Лента контента

В Торжке ночь ложится на воду раньше, чем на крыши.

Сначала темнеет Тверца — делается густой, как остывший чай, тяжелой, будто под ней кто-то большой перевернулся во сне и потянул реку на себя, точно одеяло. Потом гаснут окошки на Тверецкой набережной, одно за другим, и последним всегда — бабушкино. Потому что бабушка Пелагея шьет золотом. А золотое шитье, говорит она, торопливости не терпит; его при спешке видно — стежок косой, и весь узор косится, ковыляет, как гусь по льду.

Устинья не спит.

Лежит на печи, слушает, как за занавеской бабушка тянет из ткани нитку — ту самую, крученую, что горит даже в темноте слабым, сытым огоньком. Скрип пялец. Вздох. Опять скрип. На пяльцах — рукав к чьему-то праздничному наряду, недошитый, с прорехой в золотом узоре, куда еще не легли последние стежки. Красиво. Хотя, если честно, скучновато — сколько можно смотреть на один рукав.

А потом в форточку постучали.

Не ветка (ветки тут, на набережной, до окна не дотягиваются — бабушка все спилила еще весной, ворчала на них целую неделю). Не дождь. Стук был аккуратный, круглый, будто кто-то водил по стеклу наперстком. Тук. Тук-тук. И тоненький голос — вежливый до невозможности:

— Хозяюшки, отворите. По делу я. По ночному, по срочному.

Устинья свесила голову. Бабушка уже спала — уронив руки на пяльцы, посапывая так, что дрожал фитилек в лампадке. Значит, отворять придется самой.

На подоконнике сидел мотылек. Огромный, с ладонь, серо-серебристый, и крылья у него были не просто крылья — а вышитые. Взаправду вышитые: по краю шел золотой узор, стежок к стежку, точь-в-точь бабушкина работа, только мельче, тоньше, будто шил кто-то с иголкой не толще ресницы.

— Ты кто? — шепнула Устинья.

— Я-то? — мотылек сложил крылья, поклонился. — Я Пряха. Ночной. Латаю, знаешь, всякое, что за день продырявилось. Небо, например. Тишину. Сны, если у кого протерлись. — Он вздохнул совсем по-человечьи. — Только сегодня беда. Прореха на луне.

— Где-где?

— На луне. Гляди сама.

Устинья глянула — и правда. Луна над Торжком висела кривая, будто кто-то отхватил от нее ломоть. И не тучей закрыло, нет: сквозь дырку в лунном боку сочилась чернота, и оттуда, из этой прорехи, тонюсенькой струйкой утекал вниз, к реке, лунный свет — как молоко из треснувшей крынки. Капал на Тверцу. И река в тех местах гасла, темнела, глохла.

— Если до рассвета не заштопать, — сказал Пряха тихо, — свет весь вытечет. И утро придет серое. Не сегодня — так завтра, послезавтра. По капле, по капле — а потом однажды и вовсе рассвета не будет. Просто ночь. Навсегда.

В груди у Устиньи что-то дернулось — как рыба на крючке.

— А заштопать чем?

— Золотой ниткой. Настоящей, крученой. У других такой нет, а у бабушки твоей — есть. Только просить надо самой хозяйке, а она спит. И будить нельзя — разбуженный мастер злую нитку ссучит, кривую, такой не залатаешь.

Устинья слезла с печи. Половица под ногой охнула. За занавеской бабушка Пелагея спала над своим рукавом, и в лунном — том, что еще остался, — свете седые ее волосы отливали тем же золотом, что и нитка на пяльцах.

— Возьми, — сказал Пряха. — Возьми одну. Она разрешит. Она добрая, я знаю, я к ней третью зиму в форточку стучусь.

Девочка потянулась к пяльцам. Пальцы дрожали. Нитка была теплая — живая почти, — и когда Устинья отделила от мотка один волосок, тот вспыхнул ярче, будто обрадовался, что понадобился.

— А как я туда? — она задрала голову к окну, к кривой луне. — Я ж не летаю.

— Зато я летаю, — сказал Пряха. — А ты держи нитку и не отпускай. Остальное — мое.

Он подставил спину. Устинья — вот чудо-то — стала легкой, будто и сама из лунного молока. Или это Пряха стал большим? Кто разберет ночью. Они выскользнули в форточку, поднялись над спящей набережной, и Торжок распахнулся под ними весь — с кубышками церквей, с горбатым мостом через Тверцу, с темной громадой Борисоглебского монастыря на горе, где даже ночью пахло мелом и старым камнем. Внизу спала улица Дзержинского. Спал рыночек. Спал кот на крыше пряничной лавки — рыжий, толстый, и во сне дергал лапой, будто и ему что-то снилось про мышей да про сметану.

Выше, выше. Река стала ниточкой. Крыши — камешками. А луна — вот она, рядом, огромная, шершавая, как непропеченный каравай, и в боку у нее — та самая прореха, рваная, злая, и из нее тянет холодом и утекает свет.

— Штопай, — выдохнул Пряха. — Как бабушка учила. Ты ж видала.

Устинья видала. Тыщу раз. Стежок вперед, назад, поддень, затяни — не туго, не слабо, а чтоб дышало.

И она стала штопать.

Золотая нитка ложилась в лунную прореху стежок к стежку. Поначалу криво — руки-то тряслись, — а потом ровнее, ровнее, и Устинья вдруг перестала бояться. Штопала и приговаривала тихонько, как бабушка: «Спи, лунушка, спи, не теки, не капай, до утра доживи». Прореха затягивалась. Свет перестал утекать. А там, где стежки легли, луна засветилась даже ярче прежнего — золотой строчкой, аккуратной, красивой.

Когда она затянула последний узелок, вся луна вспыхнула — тепло, сыто, — и вниз, на Торжок, на Тверцу, на спящие крыши хлынул свет. Чистый. Полный. Река засеребрилась вся, до последней волны.

— Ну вот, — сказал Пряха, и голос у него был какой-то мокрый. — Вот и залатали. Мастерица.

Обратно летели тихо. Устинья зевала. Глаза слипались — так слипались, что она уж и не помнила, как оказалась на печи, под лоскутным одеялом. Только успела подумать: а нитку-то, нитку я истратила, что бабушке скажу.

Утром рукав на пяльцах был дошит.

Весь, до последнего стежка — и в том месте, где вчера зияла прореха в узоре, лежала золотая строчка, ровная, красивая, чуть ярче остальных. Бабушка Пелагея разглядывала ее и хмурилась, и улыбалась, и снова хмурилась.

— Устя, — сказала наконец. — Ты ночью не вставала?

— Не-а, — соврала Устинья. И тут же покраснела до ушей — врать она не умела совсем.

Бабушка ничего не сказала. Только подошла, поцеловала в макушку, пахнущую сном, и шепнула на ухо — так, будто и сама всю жизнь это знала:

— Спасибо, что залатала. И луну. И рукав.

А на форточке, снаружи, сидел серо-серебристый мотылек и грелся в утреннем солнце. Крылья у него были вышиты золотом — стежок к стежку, точь-в-точь торжокская работа. Посидел. Потянулся. И улетел спать — до следующей ночи, до следующей прорехи. Ведь ночей много. А хороших мастериц — мало.

Паром у нас через реку, между Красным и той стороной, где деревни да лес. Мост в райцентре, за сорок верст крюку, вот народ и ездит через нас. Я тут паромщиком двадцать лет с гаком. Знаю реку по запаху. Знаю, когда лед встанет, когда пойдет, когда туман ляжет так, что своей руки не видать.

Машины считать умею с закрытыми глазами.

Паром маленький, самоходный, влезает три легковушки или одна фура. Ночью я вожу редко — по договоренности, кому приспичит. За рейс беру плату, отмечаю в тетрадке: время, сколько машин. Простая арифметика. Три заехало — три съехало. Иначе не бывает. Куда машине деться-то посреди реки.

А с осени стало так.

Первый раз я даже не понял. Октябрь, туман, полночь. Звонит мужик с той стороны — довези, брат, жена рожает, в райцентр гоним. Ну какой разговор. Погнал за ним пустым, забрал. Захожу обратно на палубу — фары. Считаю: раз, два, три… и четвертые, чуть в стороне, у самого борта. Тусклые такие, желтые, будто аккумулятор садится. Я еще подумал: во, еще кто-то подкатил, пока я разворачивался. Хорошо, деньги лишние.

Переправились. Опускаю аппарель. Съезжает мужик с роженицей — раз. За ним «Нива» какая-то — два. За ней грузовичок — три.

А четвертых фар нет.

Никто не съехал. Я стоял, светил фонарем на пустую палубу, на мокрые доски. И вот доски — доски были мокрые. Не от тумана. От колес. Два темных следа шли от того места, где стояли лишние фары, к спущенной аппарели — и обрывались у самой кромки. Будто машина скатилась в воду. Тихо. Без всплеска. Я бы услышал всплеск, ей-богу.

Списал на усталость. На туман. Фары дальнего с той стороны отразились в воде, вот и почудилось четвертые. Такое бывает — река, свет, мокрая пелена, все двоится.

Но потом это повторилось. И еще раз. И еще.

Всегда ночью. Всегда в туман. Всегда — четвертые фары, тусклые и желтые, у правого борта. И всегда на том берегу их на одни меньше. Я стал считать вслух, тыкать пальцем, записывать в тетрадку прямо на палубе, при свете фонаря. Заезжает четыре. Съезжает три. Разница копится в тетрадке ровным столбиком, как долг.

