пряничные крыши, и маяк-новодел, и мост через Преголю, разведенный где-то в темноте. Одна. Я всегда приходила одна.

Но руки помнили тепло его рук. Тело помнит то, что стирают из головы.

В ту ночь я вернулась домой, на улицу Багратиона, в свою двушку с видом на трамвайные пути, и стала проверять. Телефон — ни одного его номера. Переписка — пусто. Фотографии — я одна, всегда одна, вот я смеюсь у собора, а рядом — размытое пятно, будто кто-то дышал на объектив. Я звонила матери спросить, помнит ли она, что я рассказывала про мужчину.

Мать не взяла трубку.

Потом я поняла — я не помню ее голоса. И как ее зовут, не помню. Мама. Просто мама. Имя выпало, как то, первое.

Он забирал по кусочку. Аккуратно. Как вор, который не выносит из квартиры все сразу — берет по одной вещи, чтобы ты не сразу заметил. Сегодня — сервиз. Через неделю — картину. Через месяц — ты стоишь посреди пустой комнаты и не можешь вспомнить, что здесь вообще было.

---

Я нашла его сама. В следующий вторник, у Канта, где же еще.

— Ты крадешь меня, — сказала я. Без вопроса. — По частям.

Он не стал отпираться. Это было хуже всего — он не удивился, не испугался. Только вздохнул, и в этом вздохе была усталость длиной в несколько жизней.

— Я беру то, что причиняет тебе боль, — сказал он. — Так я устроен. Я нахожу человека, у которого внутри слишком много острого, и вынимаю. Осколок за осколком. Твою мать, которая говорила, что ты никчемная. Твоего отца, который ушел. Мужчину, который бил тебя по щекам словами. Я забрал их всех. Ты просто не заметила, что вместе с болью уходят и лица.

— Это не тебе решать, — прошептала я. — Это мое. Пусть острое. Пусть режет. Мое.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому и ухожу. Каждый раз, забрав кусочек, я стираю и себя из твоей памяти — чтобы ты не возненавидела меня за кражу. Но ты все равно находишь меня. Каждый раз. Уже одиннадцатый.

Одиннадцатый.

— Почему я нахожу? — спросила я. — Если ты стираешь все?

Он посмотрел на меня, и я наконец решила, какого цвета его глаза. Никакого. Цвета той черной воды на Верхнем озере, что не принимает листья.

— Есть одна вещь, которую я не умею забирать, — сказал он тихо. — Я могу вынуть имя, лицо, целый год твоей жизни. Но не это. Оно не в голове. Оно глубже. И оно каждый раз ведет тебя обратно ко мне, как компас — на север.

— Что «это»?

— Ты знаешь.

Я знала.

---

Мы стоим у могилы философа, который писал, что есть вещи в себе — недоступные, непознаваемые, вечно ускользающие. Над Преголей поднимается туман, тяжелый, балтийский, соленый. Трамвай где-то далеко скрежещет на повороте у эстакадного моста. Пахнет рекой и прелью, и почему-то — его теплыми руками, хотя он еще не притронулся ко мне.

Завтра я его не вспомню. Ни имени. Ни этого разговора. Ни того, что уже одиннадцать раз стояла здесь и слышала одно и то же.

Но через неделю я снова приду на улицу Тельмана, к черной воде. Буду теребить пуговицу — потому что руки ищут. И он спросит: «Вы что-то потеряли?»

И я отвечу — да.

Все.

Кроме одного.

Он крадет мои воспоминания, забирает их бережно, как забирают спящего ребенка из машины — чтобы не разбудить. Но каждый раз оставляет мне единственное, что не умеет вынуть.

Любовь к нему.

К вору, у которого нет лица.

В Казани зима приходит с Волги.

Сначала лед — тонкий, звонкий, у берега под Кремлем. Потом снег на башне Сююмбике, на голубых куполах Кул-Шарифа, на брусчатке Баумана, где летом толпы, а зимой только ветер гоняет стаканчики из-под кофе. Потом тишина. Плотная, как войлок.