Я мужик не робкий, но тут заскучал.

Поехал к Тимофеичу, он до меня тут тридцать лет паром гонял, старик уже, доживает в Красном при дочери. Рассказал ему про фары — думал, засмеет. А он не засмеялся. Помолчал, пожевал губами и спрашивает: «У правого борта, говоришь? Желтые?» Я аж похолодел. «Ну, — говорит, — было дело. Утоп тут один, давно, еще при мне. По зиме, по последнему льду поехал напрямки, не стал ждать переправы. „Москвич“ у него был, четыреста двенадцатый, фары желтые, подслеповатые. Ушел под лед с машиной. Не нашли ни его, ни машину — река тут глубокая, с ямами, унесло. Он все торопился куда-то. Вечно торопился».

Я спросил: а чего ж он на паром-то теперь просится, если тогда паром объехал?

Тимофеич посмотрел на меня долго. «Может, — говорит, — как раз потому. Что тогда не дождался».

Ладно. Скажу честно: я нашел этому объяснение. Даже несколько. Есть у меня на пароме прожектор, старый, он бликует на воде и на мокром металле рубки — вот тебе и «четвертые фары». А мокрые следы на досках — так это ж паром, доски всегда мокрые, а колеса других машин наследили, я просто в тумане не разобрал, где чьи. Логично. Я себя почти уговорил. Правда почти. Днем-то все логично.

Одно не укладывается.

В ту последнюю ночь, в декабре, я решил проверить. Как только зашли на палубу и я насчитал четыре пары, я подошел к тем, лишним. Медленно. Светил фонарем. И там — там стоял «Москвич». Тускло-зеленый, весь в потеках, будто только из воды. За рулем — силуэт, темный, неподвижный, лицом ко мне. Я не разглядел лица. Не хотел, если честно.

Я отшатнулся, зажмурился, а когда открыл глаза — пусто. Только фары гаснут, желтизна тает в тумане, как та струйка пара.

Вот тут бы и все. Померещилось, скажете. Нервы, ночь, старик со своими байками накрутил. Согласен.

Только наутро, когда паром пришвартовался и рассвело, я нашел у правого борта, там, где стоял «Москвич», номерной знак. Старый, советский, черный с белыми буквами, погнутый, облепленный речным илом и ракушками — будто пролежал на дне лет сорок. Я его подобрал. Отмыл. Показал Тимофеичу.

Он только кивнул. И сказал буквы — все до одной — не глядя на железку. Правильно сказал. Это был номер того «Москвича».

Номер я не выбросил. Держу в рубке, на гвозде.

И теперь, когда ночью в туман захожу на палубу и считаю фары, я больше не злюсь на лишние. Наоборот. Довожу до того берега, опускаю аппарель и жду подольше. Пусть съезжает. Может, в этот раз съедет. Может, ему просто нужно, чтоб кто-то дождался.

Кот у меня в рубке живет, Боцман. Так вот он в такие ночи забивается под лавку и не вылезает до утра. Кот-то знает.

Море ночью пахнет не солью. Йодом, мазутом, гнилыми водорослями — и еще чуть-чуть проявителем, потому что проявитель, кажется, въелся в меня насквозь, до самых костей.

Меня зовут Гурам. Я проявляю пленку.

Днем в нашем фотоателье на батумском бульваре не протолкнуться: отдыхающие в панамах, красные, мокрые от жары, снимаются на фоне пальмы и картонного дельфина, обмахиваются газетами, торгуются за срочность. А я работаю ночью. Так спокойнее, и электричество дешевле — директор наш, дядя Амиран, человек прижимистый, как августовская груша: снаружи сладкий, внутри — косточка.

Батуми ночью — мой город. Днем он общий, а ночью — только мой да еще нескольких таких, кому не спится. Я запираю ателье, выхожу на бульвар, где платаны стоят стеной, магнолии роняют тяжелый, приторный запах, и субтропический дождь начинается вдруг, без предупреждения, теплый, как чай. По набережной гуляет ветер с моря, качает гирлянды над летней эстрадой. За старым портом мигает маяк. Пахнет жареным — где-то в переулке за мечетью Орта-джаме допоздна пекут хачапури по-аджарски, ту самую лодочку с яйцом посередине, от которой у меня до сих пор слюна, хоть и ел тысячу раз. Я беру одну, иду обратно к красному фонарю своей лаборатории и работаю до рассвета.

Люблю красный свет. В нем все честнее. При белом люди прихорашиваются, а в красном полумраке проявочной остается только то, что человек снял на самом деле.

Он начал приносить мне пленки прошлым летом.

Красивый. Не поспоришь. Загорелый, зубы белые, кримпленовый пиджачок, на шее — хороший «Зенит», а то и заграничная камера. Веселый, языкастый, любую разговорит. Приходил поздно, по знакомству — дядя Амиран его привечал, брал недорого. «Гурам-джан, прояви аккуратно, там модельки, для журнала». Модельки. Приезжие девушки: кто с турбазы, кто с теплохода, кто просто одна на бульваре загорала.

Я проявлял. Смеющиеся лица всплывали в кювете одно за другим, как утопленницы наоборот — снизу вверх, из мутной воды к свету. Девушка у парапета. Девушка смеется, придерживая шляпу. Девушка машет с волнореза. Он умел снимать, врать не буду. Умел сделать так, чтобы человек перед объективом расцвел.

Одно я заметил не сразу. За отпечатками никто из них не приходил.

Обычно как: снялась барышня — прибежит через день, ей же на память, теплоход уходит. А тут — пленка за пленкой, лето за летом, и ни одна. Он забирал сам. Все карточки, все негативы, до единого. «Сам передам, Гурам-джан, мы договорились».

Я человек тихий. Не мое дело. Я и молчал.

В ту ночь по радио — у меня в лаборатории старенькая «Спидола» и стопка кассет — крутился Наутилус. Я эту песню люблю и боюсь одновременно.

Твое имя давно стало другим,
Глаза навсегда потеряли свой цвет.

Я проявлял его последнюю пленку. И на восьмом кадре узнал лицо. Девушка на волнорезе, смеется, придерживает шляпу. Я это лицо видел днем. На столбе у автостанции. Бумажка, мокрая от дождя, размытый портрет и слово «разыскивается».

Я смотрел на кадр в красной воде и не мог отвести глаз. А дальше по пленке — кадры, которых человеку видеть не надо. Та же девушка. Уже не смеется. И место не бульвар, а что-то темное, тесное, с бетонной стеной.

Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой, — пел приемник тихо, ласково, страшно.

В дверь постучали. Мягко. По-свойски.

Я посмотрел на часы — почти четыре. В такое время стучит только он.

— Гурам-джан, — веселый голос сквозь дверь. — Открой, дорогой. Пленочку забрать. И новую принес, свеженькую. Хорошая натура сегодня.

Я стоял в красном свете, мокрый снимок в руке, и слушал, как за дверью, кроме его голоса, есть еще что-то. Тихий звук. Будто кто-то дышит через тряпку. Будто рядом с ним, в темноте бульвара, кто-то стоит — не по своей воле.

— Гурам, — сказал он, и веселости в голосе стало чуть меньше. — Я же вижу, у тебя свет горит. Ты чего заперся, а?

Я погасил красный фонарь.

В полной темноте, в запахе йода и проявителя, я слушал, как медленно, задумчиво поворачивается снаружи дверная ручка.

И думал только одно: сколько же тех, кто улыбался на волнорезе, стояли вот так же — по ту сторону, за спиной у веселого человека с хорошей камерой.

Милава находила потерянное.

Не гадала, не ворожила на воске, не шептала над водой — этого добра в Плесове и без нее хватало, на каждом углу сидела бабка с миской. Милава делала иначе. Дай ей вещь, которую держал пропавший, — варежку, пуговицу, обкусанный гребень, — и она зажмет ее в кулак, замрет, будто прислушивается. А после в пальцах у нее натянется нить. Тонкая, как паутинка после дождя, и никому, кроме нее, не видная. Потянешь за ту нить — и она поведет. Через торг, через мост, через овраги за околицей — прямо к тому, кого ищут.

Ни разу не соврала нить. За семь лет — ни разу.

Вот только платят за такую находку не серебром.

Платят ее лицом.

Кого Милава найдет — тот ее забудет. Начисто, будто и не было. И тот, кто просил найти, — тоже забудет. Отдашь ей вещь, скажешь имя, дождешься, пока приведут потерянного, — а потом посмотришь на нее пустыми глазами: кто такая? откуда? чего надо? И пойдешь себе, ведя за руку вновь обретенное, и не вспомнишь ни лица ее, ни голоса, ни того, что она для тебя сделала.

Оттого в торговом Плесове — большом, шумном, на самой излучине реки, где баржи с солью да лен, где ор менял и запах жареной рыбы, — Милаву знали помалу и накоротко. Узнают, приведут беду, попросят. Она сделает. И назавтра встретят на мосту, как чужую.

Одиноко ли ей было?

А как ты думаешь.

Она и сама, бывало, забывала, какое у нее лицо, — некому было отразить. Держала дома осколок зеркальца, да редко в него смотрела: там все та же женщина, за тридцать, с усталыми глазами и русой прядью, что рано взялась инеем. Женщина, которую весь город знает и не помнит.