Пересдачу я сдавала последней.

Аудитория на четвертом этаже, окна на улицу Кремлевскую, за ними — синие сумерки и первые фонари. Все ушли. Даже Диляра, которая тряслась больше меня, выскочила с тройкой и счастьем в глазах. Остались я и он.

Профессор Гайнуллин.

Он вел историю — не ту, что в учебниках, а настоящую, ту, от которой на лекциях мурашки. Рассказывал про взятие Казани так, будто сам стоял на стенах. Про ханбику Сююмбике — так, что девчонки плакали. Ему было под пятьдесят, крупный, медленный, с руками, которые, казалось, могли переломить стол, а перелистывали страницы нежнее, чем мать пеленки.

— Останьтесь, Лейла, — сказал он, когда я протянула билет. — У нас с вами разговор длиннее, чем зачетка.

Я села обратно.

За окном темнело. Где-то внизу, на Кремлевской, прошумел трамвай — старый, дребезжащий, из тех, что помнят еще советскую Казань.

— Вы знаете, почему вы не сдали в первый раз? — спросил он.

— Не выучила.

— Нет. — Он сложил руки на столе. — Вы выучили. Я видел ваши глаза — вы знали ответ. Но вы боялись. Не меня. Себя. Вы все время боитесь сказать то, что думаете, — как будто за это накажут. Кто вас так научил, Лейла?

Я молчала. Потому что он попал — попал в точку, о которой я не говорила никому. Ни подругам, ни маме. Особенно маме.

— Откуда вы... — начала я.

— Я тридцать лет смотрю в лица студентов, — сказал он просто. — И читаю их лучше, чем документы. Ваше лицо, Лейла, я читаю с сентября. И знаете, что там написано?

Сердце колотилось где-то в горле. Нет — не там. В груди билось что-то, будто пойманная под ребра птица.

— Что?

— Что вы задыхаетесь. И ищете, кто разрешит вам дышать.

Он встал. Обошел стол. Медленно — он все делал медленно — и оказался рядом, слишком близко, так, что я чувствовала запах его пиджака: шерсть, немного одеколон, немного мел. Он не прикоснулся ко мне. Он просто стоял.

— Я старый дурак, Лейла, — сказал он тихо. — Мне пятьдесят один год. У меня взрослая дочь вашего возраста. И я не имею никакого права стоять сейчас так близко к вам. Ни малейшего. Вы это понимаете?

— Понимаю, — прошептала я.

— И все равно стою.

***

Я не помню, как вышла из корпуса.

Помню Кремлевскую под фонарями, снег, который кружил в конусах желтого света, и Спасскую башню вдалеке — красную, подсвеченную, как факел над спящим городом. Я шла и не чувствовала холода. Внутри все горело так, что впору было расстегнуть пальто прямо на морозе.

Я жила в Ново-Савиновском, за Казанкой, и обычно ехала на метро от «Кремлевской». В тот вечер прошла пешком. Через мост Миллениум, по которому свистел ветер с реки, мимо чаши «Казан» — знаете, дворец бракосочетаний в виде котла, — которая в темноте светилась изнутри, будто в ней и правда что-то варят.

Я думала о нем всю дорогу.

И вот что странно: я не думала о том, красив ли он. Он не был красив. Я думала о том, что он единственный за двадцать лет посмотрел на меня — и увидел. Не дочку своей матери. Не отличницу. Не тихую Лейлу, которая всем уступит место. Меня.

Это страшнее любой страсти. Это когда тебя видят.

***

Он не писал первым. Никогда.

Это я приходила. На консультации, которые придумывала сама. Приносила вопросы, которых у меня не было. Он отвечал — обстоятельно, спокойно, будто и правда о хане Улу-Мухаммеде, — а между строк говорил совсем другое. И я слышала это другое так ясно, что иногда переставала различать слова.