Впрочем, был у Милавы один ларчик. Липовый, с прогоревшим боком — из погорелья вытащила когда-то. И в ларчике том лежали не деньги. Пуговица. Ленточка выгоревшая. Медный грошик со сквозной дыркой. Обломок гребня. Каждая вещица — от того, кого она нашла и кто ее забыл. Она их не отдавала обратно. Оставляла себе. Потому что кто-то же должен помнить, что эти люди были потеряны и вернулись. Кто-то же должен. Раз никто больше не помнит саму Милаву — пусть хоть она помнит их всех.

К ней прибежали в сумерках, когда с реки уже повалил первый снег — крупный, мокрый, липнущий к ставням.

Мужик. Молодой еще, рыбаком пахнет — дегтем да чешуей. Без шапки, волосы в снегу, глаза дикие.

— Ты Милава? Находчица?

— Я.

— Найди. — Он сунул ей в руки крохотную варежку, вязаную, с оборванной тесемкой. — Сынок. Первушка. С утра на торгу пропал, я на минуту к весам отошел, монету доспорить, а его нет. Весь торг обегал. Люди говорят, к реке видали, как шел. А там полынья, там… — Он задохнулся. — Снег валит. Замерзнет он, слышишь? Найди.

Милава взяла варежку.

Маленькая. Теплая еще будто — от его кулака, не от мальчишкиной руки. Она уже знала, что скажет «да», — она всегда говорила «да», в этом и была ее беда, и ее единственное, что осталось от человека доброго.

Но сказать надо было и другое. По правде.

— Ждан, — она угадала имя, как иногда угадывала, — послушай меня раз в жизни внимательно. Я его найду. Нить не врет. Но плата за меня такая: когда я его выведу, вы оба меня забудете. И ты, и он. Не вспомните ни лица, ни того, кто вас свел. Я для вас стану — никто. Понял?

Он смотрел на нее, не понимая. Потом мотнул головой:

— Да хоть память всю забери. Хоть имя свое забуду. Только сына верни.

Вот так они все и говорят.

И Милава кивнула.

Она зажала варежку в кулак. Закрыла глаза. Прислушалась — к тому тихому, тянущему, что просыпалось в пальцах, когда рядом была вещь потерянного. И нить натянулась. Слабенькая — мальчонка мал, след тонок, — но живая. Живая! Значит, жив.

— Идем. Быстро.

Они выскочили в снег.

Нить вела к реке — Милава шла на нее, как идет лодка на дальний огонек, не разбирая дороги. Через торг, где уже гасили лотки. Мимо соляных амбаров. Вниз, к черной воде, где у самой полыньи лед был тонок и опасно синел.

Нить свернула вправо. К лодочным сараям.

Первушка сидел там — в перевернутой на бок старой плоскодонке, забился под нее, как зверек в нору. Мокрый, синий, зуб на зуб не попадает. Пошел, видать, за уплывшей шапкой, испугался полыньи, спрятался — да и застрял в темноте, замерз, реветь уже сил не осталось.

— Первушка! — Ждан рухнул на колени, выволок сына, прижал, замотал в свой кожух. — Тут я, тут, живой ты мой…

Мальчонка уткнулся отцу в грудь и заплакал — тихо, с иканием, как плачут дети, у которых внутри уже кончился страх и осталась одна усталость.

Милава стояла в трех шагах, в снегу, и смотрела.

Она знала, что будет дальше. Всегда одно и то же. Она видела это столько раз, что могла бы отсчитать вдохи.

Ждан поднял на нее лицо. Счастливое, мокрое, с прилипшими ко лбу волосами.

И пустое.

— Спасибо тебе, добрая женщина, — сказал он вежливо, чуть растерянно — как говорят чужому, что случился рядом в добрый час. — А мы… разве мы знакомы? Ты не видала, откуда я шел-то? Домой бы нам, застудится.

— Вон туда, — Милава показала. — Прямо да налево, к рыбацкой слободе. Ступай. Согрей его молоком с медом.

— И то. Спасибо, добрая. — Он уже отворачивался, уже забыл. — Первушка, глянь, какая тетенька дорогу подсказала. Скажи спасибо.

Мальчик выглянул из отцовского кожуха. Посмотрел на Милаву — прямо, ясно, тем чистым взглядом, что бывает только у детей да у тех, кто чуть не умер.

— Спасибо, тетенька, — сказал он.

И тоже не узнал.

Они ушли в снег — двое, отец и сын, одна темная качающаяся тень на белом. Ждан что-то говорил, Первушка отвечал, оба уже забыли, что был на свете кто-то, кто вывел их друг к другу из темноты и холода.

Милава осталась.

Постояла еще. Снег ложился ей на плечи, на волосы, таял медленно.

Потом наклонилась. У самой плоскодонки, там, где сидел мальчик, валялась в снегу вторая его варежка — парная той, что грела ей руку весь путь. Оборвалась тесемка, обронил в спешке.

Она подняла ее. Отряхнула. Спрятала за пазуху, к сердцу.

В ларчик ляжет. К пуговице, к ленточке, к грошику с дыркой. Еще один, кого нашли. Еще один, кто вернулся домой и не будет ее помнить.

А она — будет.

За всех.

Ведь когда-то, давным-давно, маленькой, она сама потерялась на этом самом торгу. И никто за ней не пришел. Ни один человек не потянул за нить, чтобы вывести ее из темноты.

Вот она и ходит теперь. За тех, за кем некому.

Милава запахнула платок и побрела через белый, гаснущий торг — домой, где ждал ее липовый ларчик и осколок зеркальца, в котором отражалась женщина, которую весь город знал и никто не помнил.

Глаза не переспоришь.

Лицо можно переменить. Усы отпустить, лоб сбрить, щеки нагулять или согнать, документы переписать набело. А глаза — нет. Под них очки точены, и каждая пара стекол — это подпись под своим хозяином, не хуже той, что в паспорте. Соломон Аронович шлифовал линзы полвека, в подвальной мастерской на минской Немиге, где пахло ацетоном и горячим стеклом, и в это верил как в таблицу умножения.

В тот сырой вечер над дверью звякнул колокольчик.

Вошли двое. Впереди — грузный мужчина лет шестидесяти, в добротном пальто, с тростью; за ним, бочком, нотариус Казимир Стефанович, которого весь квартал знал.

— Соломон Аронович! — нотариус сиял. — Чудо, настоящее чудо. Помните пана Ростислава, у которого квартира на Комаровке пустует двадцать лет? Все думали — сгинул. А вот он, Бронислав, брат его родной, объявился! Из Караганды. Приехал вступать в наследство. Только вот беда — очки в дороге погнул, оправу дедовскую. Почините?

Грузный протянул очки.

Соломон Аронович взял их к лампе. Оправа и правда старая, роговая, вещь довоенная — такие он сам когда-то и точил. Но линзы в ней стояли свежие. Фаска по краю блестела остро, без единой царапины, — эти стекла вставили от силы месяц назад. И диоптрии в них были пустяковые, слабенькие, для чтения газеты в старости, не больше.

Он отложил лупу.

— А сами-то вы, — спросил он мягко, — без очков как? Вон, ценник на витрине разберете?

Грузный, не задумавшись, прищурился на дальнюю полку:

— «Оправа детская, четыре рубля». Разберу, чего ж.

Вот тут у оптика похолодело под ложечкой.

Человек, который в этой оправе живет, дальше вытянутой руки без стекол не увидел бы ничего — а этот читает ценник через всю мастерскую. Стекла в очках — для стариковского чтения вблизи; глаза же у гостя — молодые на даль, дальнозоркие ровно наоборот. Стекла и глаза спорили между собой. Так не бывает у живого человека. Так бывает, когда очки надел чужой.

Соломон Аронович не подал виду. Полез в шкаф — в свою картотеку.

Пятьдесят лет он записывал каждого. Карточки, пожелтевшие, перевязанные бечевкой по годам. Он рылся недолго; руки помнили. «Ростислав Я., Комаровка». Вот. Рецепт, выписанный им самим в шестидесятых. И приписка его же рукой: правый глаз — сильная близорукость, левый почти слеп, косой астигматизм, редкость, он такие линзы точил вручную, неделю. Такому человеку без своих очков и порог не переступить.

— А Ростислав, братец ваш, — сказал оптик, будто между делом, перебирая карточки, — он ведь у меня очки заказывал. Помню его. Слепенький был, бедняга, шагу без стекол ступить не мог. У вас, у братьев, глаза-то, поди, схожие? Порода?

— Схожие, схожие, — закивал грузный. — Один в один.

— Один в один, — повторил Соломон Аронович.

И понял все.

Сначала он было подумал на нотариуса — жадный Казимир, квартира лакомая, мало ли. Ложный это оказался поворот; нотариус-то как раз горел от чистой радости, наивный. А вот «братец» знал про Ростислава ровно то, что можно вычитать из бумаг: имя, город, квартиру. Но не знал главного — что настоящий Ростислав был полуслеп. Иначе надел бы толстые стекла, а не эти, для газетки.

Значит, настоящего давно нет. А этот, из Караганды, где-то прознал про пустую квартиру и бесхозное наследство — и пришел его взять. И была еще старуха, Ядвига, соседка с площадки, которая одна помнила Ростислава в лицо и с порога сказала: «Не он». Ядвигу неделю назад нашли под окном. Оступилась, мол. Форточку мыла в октябре.

Оступилась. Как же.

— Оправу починю, — сказал оптик ровно, ссыпая карточки обратно. — Стекла только другие подберу, эти вам не годятся. Зайдите послезавтра.

Грузный смотрел на него в упор. Долго. И — оптик это поймал — покосился на распахнутый шкаф с картотекой, где на каждого жителя квартала лежала его правда, за все пятьдесят лет.

— А чего послезавтра, — сказал «Бронислав» негромко. — Может, я тут подожду. У вас, я гляжу, архив богатый. Всех помните.

— Помню, — сказал Соломон Аронович. — На то и картотека.

Нотариус, добрая душа, ничего не чуял и болтал про метрики. А оптик уже видел, как грузный шагнул в сторону шкафа — будто размять ноги, а на деле к тем карточкам, что уличали его лучше любого свидетеля.

Соломон Аронович снял телефонную трубку с рычага — старый черный аппарат на верстаке.

— Заодно уж, Казимир Стефанович, — сказал он громко и весело, набирая, — я в паспортный стол звякну, там дежурит зять мой, лейтенант. Пусть карточку братика подвезет, для сверки. Порядок есть порядок при наследстве, верно? Он в двух шагах, минута — и здесь.

Зятя-лейтенанта у него не было.

Но диск уже крутился, и «Бронислав» этого не знал. Он замер у шкафа. Потом медленно убрал руку. Лицо у него сделалось серое, как та фаска на новых стеклах.

— Знаете, — сказал он, пятясь к двери, — я, пожалуй, послезавтра. Оправу... не надо.

Колокольчик звякнул. Дверь хлопнула.

Соломон Аронович договорил в трубку — с длинными гудками, которые никто не снял, — про погоду и внуков, положил ее и только тогда сел. Руки чуть ходили. Он посмотрел на очки, оставшиеся на верстаке, — роговая оправа, свежие стекла не по глазам.

— Лицо соврет, — сказал он тихо, в пустую мастерскую. — Даже глаза иной раз соврут. А вот стекла, под них точеные, — те не умеют.

Потом он придвинул телефон и на этот раз набрал по-настоящему: ноль-два.

Ладановых в свете держали за аптекарей.

Обидно, но справедливо — наполовину. Дар у нас был запах. Благовония, дым, отдушка, аромат — назовите как хотите, все одно звучит несерьезно. Стужайловы гнут мороз, Полымевы жгут огонь, Грозовитовы швыряют молнию, а мы... мы хорошо пахнем. На балу от Ладановой пахнет фиалкой, на похоронах — ладаном, вот и весь боевой репертуар. Салонный фокус. Приятно, бесполезно, к дуэли не годится.

Так думали все. Так думала бабка, которая учила меня различать триста оттенков дыма с закрытыми глазами и приговаривала: «Устинья, наш дар — не оружие, наш дар — правда. Люди прячут все, кроме запаха».

Тогда я не поняла. На балу у Стужайловых — поняла.

Меня пригласили. Это уже было оскорблением — приглашение. Помолвка старшей дочери ледяного рода, Английская набережная, зеркальный зал, свечей на тысячу рублей, и среди княжон и наследников — я, Устинья Ладанова, в перешитом матушкином платье, от которого пахло нафталином и бедностью. Позвали не гостьей. Позвали напоказ. Смотрите, мол, докатились какие рода — аптекари в бальном зале.

Я пришла. Дерзость — единственное, что у меня было в достатке.

Зал у Стужайловых холодный по-настоящему: они держат мороз в стенах, чтоб гости чувствовали власть рода кожей. Изо рта пар. По зеркалам ползет наледь — красивая, узорчатая, и наледь эта тает и намерзает по воле хозяев, будто зал дышит стужей. Жених стоял у камина, в котором горел синий, ледяной огонь — фамильная забава. Молодой Стужайлов, бледный, важный, с той пустотой в глазах, что бывает у людей, за которых давно все решено.

А невеста... невеста мне сразу не понравилась. Точнее — не она, а запах вокруг нее.

Это трудно объяснить нормальному человеку, у которого нос — просто нос. Я вошла в зал и через минуту разложила его на слои, как парфюмер раскладывает духи. Морозная сырость — от стен. Воск и мирра — от свечей. Пот под пудрой — от танцующих. Вино, духи, страх (страх пахнет медью и мокрой шерстью), скука, похоть, зависть. Обычный бал. Люди — они пахнут насквозь, что бы ни надели.

И был еще один запах. Тонкий. Горький. Из-под жасминовых духов невесты.

Миндаль.

Горький миндаль там, где ему быть не полагалось.

Я подошла ближе, будто полюбоваться кольцом. Невеста глянула на меня, как на прислугу.

— Ладанова? — она даже фамилию произнесла с сожалением. — Я думала, вас держат для панихид.

— И для помолвок, — сказала я. — Панихида, помолвка — разница небольшая. Все зависит от того, чем поят жениха.

Она замерла на полмгновения. Полмгновения — это много, если умеешь читать. От нее плеснуло тем самым медно-шерстяным страхом, коротко, будто прикрыли дверь.

Значит, я не ошиблась.

Кто-то травил молодого Стужайлова. Медленно, горьким миндалем в вине — тем, что горит синим огнем в камине и никто не различит вкуса. А невеста знала. И, судя по страху, не она была рукой — она была выгодой. Свадьба, вдовство, наследство ледяного рода в чужих ладонях. Старая песня.

Я могла промолчать. Мне-то что до Стужайловых, которые позвали меня, как шута. Уйти, отхлебнуть их дорогого вина, посмеяться про себя.

Но бабка сказала: наш дар — правда. А правда, когда ты один раз ее учуял, начинает жечь ноздри, пока не выпустишь.

Я попросила слова. На помолвке. Незваная аптекарша.

Зал захохотал еще до того, как я открыла рот. Хозяин, старый Стужайлов, поднял бровь так высоко, что она едва не сорвалась со лба.

— Ладанова желает спеть панихиду заранее?

— Желаю показать фокус, — сказала я. — Салонный. Раз уж меня за фокусницу держат.

И выпустила дар.

Три капли. Так это называется у нас в роду — «три капли», хотя никаких капель нет. Просто ты берешь запахи, что человек прячет, и делаешь их видимыми для всех. Не свои ароматы — чужие. Ты вытаскиваешь наружу то, чем пахнет ложь.

Зал наполнился. Сначала — жасмин, слишком много жасмина, приторно. Потом сквозь жасмин пробился горький миндаль — резко, тревожно, так, что дамы поднесли платки к лицам. А потом — и это было мое, только мое умение — я протянула запах ниточкой от невесты через зал, туда, откуда он тянулся на самом деле. К ее духовнику. Тихому человеку в темном, что стоял у колонны и до этой минуты пах ничем — а ничем пахнут только те, кто очень старается.

Миндаль повис над ним облаком.

— Вот, — сказала я в мертвой тишине. — Чем пахнет ваше вино, господа. И чем пахнет тот, кто его готовил.

Человек у колонны рванулся к дверям. Далеко не ушел — ледяной пол Стужайловых по воле хозяина взялся коркой, и беглец растянулся у порога под хруст собственного локтя.

Молодой Стужайлов смотрел на невесту. Невеста — в пол. Синий огонь в камине дрогнул и сел, будто ему тоже стало тошно.

Старый Стужайлов подошел ко мне. Медленно. И поклонился — коротко, скупо, но поклонился глава ледяного рода аптекарше в нафталиновом платье.

— Род Ладановых, — произнес он так, чтоб слышал весь зал, — сегодня спас честь и жизнь моего наследника. Стужайловы такого не забывают.

В зале запахло новым. Уважением. У уважения, кстати, запах простой — как чистый снег после метели.

Я выдохнула. По вискам тек пот — вытащить чужую ложь наружу стоит дороже, чем кажется; неделю потом каждый запах будет резать, как нож, и есть я смогу только пресное. Цена дара. У всех она есть, даже у аптекарей.

Уже в дверях меня догнал молодой Стужайлов.

— Ладанова. Кто ее нанял? Духовника? Она ведь не сама придумала.

Я помолчала. Тот, у колонны, пах не только миндалем. Под миндалем, глубоко, был еще один слой — воск с гербовой печати чужого, могущественного рода. Я узнала этот воск. Его знает весь Петербург.

— Сама — вряд ли, — сказала я. — Но имя вам пока не понравится. Слишком высоко пахнет.

Он побледнел еще сильнее, хотя куда уж.

— Вы скажете?

— Скажу, — я улыбнулась. — За хорошую цену. Аптекари, знаете ли, ничего не делают даром.

На набережной валил снег. Пахло рекой, дымом и — чуть-чуть — той большой игрой, в которую меня только что втянули по самые ноздри.

Бабка была права. Наш дар — правда.

Жаль только, что за правду в этом городе платят кровью.

«Помни» пришел к Семену Ильичу как обычная реклама. Всплыл в телефоне между акцией на творог и напоминанием оплатить счетчики.

«Не дайте себе исчезнуть. Первый месяц бесплатно».

Он хотел смахнуть. Палец уже занес. А потом почему-то вчитался — и не смахнул.

Дело было вот в чем. Люди забывают. Это Семен Ильич знал не по рекламе, а по жизни, по шестидесяти семи прожитым годам. Забывают не со зла. Просто человек постепенно перестает кому-то приходить в голову. Сначала выпадаешь из списка тех, кого зовут на дачу. Потом — из тех, кому первому звонят с новостью. Потом тебя вспоминают, только споткнувшись о твою фотографию, и то на секунду: «а, точно, надо бы...» — и все, снова в туман.