Однажды я не выдержала.

— Почему вы ничего не делаете? — спросила я. Резко. Зима была уже глубокая, за окном темень с трех часов. — Если вы все это... если между нами... почему вы просто разговариваете?

Он посмотрел на меня долго.

— Потому что в тот день, когда я перестану просто разговаривать, — сказал он, — я перестану быть тем, кем вы меня видите. Вы влюблены не в меня, Лейла. Вы влюблены в то, что я вас разгадал. А разгадать — это не любить. Это власть. И я не хочу этой власти над вами. Понимаете? Не хочу.

— А если я хочу?

— Тем более не дам.

Он отвернулся к окну. За стеклом падал снег на синие купола, на башню Сююмбике, которая, по легенде, наклонилась от горя.

— Знаете, почему башня падает? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. — Легенда говорит — царица бросилась с нее, чтобы не идти замуж за того, кто взял ее город. За того, кто ее разгадал и захотел присвоить. Я рассказываю эту легенду двадцать лет. И только сейчас понял, о чем она.

— О чем?

— О том, что когда тебя видят насквозь — это не всегда любовь. Иногда это плен.

***

В последний раз я пришла в марте.

Волга уже трещала — лед шел, глухо, где-то под мостами, и весь город будто ждал. Я поднялась на четвертый этаж. Аудитория была пуста. На столе лежала записка — его почерком, ровным, историческим:

«Лейла. Я перевелся. С сентября буду читать в другом городе. Так правильно — для вас, не для меня. Вы дышите теперь сами, я это вижу. Больше вам никто не нужен, чтобы разрешить. Тем более — я. Не ищите. Живите громко. Г.»

Я стояла у пустого стола.

За окном шел лед по Волге — с треском, с гулом, ломая зиму. Внизу дребезжал старый трамвай. Синие сумерки ложились на Кремлевскую.

Он ушел первым. Единственный человек, который переступил все границы — и остановился ровно за шаг до той, за которой я бы уже не вернулась.

Я до сих пор не знаю, спас он меня или бросил.

И до сих пор — каждую зиму, когда с Волги идет лед, — я поднимаюсь на четвертый этаж и смотрю в окно на башню, которая падает. И не падает. Уже пятьсот лет.

Курсовую я оставила у него на кафедре в четверг. Обычная папка, серая, с металлическими усиками, которые вечно цеплялись за подкладку сумки.

В понедельник он меня вызвал.

Кафедра русской литературы в старом корпусе на Васильевском — это длинный коридор, где паркет скрипит на разные голоса, и по скрипу можно узнать, кто идет. Уборщица — коротко, дробно. Декан — тяжело, будто вбивает сваи. А я шла тихо, прижимаясь к стене, мимо портретов мертвых классиков, которые все как один смотрели куда-то мимо меня, в окно, на серую Неву за деревьями Среднего проспекта.

Вересаев сидел спиной к двери.

— Садитесь, Аня.

Я не говорила ему свое имя. То есть говорила — в сентябре, на перекличке, одно из тридцати. Но чтобы он запомнил.

Кабинет пах старой бумагой и чем-то еще; горьковатым, вроде табака, только он не курил. По крайней мере, я ни разу не видела. На столе лежала моя папка. Открытая.

— Работа хорошая, — сказал он, не оборачиваясь. — Про Блока вы написали лучше, чем половина аспирантов. Но я не поэтому вас позвал.

Он повернулся.

Вересаеву было, наверное, сорок пять. Может, больше — из тех лиц, которые в двадцать пять выглядят усталыми, а потом двадцать лет не меняются. Седина на висках, но не старческая — как трещина на дорогом фарфоре. Глаза светлые, почти без цвета. И взгляд, от которого хотелось проверить, застегнута ли кофта.

Он подвинул ко мне папку и раскрыл на последней странице.