Семен это чувствовал на себе. Кожей.

После развода — а развелись они с Людмилой давно, дочь еще в школу ходила — он как-то съехал на обочину. Не жизни даже, а просто памяти близких. Катя выросла, уехала в областной центр, вышла замуж, родила. Звонила. Первое время — часто. Потом по праздникам. Потом Семен Ильич поймал себя на том, что сам набирает первым, а она отвечает тепло, радостно даже, — но первой не звонит уже, кажется, год. Или два. Кто их считал.

Не потому что не любит. Он это понимал. Просто у нее своя жизнь, полная до краев, и в этой полной жизни для отца на дальней окраине оставался все меньший угол. Естественно. Как остывает чай, если его не подогревать.

Вот «Помни» и подогревал.

Принцип объясняли обтекаемо, но Семен, покопавшись, суть уловил. Сервис не звонил за тебя, не подсовывал дочери напоминалок в лоб. Он работал тоньше — где-то в тех невидимых механизмах, что решают, о ком человек вспомнит, проснувшись; чье лицо всплывет, когда он увидит похожее пальто на улице; кому захочется вдруг, ни с того ни с сего, набрать. Подписка держала тебя в этом потоке. Не давала выпасть. Триста рублей в месяц — и ты остаешься тем, о ком думают сами, без повода.

Дико? Дико.

Семен оформил в тот же вечер. На Катю. Ввел ее номер в графу «получатель памяти», приложил карту, подтвердил. Руки, между прочим, слегка тряслись — от стыда, наверное. Покупать чужую память о себе — есть в этом что-то нищенское. Как милостыню просить, только наоборот.

И знаете что?

Заработало.

Катя позвонила через три дня. Сама. Просто так — рассказать, что внук пошел в бассейн. Потом еще через неделю. Потом стала звонить по воскресеньям, будто по расписанию, только расписания никакого не было, она сама. Семен Ильич расцвел. Он снова стал человеком, о котором помнят. Ставил чайник заранее, к воскресному звонку. Записывал, что рассказать: про соседа, про рыбалку, про то, что помидоры в этом году не задались.

Триста рублей. Копейки за такое.

Беда пришла осенью. Пенсию задержали, потом накрутили за отопление, потом холодильник крякнул и пришлось на новый. Деньги посыпались сквозь пальцы, и Семен, сводя в тетрадке дебет с кредитом, наткнулся на строчку: «Помни», автосписание, 300 р.

Рука сама потянулась отменить.

И замерла.

Потому что отменить — значит выпасть. Снова в туман, на обочину, в тот угол, что все уже. Он сидел над телефоном, наверное, час. Или минут двадцать — время в такие моменты врет. С одной стороны — триста рублей, которых остро не хватало. С другой — воскресные звонки, чайник, помидоры, «пап, а помнишь...».

Было в этом что-то мерзкое, если вдуматься. Он же, по сути, платил за то, чтобы родная дочь его любила. Покупал то, что должно доставаться даром или не доставаться вовсе.

Семен отменил подписку. Резко, зажмурившись, как пластырь сдирают.

И стал ждать, когда его забудут.

Прошло воскресенье. Тишина. Он ставил чайник — не звонила. Уговаривал себя: рано, память по инерции еще держится, растворяется-то не сразу. Прошло второе воскресенье. Тишина в груди отзывалась чем-то холодным, острым, под самыми ребрами. Значит, все. Значит, вот как это выглядит — исчезновение.

В среду телефон зазвонил.

Катя.

— Пап, ты чего пропал? — голос встревоженный, настоящий. — Я тебе в воскресенье звонила, ты не брал, я испугалась. Ты как? Давление мерил?

Семен Ильич стоял с трубкой у окна, за которым синел вечерний двор, зажигались окна в доме напротив, и не мог выговорить ни слова. Потому что в воскресенье он никуда не отлучался. Сидел дома. Просто телефон, старый его телефон, дал сбой, не показал звонок — такое бывало.

Она звонила. Без подписки. Через четыре дня после того, как он все отменил.

— Кать, — сказал он наконец. — А ты... ты сама вспомнила позвонить? Или напомнил кто?

— В смысле кто? — она даже засмеялась. — Пап, ну ты чего. Я про тебя каждый день думаю. Просто... — она замялась, и в этой заминке было больше правды, чем в любых словах, — ...просто закрутишься, руки не доходят набрать. А тут прямо кольнуло: батя чего-то молчит.

Кольнуло. Без всяких трехсот рублей.

Семен Ильич сел на табурет в прихожей. Долго еще говорил с ней, про давление, про новый холодильник, про то, что помидоры не задались. А потом, когда положил трубку, открыл приложение «Помни» — хотел уж совсем удалить, с концами.

И увидел то, чего раньше не замечал.

Вторая вкладка. «Я помню». Не «меня помнят» — а наоборот. Оказалось, подписку можно оформить не только на то, чтобы тебя держали в чужой голове. Можно — на себя. Чтобы кто-то не выпадал из твоей.

«Наиболее частый запрос, — гласила подсказка мелким серым шрифтом, — сохранение памяти об ушедших. Не позволяйте близкому раствориться».

Семен сидел и смотрел на эту строчку.

Вот, значит, как. Люди платили не за то, чтобы их помнили. Это, выходит, нужно было единицам — таким же, как он, брошенным на обочине, покупавшим милостыню наоборот. А по-настоящему сервис держался на других. На тех, кто платил, чтобы помнить самому. Чтобы мать, которой давно нет, не выцветала. Чтобы жена, ушедшая двадцать лет назад, не превращалась в размытое пятно. Люди боялись не столько исчезнуть — сколько потерять.

Любовь, значит, не покупается. А вот память о любви — очень даже. Потому что она-то как раз и растворяется, если не подогревать.

Семен Ильич подумал про Людмилу. Про то, какой она была, когда Кате был год и они втроем ездили на речку, и Людмила смеялась, запрокидывая голову, а он не знал еще, что это все однажды кончится. Он уже с трудом вспоминал этот смех. Стирался смех. Уходил в туман.

Он ввел имя. Людмила. Графа «получатель памяти» — пропустил, ненужная теперь графа. Приложил карту.

Триста рублей в месяц. Чтобы не забыть, как она смеялась.

За окном совсем стемнело, двор налился синевой, кот соседский прошел по карнизу, задрав хвост. Чайник давно остыл. Семен Ильич встал, чтоб поставить заново, — не к звонку уже, просто так, для себя.

Звонить теперь будут сами.

Волос не стриги. Это первое, что говорят ребенку — раньше, чем «не тронь горячее», раньше, чем имя реки. Пусть висит свободно, в косу туго не прячь. Он тебя предупредит.

Тихон стриженых не любил. Стриженый в степи — уже наполовину покойник, только сам еще не знает.

Он вел малую ватагу семнадцатый год кряду — с той самой весны, когда небо однажды загустело и осталось таким навсегда. Поводырь. Так это теперь называлось: человек, который умеет читать сухой день. По волоску конскому на запястье (сплетен вдвое, лежит смирно, а перед бедой встает дыбом, как усы у кота, учуявшего мышь). По деснам, которые начинали ныть и деревенеть. По птицам. Птицы все знали раньше людей и, когда воздух наливался, разом снимались с ковыля и уходили низом, над самой землей, будто их пригибало ладонью.

Сегодня птицы сидели. Значит, пока можно.

Шли впятером. Марфа с мешком проса — менять на соль в Медведицком, за рекой. Двое стариков Кулаковых, брат и сестра, тихие, как их же тени. И мальчонка. Семка.

Мальчонку Тихон брать не хотел.

— Мать померла зимой, — сказала Марфа за него, будто оправдываясь. — Один остался. В Медведицком тетка. Доведи, Тиша. Христом-богом.

Бога Тихон не поминал давно; не помогал ни разу, чего звать. Но кивнул. За горсть соли и кивнул бы дважды.

Они шли балкой — оврагом, поросшим лохматой полынью, — потому что низом всегда ходят, низом сполох реже берет. Наверху, по гриве, стояла старая линия. Опоры. Железные великаны в три обхвата, ноги врозь, руки раскинуты — раньше держали провода, теперь держат небо. Провода давно опали, свернулись в траве рыжими змеями, и на них никто не наступал даже спьяну. «Поле игл» — так звали эту гриву. Сполох любил ее больше матери. Придет сухой день — и лупит, лупит в железо, час за часом, и трава под опорами выжжена начисто, черная, будто там жарили быка.

Мимо поля игл шли молча. Быстро. Не глядя вверх.

В полдень остановились у ручья. Марфа развязала узел, разложила хлеб — темный, с лебедой, на дровяном духу печенный, потому что печи топят только деревом да кизяком; уголь копать в старых ямах никто не рвется, там железо, там смерть. Тихон отломил кусок, жевал долго, глядя на свое запястье. Волосок лежал. Десны молчали.

И тут он увидел.

У Семки на поясе, под рубахой, топорщилось что-то. Твердое, длинное. Не хлеб.

— Покажи, — сказал Тихон.

Мальчонка вжался в берег, как суслик.

— Покажи, кому говорю.

Семка достал. Медленно, будто из груди вынимал. Нож. Настоящий, кованый, с почернелым лезвием и рукоятью, обмотанной кожаным ремешком. Из тех, что делали до. Хорошая сталь. Мертвая сталь.