Там, на полях, моим почерком было написано. Не для преподавателя. Для себя. Пока писала ночью, устала, и рука сама вывела строчку — глупую, честную, про то, о чем я думала вместо Блока. Про человека, которого не должна была хотеть.

Я забыла стереть.

— «И снова не о том. И снова о тебе», — прочитал он вслух. Медленно. Будто пробовал слова на вкус. — У вас красивый почерк, Аня. И очень громкие мысли.

В горле пересохло. Я хотела сказать, что это черновик, что случайно, что вырвите эту страницу — но он смотрел, и под этим взглядом слова растворялись.

— Это не то, что вы подумали, — выдавила я.

— А что я подумал?

Вопрос повис. Он даже бровь не поднял. Просто ждал — с той спокойной, почти ленивой уверенностью человека, который привык, что за него договаривают.

— Я пойду.

— Идите.

Я встала. Дошла до двери. И — не знаю, зачем, ей-богу, до сих пор не знаю — обернулась.

Он уже снова сидел спиной. Но сказал, не глядя:

— Курсовую я вам не верну. Пусть полежит у меня.

***

Питер осенью — это когда темнеет в четыре, и весь город превращается в черно-желтую гравюру: черные каналы, желтые фонари, черные зонты, желтые окна. Я жила на Петроградке, снимала комнату у старушки на улице Ленина — не той, что вы подумали, а тихой, зеленой, где по утрам пахнет пекарней с угла.

Обычно я ходила домой через Тучков мост.

В тот вечер я пошла кругом. Через Биржевой, потом по набережной, мимо Ростральных колонн, которые в темноте похожи на два кровавых мазка — их подсвечивали красным. Просто чтобы дольше. Чтобы не думать. Хотя думала я только об одном.

Он знал.

Вот что не давало дышать. Не то, что прочел — а то, как прочел. Без стыда за меня, без насмешки. Как будто получил то, что и так ему причиталось.

Телефон дзынькнул на Дворцовом мосту.

Незнакомый номер. Одна строка: «Блок писал Менделеевой почти каждый день. И почти всегда не о том. В.В.»

Я стояла посреди моста, и ветер с залива бил в лицо мокрой солью, и подо мной черная вода несла желтые дрожащие пятна, и я думала — откуда у него мой номер.

Потом вспомнила. Титульный лист. Мы всегда пишем телефон на титульном листе.

Он ничего не нарушил. Формально — ничего. Преподаватель написал студентке про Блока. Что тут такого.

Я набрала ответ три раза. Три раза стерла. На четвертый написала: «Спокойной ночи, Виктор Витальевич».

Ответ пришел через минуту: «Не будет спокойной. Вы же понимаете».

***

Это длилось до декабря.

Ничего — и все. Он не прикасался ко мне. Ни разу — слышите? — ни разу за все эти недели. Мы разговаривали. О Блоке, о Тютчеве, о том, почему у Ахматовой рифмы как пощечины. Я приходила на кафедру якобы за консультацией, и другие преподаватели кивали — молодец, старательная. А он наливал мне чай в чашку с отбитой ручкой и говорил так, что я забывала, зачем пришла.

Вот в чем была ловушка. Он не переступал черту руками. Он переступал ее словами. И это оказалось куда опаснее — потому что от рук можно отстраниться, а от того, как человек называет тебя по имени, отстраниться нельзя.

— Вы понимаете, что это неправильно, — сказала я однажды. Уже темно было, корпус пустой, за окном валил снег, тяжелый, влажный, питерский, который не ложится, а превращается в кашу.

— Понимаю, — сказал он. И отпил чай. — И вы понимаете. Мы оба взрослые люди, которые все понимают. Это, Аня, не оправдание. Это диагноз.

— Вам не страшно?

Он посмотрел на меня долго. За окном фонарь качался на ветру, и по его лицу ходили тени — то светло, то темно, то опять светло.

— Мне страшно, — сказал он тихо, и впервые за все время в его голосе что-то дрогнуло, тонко, как леска. — Только не то, что вы думаете. Мне страшно, что однажды вы перестанете приходить. И тогда мне снова придется жить как раньше. А я забыл, как это.

Я ушла. В тот вечер — ушла.

***

А через неделю узнала.

Случайно — от девочки со старшего курса, в столовой, за подносом с остывшим борщом. Она говорила про кого-то другого, а потом обронила: «Ну это как с Вересаевым, помнишь? Была история».

Была история.

Семь лет назад. Студентка. Тоже способная, тоже писала лучше аспирантов. Тоже, наверное, оставила что-то на полях. Ее отчислили — не его. Его — предупредили. Она уехала из города. Куда, никто не знал.

Я сидела над борщом, и он остывал, и я думала — вот, значит, как. Значит, я не первая, кому он наливал чай в чашку с отбитой ручкой и говорил про Блока, который писал не о том.

Чашка с отбитой ручкой.

Откуда, интересно, эта отбитая ручка.

Вечером я снова пошла на кафедру. Не за консультацией. Просто чтобы посмотреть ему в лицо и спросить.

Он сидел спиной к двери — как всегда.

— Я знаю про нее, — сказала я.

Он не обернулся. Долго молчал. За окном — снег, фонарь, черно-желтый город.

— И что вы знаете, Аня?

— Что была другая. До меня.

Он повернулся. И — вот тут самое странное — он не выглядел ни виноватым, ни испуганным. Он выглядел усталым. Бесконечно.

— Была, — сказал он. — Ее звали так же, как вас. Аня.

Я похолодела.

— Что?

— Совпадение, — он усмехнулся, но глаза не смеялись. — Или нет. Я, знаете, перестал верить в совпадения. — Он взял чашку с отбитой ручкой, повертел в руках. — Эту она разбила. Швырнула в стену, вот сюда, — он кивнул на пятно на обоях, которого я раньше не замечала. — Перед тем как уйти. А я склеил. Держу.

— Зачем?

— Чтобы не забывать, чем все кончается.

Он поставил чашку. Посмотрел на меня — тем самым бесцветным взглядом, только теперь я видела в нем что-то еще. То, что было под уверенностью все это время. Страх. Настоящий.

— Уходите, Аня. Сейчас. Пока это еще можно назвать курсовой и консультацией. Пока я не сказал вам того, после чего один из нас точно пропадет. Как она.

Я стояла в дверях.

За окном падал снег.

И я не знала — то ли он меня спасал, то ли только что переступил последнюю черту; ту, у которой уже нет обратной дороги.

Казань не спит по-особенному. Не как Москва — суетливо, а тягуче, будто город прикрыл один глаз, а вторым все равно смотрит. Я живу на Гаврилова, в новостройке цвета топленого молока, где лифты до сих пор пахнут краской, а по вечерам с Кабана тянет тиной и прохладой. Отсюда пешком до Черного озера, а если свернуть на Достоевского и идти долго — выйдешь к кремлю, к белой Сююмбике, что кренится над городом уже который век и все не падает.

Мой сосед въехал в июле. Ночью.

Я не спала — жара, духота, окно нараспашку, — и слышала, как он таскает коробки. По одной. Медленно. Странно медленно для здорового мужика. Утром на площадке я его встретила: высокий, смуглый, глаза — как крепкий чай на просвет, янтарные. Тимур. Улыбнулся так, что у меня в животе стало горячо и глупо.

— Соседи, значит, — сказал он. — Будем дружить, Лейла?

Откуда он знал мое имя, я спросить не успела. Он уже вошел в семьдесят вторую и закрыл дверь.

Он был неправильный с самого начала. Понимаете, есть такая неправильность, от которой хочется бежать, а есть — от которой хочется остаться и посмотреть, чем кончится. Тимур был вторым сортом. Опасным.