Старики отшатнулись разом, будто мальчонка вынул гадюку. Марфа охнула в ладонь.

— Отцовский, — сказал Семка. Тихо, но твердо, и подбородок задрал. — Он с ним ходил. Мне оставил. Больше ничего не оставил, только его.

Тихон закрыл глаза. Открыл.

— Брось, — сказал.

— Не брошу.

— Брось в ручей. Вода железо примет, вода не боится.

— Не брошу! — крикнул мальчонка, и голос дал петуха, сорвался. — Это все, что от него! Ты понимаешь? Все!

Понимал. Еще как понимал.

У Тихона у самого была ложка. Одна ложка, оловянная, гнутая, — материна. Он таскал ее семнадцать лет, зашитую в подкладку тулупа, у самой поясницы. Ни разу не доставал есть. Просто носил. Металл маленький, думал, много ли беды от ложки. Врал себе, как всякий, кто носит запретное близко к телу.

Врал. Пока не увидел на чужом мальчишке свое же упрямство — и не понял, до чего оно уродливо со стороны.

— Идем, — сказал он вместо ответа. — До темна надо реку перейти.

Семка сунул нож обратно. Тихон промолчал. Зря промолчал.

За полем игл балка кончалась. Дальше — открытое: пологий подъем к переправе, версты полторы голой степи, ни оврага, ни куста. Тихон это место ненавидел. Тут прятаться некуда. Тут ты сам себе опора.

Они поднялись до середины склона, когда заныли десны.

Сначала легко — будто песку в рот набрал. Потом сильнее. Тихон вскинул руку.

Волосок стоял.

Стоял торчком, дрожал, и волосы на голове у всех поплыли вверх, потянулись к небу, будто их снизу вверх причесывала невидимая рука. У Марфы коса выбилась и распушилась венцом. У стариков седые пряди встали дыбом. Небо над гривой загустело, посерело, налилось — и в этой серости, далеко еще, но идя к ним, поплыл сухой запах. Как паленый волос. Как гроза, у которой вынули дождь.

— Лечь! — заорал Тихон. — Всем лечь! Ниже травы!

Попадали. Вжались. Тихон рвал с себя тулуп — доставать ложку, кинуть подальше, — руки не слушались, десны ломило до слез.

— Семка! Нож! Кинь нож! Кинь, слышишь!

— Нет!

— Кинь, он тебя убьет! Убьет и нас всех! Мы рядом!

Мальчонка лежал, зажав нож обеими руками у груди, и мотал головой, и плакал — беззвучно, страшно, как плачут дети, у которых отнимают последнее.

В воздухе запело. Тонко, на одной ноте, будто кто-то провел мокрым пальцем по краю стакана — по всему небу разом. На опорах, там, наверху, зажегся лисий огонь: бледные синие языки поползли по железу, облизали руки великанов, закапали с пальцев.

Времени не было. Совсем.

Тихон дополз до мальчишки, навалился, вырвал нож — Семка вцепился, кусался, но семилетние пальцы против взрослых слабы — и, привстав на колено на голом склоне, размахнулся и швырнул. Далеко. К опорам. К полю игл. Туда, где железо звало железо.

И упал лицом в ковыль.

Сполох ударил.

Не туда, куда летел нож, — нож еще был в воздухе. Ударил в ближнюю опору, в того великана, что стоял к ним лицом. Свет был белый и без звука — звук пришел после, догнал, ударил в грудь, вышиб дух. Земля дернулась. Запахло гарью и чем-то сладким, тошным.

Потом — тихо.

Тихон поднял голову. Опора чадила. Трава под ней занялась и тут же гасла на сырой земле. Нож лежал где-то там, в черном, — не найти, да и не надо.

Все были живы. Марфа хватала воздух ртом. Старики держались друг за друга. Семка лежал, уткнувшись в землю, и плечи у него ходили ходуном.

Десны отпускали. Волосок на запястье опадал, ложился смирно.

Прошло.

Тихон подполз к мальчишке. Хотел сказать — что? Что жив? Что отец бы простил? Что железо не память, память вот тут, внутри, ее сполоху не достать? Все слова были плоские, как та жестянка, что он таскал у поясницы.

Вместо слов он расстегнул тулуп. Вспорол подкладку ногтем. Достал ложку — гнутую, тусклую, материну. Семнадцать лет.

И вложил Семке в ладонь.

— На, — сказал. — Тоже отнесем воде. Вместе. Чтоб не одному тебе.

Мальчонка глянул — зареванный, злой, не понимающий. Потом на ложку. Потом снова на Тихона.

До реки дошли уже в сумерках, когда воздух отсырел и стал безопасен, мягок, добр. Медведица текла черная и спокойная. За ней, на том берегу, теплились окошки Медведицкого — желтые, живые, дровяным светом.

Тихон подвел мальчишку к воде. Они присели рядом на корточки.

— Кидай, — сказал Тихон.

Семка размахнулся и бросил ложку. Плюхнуло тихо. Круги пошли и разошлись.

Тихон ждал, что станет легче. Не стало. Стало пусто — там, у поясницы, где семнадцать лет лежало теплое от тела железо. Но пустоту, оказывается, тоже можно нести. Даже удобнее, чем то, что убивает.

— Тетка твоя, — сказал он, кивая на огоньки, — небось стол накрыла. Пойдем. Там соль. Там хлеб. Там крыша дерновая, добрая, без гвоздя единого.

Семка встал. Волосы у него уже отросли до плеч — мать не успела остричь, а теперь и слава богу. Пусть висят. Пусть предупреждают.

Они пошли к переправе, двое, налегке. Без железа. Без прошлого в кармане. С одним только — что впереди огоньки, и они не гаснут.

А горчинка... что горчинка. К ней в степи привыкают раньше, чем к соли.

Дверь на чердак поддавалась туго.

Старый фрунзенский дом, наш, дедов, — я приехал разбирать после него вещи. Полез за какими-то лыжами, которые дед хранил зачем-то в этой жаре у подножия гор. Толкнул чердачную дверь плечом — заскрипела, будто ее с войны не трогали.

За дверью — лестница. Деревянная, вниз. Хотя чердак, по всякой логике, должен быть вверх.

Я спустился.

И вышел не в подъезд. Вышел на улицу — теплую, вечернюю, с запахом, от которого закружилась голова. Цвел урюк. Весь двор, вся улица — в бело-розовом дыму, лепестки сыпались под ноги, и горы на горизонте, Ала-Тоо, стояли еще в снегу, розовые от заката. Ранняя весна. И год — по всему видать — не мой. Машины не те, вывески не те, люди одеты не так.

Я шел наугад и вышел к трехэтажному зданию за забором. Окна светились. А под окнами, на утоптанной площадке, стояли мужчины.

Много. Десятка два. Задирали головы и кричали наверх.

— Гуля-а-а! Как ты?!

— Три двести! Три двести, слышишь?! Сын!

— Скажи ей, пусть ест! Я урюк принес, передал через нянечку!

Роддом. Ну конечно. Мужиков внутрь не пускали — вот они и толклись под окнами, задрав головы, перекрикиваясь с женами через форточки третьего этажа. Кто-то писал записки, заворачивал в них что-то тяжелое — гайку, камешек, — и метал наверх, в открытую форточку. Не долетало. Падало обратно. Смеялись, поднимали, метали снова.

Я стоял в сторонке. Смотреть на это можно было бесконечно — столько на этой площадке было надежды, страха и дурацкого мужского счастья, что и словами не взять.

Рядом переминался парень — совсем молодой, лет двадцати, в кепке, в стоптанных туфлях. Держал записку и не знал, как забросить.

— Не долетает, — сказал он мне жалобно. — Третий этаж же. Рука не та.

— Давай сюда, — говорю.

Я, вообще-то, работаю на «скорой». Фельдшер. Руки набиты не камешки метать, но глазомер есть. Взял его гайку, обмотал запиской, прикинул форточку, ветер, дугу — и бросил. Влетело. С первого раза, в самую щель. Парень аж подпрыгнул:

— Попал! Брат, попал!

В форточке показалось лицо — молодая, бледная, счастливая. Что-то крикнула вниз. Парень заорал в ответ, я не разобрал что, — но и не надо. Все было понятно и так.

Мы разговорились. Его звали Аскар. Жена рожала первого, уже сутки, он тут третьи сутки, домой не ходил, спал на лавке. Урюк вон нарвал во дворе — витамины. Он совал мне этот урюк, зеленый еще, кислющий, и я ел, чтобы не обижать.

Стемнело. Народ поредел. Кто-то ушел спать, кто-то дежурил дальше. Ворота в роддом заперли на ночь — тяжелые, железные, на цепь.

И вот тогда к ним подъехало такси.

«Волга» с шашечками, из нее — водитель, а с заднего сиденья пытается вылезти женщина. Пытается — и не может. Держится за живот, стонет. Немолодая уже, лет под сорок, и по тому, как она дышит, я сразу понял: не «скоро». А уже.

Водитель заметался, забарабанил в ворота:

— Открывайте! Рожает! Открывайте, слышь!

Ворота заперты. За ними — темный двор, окна далеко. Ни души. Пока добудятся, пока найдут ключ, пока разберутся.

А времени нет. Я это по ее дыханию слышал — счет пошел на минуты.

Вот тут во мне все и включилось. Двадцать лет на «скорой», роды в лифте, роды в машине, роды в поле — принимал всякие. Тело само знает, что делать, раньше головы.