Он работал по ночам — так говорил. «Логистика», — отмахивался, и в это верилось ровно до того, как я заметила: он не выходит днем. Никогда. В самую жару, когда весь дом на балконах, семьдесят вторая закрыта наглухо, шторы плотные, ни щелочки. А в сумерках — оживает. Музыка, шаги, запах кофе, которого он, к слову, не пил.

Он начал приносить мне мед. С Чеховского рынка, в тяжелых банках, темный, как смола.

— Тебе надо, — говорил. — У тебя кровь жидкая. Бледная ты.

— С чего ты взял, какая у меня кровь?

Он улыбался. Молчал. У него была эта манера — отвечать молчанием на то, что жгло.

Мы гуляли по ночам. Он приходил в одиннадцать, и мы шли к Черному озеру, садились на ту скамейку под старыми ивами, где загадывают желания, если встать в фокус и хлопнуть в ладоши. Он рассказывал про старую Казань — не туристическую, а ту, что была до. Про пожары, про Суконную слободу, про то, как звонили колокола и кричали муэдзины в один голос над рекой. Детали были такие живые, будто он все это видел.

— Тебе сколько лет, Тимур?

— Много.

— Серьезно.

— Серьезно много, Лейла. — И смотрел так, что я забывала переспросить.

Он ни разу не остался до рассвета. Ни разу. К четырем утра, как бы хорошо нам ни было — а нам было хорошо, до звона, до головокружения, — он вставал.

— Режим, — говорил. И целовал меня в висок. Губы холодные. Всегда холодные, в любую жару.

Однажды я порезалась при нем. Резала лимон, соскользнул нож — и на пальце вспухла красная бусина. Тимур замер. Весь. Как хищник в стойке. Ноздри дрогнули, зрачки поплыли, залили янтарь чернотой, и он смотрел на мою руку так, будто перед ним не палец, а — не знаю. Все, чего он хотел последние сто лет.

Под ребрами у меня прошел мерзкий холодок.

— Тимур?

Он отвернулся. Схватился за край стола. Костяшки побелели.

— Промой. Быстро. И... не делай так при мне, хорошо? — Голос сел, охрип. — Я не всегда... не всегда владею собой.

— Ты меня пугаешь.

— Правильно, — сказал он, все еще не оборачиваясь. — Бойся немного. Так безопаснее. Для тебя.

В ту ночь я не спала. А под утро, когда он уже ушел к себе, я сделала то, чего делать не стоило. У меня был запасной ключ от семьдесят второй — он сам дал, на случай, если цветы полить, пока его нет. И я вошла.

В прихожей пахло грозой и железом. На стене висел календарь. Обычный, отрывной, с видами Казани. И каждый день был зачеркнут крестом — аккуратно, черным. Кроме нескольких. Те горели красным кружком.

Я считала.

Красных дней было ровно семь. И я знала — потому что тоже, дура, отмечала в телефоне сердечками, — что виделись мы близко, по-настоящему, ровно семь раз.

В семьдесят второй не было зеркал. Ни одного. В ванной — голая стена с дырками от снятого. В прихожей — тоже. А в спальне, у окна, стоял старинный сундук, окованный, тяжелый, с землей в трещинах, будто его выкопали. Я не открыла. Не смогла. Что-то внутри меня — то самое, животное, — сказало: не надо.

Я уходила, когда услышала за спиной:

— Ты рано встала.

Он стоял в дверях спальни. В четыре утра. Он же ушел. Как он... Он смотрел на календарь, потом на меня. И лицо у него было — усталое. Не злое. Бесконечно усталое.

— Досчитала? — спросил тихо.

— Что это значит, Тимур? Красные дни?

Он подошел. Медленно, чтобы я не испугалась, — так подходят к дикому зверьку. Взял мою руку, ту, с порезом, поднес к губам. Но не поцеловал. Просто дышал. И дыхания не было — только холод.

— Красным я отмечаю дни, когда не сорвался, — сказал он. — Когда был рядом с тобой — и не тронул. Каждый такой день — победа, Лейла. Понимаешь? Я считаю их, как трезвенник считает дни без стакана. Семь дней. Семь раз я держался.