— Женщину на заднее сиденье, лежа, — командую водителю. — Быстро. Куртку под таз. Аскар — беги вдоль забора, ищи сторожа, стучи в любое окно, зови акушерку, кричи «роды у ворот». Бегом!

Аскар рванул так, что кепка слетела.

Женщину я уложил в машину. Свет — от плафона да от фар встречной, что притормозила. Я мыл руки тем, что было, — водой из фляги таксиста, поливал спиртом из его же аптечки. Говорил с ней спокойно, ровно, как всегда говорю: дышите, не тужьтесь пока, я рядом, все хорошо, все правильно. Она смотрела на меня дикими глазами и вцепилась в мою руку так, что синяки потом.

Потуга. Еще. Я принимал головку, придерживал, поворачивал плечики — все, как тысячу раз, только сердце колотилось, будто первый.

И он закричал.

Мокрый, красный, злой — закричал на всю улицу, на весь спящий Фрунзе, на цветущий урюк и на снежные горы. Живой.

Я обтер его пеленкой из чьей-то сумки, положил матери на грудь. Она плакала и смеялась, и водитель плакал, здоровенный дядька, и вытирал лицо кепкой.

Тут и ворота загремели. Аскар добудился — прибежали сторож, потом акушерка в накинутом халате, потом еще кто-то с фонарем. Забрали мать с ребенком, засуетились, закудахтали. Акушерка на меня глянула — цепко, профессионально:

— Кто пуповину? Вы?

— Я.

— Правильно все. Медик?

— Фельдшер.

— Оно и видно, — сказала она. — Спасибо. Успел ты, парень. Еще бы чуть — и в машине бы одни остались.

Их увели. Двор опустел. Аскар прибежал обратно, запыхавшийся, с выпученными глазами:

— Родила?! Кто?! Не моя?!

— Не твоя, — засмеялся я. — Твоя еще старается. Иди под окно, жди.

Он пошел. А я сел на лавку — ту самую, где он ночевал, — и меня наконец затрясло. Отходняк. Всегда так после тяжелого: пока делаешь — камень, а сделал — трясет.

Сидел, смотрел на светящиеся окна роддома. Где-то там уже спал новый человек, которого я вытащил на свет у запертых ворот, под цветущим урюком, в году, в котором меня еще не было. И думал глупую мысль: а ведь дома, в моем веке, я бы вызвал бригаду, и приборы, и все было бы правильно и быстро. Но не было бы вот этого — форточек, записок, гаек в бумажке, мужиков, что орут наверх и метят камешком в щель, потому что иначе до самого главного человека не докричаться.

Лепесток урюка сел мне на рукав. Я его не стал стряхивать.

Потом встал. Пошел искать ту улицу, где цвел урюк гуще всего, — оттуда я вышел. Нашел дом, лестницу, дверь. Толкнул — поддалась туго, будто ее с войны не трогали.

За ней был чердак. Мой. Лыжи деда. И жара у подножия гор в моем собственном веке.

Я спустился в квартиру. На рукаве рубашки лежал лепесток урюка.

А в моем городе урюк отцвел еще месяц назад.

Вино не умеет прибавлять себе лет.

Человек прибавит — и глазом не моргнет. А вино нет: сколько ему налито, столько и есть, и весь свой век оно выкладывает тому, кто умеет слушать. Осадком. Цветом на просвет. Тем, как ложится по стенке бокала и как медленно стекает обратно.

Ашот Вартанович сорок лет ходил по массандровским подвалам с керосиновой лампой — электричество он не любил, говорил, лампа честнее показывает вино. Знал каждую бутыль коллекции в лицо. По пыли на плечиках, по тому, как легла восковая капля, по глубине, на которую ушел в горлышко старый корок.

В тот вечер в дегустационном зале собрались чужие.

Приехал покупатель — не наш, из тех, что говорят через переводчика и щелкают золотыми зажигалками. Заместитель директора, Эдуард Ильич, молодой, гладкий, при галстуке, суетился вокруг него, как половой. На столе, на бархате, лежала она — бутыль муската, урожая тысяча девятисотого. Царская. Из тех, что старик Пантелей стерег в дальнем нефе как зеницу ока.

Пантелея неделю как схоронили. Оступился, говорят, на подвальной лестнице, в темноте. Шею. Ашот Вартанович на похоронах молчал и думал: за сорок лет Пантелей ту лестницу прошел бы с завязанными глазами.

— Ашот Вартанович, — пропел Эдуард Ильич. — Вы у нас старейшина. Засвидетельствуйте гостю подлинность. Открываем?

Открыли.

Старый винодел взял штопор сам. Ввел косо, потянул.

Корок.

Вот тут и екнуло у него под ребрами — мерзко, холодно. Корок вышел чистый. Понимаете — чистый. Век в горлышке — это век в темноте, во влаге; пробка за сто лет пропитывается вином на две трети, чернеет, крошится, срастается со стеклом. А этот вышел цельным, и промок едва на палец. Молодой корок. Года три ему, ну пять.

Ашот Вартанович налил на дно бокала. Поднял к лампе.

Цвет был хорош. Слишком хорош. Настоящий мускат столетней выдержки к этим годам выцветает в старое золото, в чайную темень, а этот играл янтарем, будто ему лет двадцать от силы. И уровень в бутыли стоял высоко, под самое плечико. За сто лет через любую пробку уходит вино — на палец, на два. Тут не ушло ничего.

Он покачал бокал. Осадок поднялся ровным облачком и осел быстро.

Вот это его и добило.

Старое вино роняет осадок коркой — плотной, приросшей к стеклу, ее так просто не взбаламутишь. А тут осадок гулял свободно, как в молодом, будто бутыль недавно взбалтывали и переливали. Переливали. Из большого объема разлили по старым бутылям молодое крепленое, подкрасили, подсунули настоящий воск со старых голов.

— Ну как? — Эдуард Ильич улыбался, но пальцы у него на бархате чуть подрагивали.

Ашот Вартанович не спешил.

Сначала он подумал на гостя — мало ли, привез свое, подменил. Потом на ночного сторожа, вечно пьяного Гаврилу, — у того ключи. Ложный это был след. Ключи от коллекционного нефа висели в одном месте, и брал их один человек: тот, кто отвечал за подлинность. Тот, кто сейчас улыбался.

Пантелей, стало быть, заметил. Старик ходил по нефам с лампой, как и он сам, и однажды увидел, что бутыли не так стоят. Виноделы кладут коллекцию этикеткой вниз — чтоб не пылилась надпись, чтоб осадок собирался в одном месте. А кто-то доставал их, подменял и ставил обратно этикеткой вверх. По этому знаку Пантелей и понял. И потому оступился на лестнице, которую знал наизусть.

— Подлинная, — сказал вдруг Ашот Вартанович и отставил бокал. — Век чувствуется.

Эдуард Ильич выдохнул. Гость закивал.

— Только, — старик поднялся, — я вам, Эдуард Ильич, из дальнего нефа принесу пару к ней. Пантелей Данилыч там держал сестру этой бутыли, из того же розлива. Гость обрадуется. Посветите мне, лампа-то одна.

Они спустились вдвоем.

Подвал дышал холодом и вековой плесенью — сладкой, винной, ни на что не похожей. Лампа мотала тени по сводам. Ашот Вартанович шел впереди, между стеллажами, и слышал за спиной дыхание молодого.

— Пантелей тут упал, — сказал он, не оборачиваясь, у самой лестницы. — Странно упал. Он эти ступени наизусть знал.

— Темно было, — быстро сказал Эдуард Ильич. И сделал шаг ближе.

— Темно, — согласился старик. — А вы вот и лампу не взяли, когда сюда пошли тогда. Гаврила видел вас без лампы. В ту ночь.

За спиной стало очень тихо. Только капало где-то с потолка в бочку — кап. Кап.

Ашот Вартанович обернулся. Молодой стоял близко, у самого края лестницы, — и в руке у него уже не было той приторной улыбки, а было понимание, что старик все сказал вслух.

— Вы бутыли этикеткой вверх поставили, — тихо сказал винодел. — Пантелей по этому знаку и вычислил. Я — тоже. А наверху, Эдуард Ильич, сидит гость и двое из нашей охраны, и я им уже шепнул, чтоб через десять минут спускались, если я один не поднимусь. Так что лестницу вы мне сейчас уступите.

Блеф. Никому он ничего не шептал.

Но молодой этого не знал. Он попятился, оступился на той самой ступени — не насмерть, просто сел на нее, нелепо, и закрыл лицо рукой. А сверху уже слышались шаги: гость, заскучав, шел смотреть подвал, и охрана с ним.

Ашот Вартанович поднялся первым.

В зале он взял ту, поддельную, бутыль за горло и поставил на свет лампы — этикеткой вниз, как положено.

— Вино не умеет прибавлять себе лет, — сказал он гостю через переводчика. — А человек — сколько угодно. В этом вся разница между нами и ними.

В ботаническом саду я сторожил тропическую оранжерею. Большой стеклянный ангар на окраине Нижнего, за трамвайным кольцом; зимой там теплее, чем у меня дома. Работа непыльная. Обойти три зала, глянуть на котел в подвале, записать температуру в тетрадку, согнать кота Пальмиру с фикуса — она любит спать в развилке ветвей, дрянь такая, — и все. Сиди до утра, пей чай.

Я и сидел.

Заступил я в ноябре, а история эта началась, наверное, в феврале — когда за стеклом уже полное безобразие, минус двадцать и метель, а внутри пахнет мокрой землей и цветет какая-то дрянь, которой по всем календарям цвести не положено. Ботаники объясняли: искусственный день, лампы, режим. Я кивал. Я в этом не смыслю, я по электрической части.

Пальма стояла в дальнем углу второго зала. Финиковая, старая, чуть не с потолок. И вот однажды в обходе я тронул под ней землю — просто так, машинально, — и отдернул руку.

Мокрая.

Не то чтобы это чудо. Днем поливальщица ходит, Люба, могла и полить. Но было три часа ночи, а земля не просто влажная — теплая. Парная. Как будто ее лили не час назад, а вот только что, теплой водой из чайника. От нее поднимался еле заметный пар, я его в свете фонарика видел; тонкая такая струйка, и тут же таяла.

Я пожал плечами и пошел дальше. Мало ли. Трубы под полом, отопление, конденсат — тысяча причин.

На следующую ночь я специально подошел к пальме сразу, как заступил. Сухо. Ну вот, сказал я себе, показалось. Обошел залы, попил чаю, часа в три опять двинулся мимо — и земля снова была мокрая и теплая. За те три часа, что я торчал в сторожке в двадцати метрах, никто в оранжерею не входил. Дверь одна, она пищит, я бы услышал.

В ту ночь я стоял над этой пальмой минут пять. Или десять. Кто их считал. И вот что странно: мокрое пятно было идеально круглым, ровно под кроной, будто кто-то держал лейку по центру и лил аккуратно, не расплескивая. Так поливает человек, который любит именно это растение. Который знает его.

Я не любитель совать нос. Но тут заело.

Стал приходить пораньше, до сменщика, расспрашивать. Люба сказала: да, финик у нас тут с семидесятых, его еще Зинаида Матвеевна сажала косточкой, лаборантка старая. «А где она?» — спрашиваю. Люба посмотрела на меня как на дурачка. «Так померла давно. Я ее и не застала. Мне тетки рассказывали — она тут все сорок лет проработала, за пальмой своей ходила, как за ребенком. Говорят, все грозилась: помру — а поливать кто будет?»

Вот тут у меня под ребрами и завозился этот мерзкий холодок.

Я мужик не суеверный. Я себе сразу сказал: трубы. Конденсат. Где-то капает, скапливается, испаряется от котла — вот тебе и «теплый пар». Логично же. Я даже вызвал напарника-слесаря, Генку, мы с ним вскрыли лючок в полу возле пальмы, полезли смотреть. И знаете что? Там сухо. Труба идет в трех метрах в стороне, к другому залу. Под пальмой — ничего. Просто грунт на бетоне, в горшке-кадке размером с ванну.

Генка почесал репу и говорит: «Слушай, а можт, кот воду где расплескивает». Ага. Кот с лейкой. Умный.

Мы посмеялись. А ночью я снова остался один.

И вот тут я сделал глупость. Взял из подсобки старую алюминиевую лейку — она там пылилась годами, литров на пять, — налил воды и поставил рядом с пальмой. Не знаю зачем. Наверное, хотел проверить дурацкую мысль: если кто-то ходит поливать, пусть пользуется, что дают. Смешно. Стыдно даже.

Поставил и ушел в сторожку. Сидел, не спал, слушал. Оранжерея ночью не молчит: капает, потрескивает, где-то шуршит листвой Пальмира. Один раз мне показалось — шаги. Мягкие, шаркающие, будто в тапках по влажному полу. Я вылетел с фонарем — никого. Только кошка сидит на дорожке и смотрит в дальний угол, туда, к финику. Уши торчком. Хвост как палка.

Я пошел к пальме.

Земля была мокрая. Теплая. Круглое пятно.

А лейка — стояла пустая. Вся вода из нее ушла. Пять литров.

Вот тут бы и закончить: наутро я все рассказал ботаникам, те покивали, объяснили мне про капиллярный подсос, про температуру грунта, про то, что старая алюминиевая лейка могла дать течь по шву — и вода, мол, вытекла на пол, а я в темноте не разглядел. И знаете, я почти поверил. Правда почти. Течь по шву — это же реально. Я даже нашел в интернете, что так бывает.

Одно только не сходится.

Когда я утром забирал лейку, на ее алюминиевом боку, запотевшем от тепла, был след. Отпечаток ладони. Маленькой, женской, с растопыренными пальцами — будто кто-то взял лейку сбоку, наклонил и лил. Я приложил свою руку — моя больше на две фаланги. Люба в тот день была выходная, она в оранжерею не заходила. А Пальмира, как вы понимаете, ладоней не имеет.

Я ту лейку вытер. Долго тер рукавом, пока след не сошел.

С той ночи я под пальму больше не заглядываю. Дохожу до второго зала, разворачиваюсь и иду обратно. Пусть себе растет. Кто-то до меня за ней уже приглядывает — и, честно говоря, у нее это выходит лучше, чем у Любы. Финик в этом году, говорят, впервые за двадцать лет завязал плоды.

Я рад за него. Правда рад.

Просто чай теперь пью спиной к залу.

Ночной эфир — это долгий разговор с темнотой. Обычно она молчит и только дышит статикой в паузах. Но иногда темнота берет и отвечает. Вот тогда и начинается то, ради чего я, наверное, до сих пор не ушел с этой работы.

Аркадий. Так меня зовут, так и представляюсь в микрофон каждую ночь уже двенадцать лет. Веду смену «После полуночи» на маленькой калининградской волне — той, что днем крутят в такси, а ночью слушают бессонные, влюбленные и совсем уж одинокие, которым больше не с кем даже поругаться.

Студия наша — две комнатки на верхнем этаже старого немецкого дома, недалеко от Эстакадного моста. За окном, если протереть стекло от вечной балтийской измороси, виден силуэт Кафедрального собора на острове — того самого, у стены которого лежит философ, учивший про звездное небо над нами и закон внутри нас. Ночью небо над Калининградом обычно не звездное. Ночью тут дождь. Брусчатка блестит, как рыбья чешуя, и единственный фонарь качается на ветру с залива, будто кто-то невидимый толкает его — туда, сюда, туда.

Я люблю это время. Кофе из железной банки — растворимый, дрянь, но горячий. Пепельница. Стопка бумажных заявок. Пульт, зеленые огоньки которого в темноте похожи на глаза доброго зверя.

Он позвонил в первый раз в среду. Ровно в три.

— Аркадий, — сказал голос. Ровный. Будто заранее отмеренный по линейке. — У меня для вас загадка. Разгадаете — узнаете имя.

Я решил, розыгрыш. Пьяный студент, мало ли. Пусти в прямой эфир — станет тихо, они всегда трусят у настоящего микрофона. Я и пустил.

Он прочитал четыре строки. Бессмыслица: цифры, буквы, что-то про рыбака и про прилив. А в конце добавил спокойно: «Знак мой — круг, перечеркнутый крестом. Запомните».

И повесил трубку.

Я посмеялся в эфир. Пошутил про ночных философов. Поставил песню по заявке — какая-то девушка просила Сплин, для того, кто не позвонит. «Мое сердце».

Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло.

Утром в новостях сказали: у гаражей на окраине нашли мужчину. Рыбака. Прилив к утру подмыл берег.

Я убедил себя, что совпадение. В городе люди умирают каждую ночь, а рыбаков у нас пол-Калининграда.

Он позвонил снова через неделю. Ровно в три.

В этот раз я записал загадку на бумажку и не пустил в эфир — сидел, крутил в руках карандаш, слушал. Голос был тот же. Он сказал: «Вы не разгадали прошлую. Значит, вина на вас. Немного, но есть».

А потом произнес фразу, от которой у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Человек — самая интересная дичь, Аркадий. И самая скучная. Пока не побежит.

Я позвонил в милицию. Дежурный записал, зевнул, обещал «передать». Кому передать в четыре утра, я так и не понял.

Он звонил еще. Не каждую ночь — когда хотел. Приучал меня ждать три часа, как собаку приучают к миске. Иногда молчал в трубку, и я слышал за его дыханием дождь. Тот же дождь, что за моим окном. Один на весь город.

Загадки я перестал понимать. Одну, впрочем, разгадал — там читалось имя улицы. Утром на той улице нашли женщину. С тех пор я загадки больше не разгадывал. Малодушие, да. Но пока я не знаю имени — я как будто не виноват. Так я себе говорил.

Сегодня среда.

Три часа ночи. Дождь. Фонарь мотается за окном. Я поставил длинную песню, чтоб отдышаться, и в это время загорелась вторая линия. Не городская — внутренняя. Та, по которой звонят только из здания. Со второго этажа, из технической, где ночью сидит охранник Толик.

Я снял трубку.

— Толик?

Тишина. Дождь. Дыхание.

— Аркадий, — сказал ровный голос. — Я разгадал вашу загадку. Вы каждую ночь тут один. Совсем один. Толик, кстати, больше не спустится.

Я повернулся к двери студии. За матовым стеклом, в коридоре, где всю ночь горит холодная лампа, кто-то стоял. Темный, спокойный. И медленно чертил пальцем по стеклу — круг. А потом через него — крест.

Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло, — пело из динамиков, на весь пустой этаж, на весь спящий город.

Микрофон был включен. Красный огонек горел ровно и терпеливо. Я в прямом эфире.

Значит, вы это тоже слышите.

Пожалуйста. Кто-нибудь. Приезжайте.