— А если не удержишься?

Он поднял на меня глаза. И в них не было янтаря — одна чернота, глубокая, как Кабан ночью.

— Тогда красных дней больше не будет. Будут только черные. И тебя в них не будет тоже.

Я должна была бежать. Любая нормальная девушка сбежала бы, сменила замки, уехала к маме в Челны. А я стояла и чувствовала, как внутри все горит — не от страха. От того, что кто-то держится. Из последних сил. Ради меня.

— Уезжай, — сказал он. — Я прошу. Пока я еще могу просить.

— А если я не хочу?

Он закрыл глаза. И я увидела, как ему больно от моих слов — по-настоящему, как от раны.

— Тогда каждый рассвет ты будешь ложиться, не зная, проснешься ли. А каждый закат — ждать стука в стену. И однажды, Лейла, красный кружок не поставится. Ты этого хочешь?

Я не ответила.

Он проводил меня до двери. У порога поймал за запястье — холодные пальцы, — и на секунду прижался лбом к моему лбу. Мы стояли так, в темноте чужой прихожей, под календарем с семью красными днями, и я слышала, как в его груди — тишина. Ни стука. Ничего.

— Иди, — выдохнул он. — И запри свою дверь. Хотя бы это.

Я ушла. Заперла. Легла.

А в семь ноль две утра — я запомнила цифры на телефоне — в стену тихо, костяшкой, постучали. Один раз.

Я не ответила.

В голову лезло: сегодня — красный день или черный?

Стук повторился. Мягче. Почти нежно.

И, боже помоги мне, я подняла руку — и постучала в ответ.

В Кисловодске воздух пьют, а не дышат им.

Так говорила бабушка, и я, дурак, думал — фигура речи. Приехал проверить. Оказалось — правда. Здесь, у подножия гор, где Ольховка сбегает по камням, а над курортным парком висит вечная сизая дымка, воздух и вправду плотный, сладкий, с привкусом хвои и нагретого камня. Его хочется зачерпнуть ладонью.

Я приехал лечить сердце.

Буквально — кардиолог в Ростове напугал экстрасистолой и отправил на воды, старомодно, будто на дворе не двадцать первый век. Санаторий имени какого-то съезда, процедуры, скука. По утрам — Нарзанная галерея, длинная, светлая, с колоннами, где отдыхающие в халатах чинно потягивают минералку из специальных поильничков с носиком. Смешно. Как младенцы.

Там я ее и увидел.

Она разливала воду у третьего бювета. Темная, гладко забранные волосы, глаза — как здешний нарзан, если посмотреть его на просвет: рыжевато-золотые, с пузырьками света. Тамара. Имя ей шло, как перчатка.

— Тебе теплый или холодный? — спросила она, и я забыл, зачем пришел.

— А какая разница?

— Холодный — для тех, кто хочет уехать. Теплый — для тех, кто хочет остаться. — Она улыбнулась одними уголками губ. — Тебе налью теплый.

Я выпил теплый.

Вода была невозможная — солоноватая, живая, покалывающая язык, и в горле от нее что-то расправлялось, как замерзший цветок в тепле.

— Пей до дна, — сказала Тамара, глядя, как я пью. — Вода помнит того, кто ее пил рядом. Кисловодская особенно. Она из глубины, ей тысячи лет, ей спешить некуда.

Я выпил до дна.

Вечером мы гуляли по Курортному парку — а он огромный, он тянется вверх по склонам на километры, от Колоннады до самой Красной горки, с терренкурами, розариями, «Долиной роз», где летом дуреешь от запаха. Мы поднялись к «Храму воздуха», белой ротонде на горе, откуда весь город лежит как на ладони: черепичные крыши, кипарисы, санатории сталинской постройки — тяжелые, помпезные, с лепниной. Внизу зажигались огни. Пахло розами и остывающим камнем.

— Здесь Лермонтова возили лечиться, — сказала Тамара. — И убили рядом, в Пятигорске. Он тоже воду пил у источника. Тоже влюбился не в ту.

— А ты — не та?

Она повернулась ко мне. Близко. Слишком.

— Я вообще не «та». Я — здешняя. Я отсюда не уезжаю. — И, помолчав: — И те, кто пьет со мной теплый, тоже.

Я должен был испугаться. Я поцеловал ее.

Губы у нее были прохладные и с тем же привкусом — соль, железо, что-то древнее. Как целуешь сам источник.

Путевка кончилась через неделю. Я уехал в Ростов — с легким сердцем, экстрасистола, кстати, пропала, врачи разводили руками. Уехал и понял, что не могу.

Не тоскую — это слабое слово. Меня тянуло назад физически, как отлив тянет воду. Ночью я просыпался с соленым вкусом во рту. Работа стала серой. Женщины — плоскими. Все, что не Кисловодск, не Тамара, не теплый нарзан — обесцветилось, будто из мира слили краску.

Через месяц я вернулся.

Она стояла у третьего бювета. В том же платье. С той же улыбкой в уголках.

— Холодный или теплый? — спросила, как будто я не уезжал.

— Ты знала, что я вернусь.

— Все возвращаются. — Она налила теплый, не спрашивая. — Вода уже во мне и в тебе одна. Ты теперь часть источника. А источник течет только сюда.

Я пробовал. Честно — пробовал жить. Уезжал еще дважды. Один раз продержался полгода — женился даже, представьте. Жена не поняла, куда я исчезаю по ночам во сне, почему шепчу «нарзан». Развелись тихо. Она сказала, что делит меня с призраком. Она была права. Только призрак был живее нас обоих.

Сейчас прошло восемь лет.

Восемь.

Я считаю по морщинам — своим. Их прибавилось. Виски седые, под глазами тени, спина уже не та на терренкурах. А Тамара — та же. Ни складочки. Те же нарзанные глаза, тот же наклон головы. Время в Кисловодске, я понял, течет странно: для источника — стоит, для меня — бежит вдвое.

Вчера я спросил прямо, у ротонды, на закате:

— Что ты со мной сделала?

Она не отвела взгляд.

— Прокляла. — Сказала спокойно, как «налила воды». — На вечную любовь. Тебе ведь этого хотелось — в тот вечер, помнишь, ты сказал: «Хоть бы это никогда не кончалось». Я исполнила. Оно не кончится. Пока ты жив — ты будешь любить. Только меня. Только здесь.

— Это не любовь. Это цепь.

— А ты знаешь разницу? — Она подошла, и в груди у меня знакомо расправился замерзший цветок. — Я — знаю. Меня саму так приковали к этой воде сто сорок лет назад. Молодой инженер, строил бювет, влюбился, попросил вечности. Получил. А потом состарился и умер у меня на руках, любя, — потому что вечной была любовь, а не он.

Закат догорал над Джинальским хребтом. Внизу зажигались огни санаториев.

— И теперь я жду, — тихо сказала Тамара, и впервые в ее голосе была не сталь, а что-то живое, дрожащее. — Жду того, кто выпьет со мной теплый и захочет остаться навсегда. По-настоящему. Не на восемь лет. Не до старости. А совсем. Тогда цепь перейдет к нему. И я наконец смогу уехать. Впервые за сто сорок лет — просто сесть в поезд и уехать в Ростов, в Москву, куда угодно, где вода не помнит меня.

Она взяла мою руку.

— Ты почти готов. Ты уже почти весь здесь. Еще немного, милый. Еще один теплый нарзан.

Я смотрю на источник.

Слышу, как под землей, в тысячелетней темноте, бьется вода — терпеливо, гулко, как сердце того инженера, что до сих пор любит из глубины.

Сегодня я выпью до дна.

И пусть уезжает. Я останусь. Кому-то же надо любить это место вечно.